В тот же вечер в половине девятого Тео услышал стук в дверь. Он был в кухне и заправлял к ужину салат, осторожно смешивая в нужных пропорциях оливковое масло и винный уксус. Тео собирался поесть, как обычно по вечерам, отнеся поднос в кабинет, — накрытый чистой салфеткой, тот уже стоял в ожидании на кухонном столе. Баранья отбивная лежала на противне. Кларет был откупорен часом раньше, и Тео налил первый стакан, собираясь выпить его во время приготовления ужина. Он выполнял знакомые движения без воодушевления, почти автоматически. Просто ему надо поесть. Он и раньше всегда сам занимался приготовлением салата. Но теперь, даже когда его руки были заняты знакомым делом, разум подсказывал, что все это не имеет никакого значения.

Он задернул шторы на стеклянных дверях, ведущих в патио, не столько для того, чтобы сохранить уединенность — это едва ли было необходимо, — сколько потому, что не любил пускать в дом ночь. Если не считать негромких звуков, которые издавал он сам, его окружала полная тишина, а пустота этажей ощущалась физической тяжестью. В тот момент, когда он поднес стакан к губам, он и услышал стук — тихий, но настойчивый. За первым легким ударом по стеклу тут же последовали три других, отчетливые, как сигнал. Он раздвинул шторы и с трудом различил очертания лица, почти прижатого к стеклу. Темного лица. Тео скорее догадался, чем увидел, что это была Мириам. Он отодвинул две щеколды, отпер дверь, и женщина немедленно скользнула внутрь.

Не тратя время на приветствия, она спросила:

— Вы один?

— Да. Что такое? Что случилось?

— Они схватили Гаскойна. Мы скрываемся. Вы нужны Джулиан. Ей самой трудно прийти, поэтому она послала меня.

Тео сам удивился, что смог противопоставить ее волнению, ее едва подавленному ужасу такое спокойствие. Но с другой стороны, этот визит, хоть и непредвиденный, стал всего лишь естественной кульминацией того беспокойства, которое нарастало всю неделю. Он знал: что-то обязательно случится и от него потребуется нечто экстраординарное. Вот за ним и пришли.

Тео не ответил, и Мириам добавила:

— Вы сказали Джулиан, что придете, если понадобитесь ей. Вы ей нужны сейчас.

— Где они?

Она секунду помедлила, как будто даже теперь размышляла, стоит ли говорить ему, потом произнесла:

— В часовне в Уидфорде, близ Суинбрука. У нас есть машина Ролфа, но ГПБ наверняка известен номер. Нам нужны вы и ваша машина. Мы должны скрыться, прежде чем Гаскойн заговорит и выдаст им имена.

Ни он, ни она не сомневались, что Гаскойн заговорит. Для этого не потребуется даже такое жестокое испытание, как физическая пытка. У ГПБ есть необходимые наркотики, а также опыт и безжалостность, чтобы их применить.

— Как вы добрались сюда? — спросил Тео.

Мириам раздраженно ответила:

— На велосипеде. Я оставила его у вашей задней калитки. Она была заперта, но, на мое счастье, ваш сосед выставил мусорный бачок. Я перелезла через забор. Послушайте, времени на еду нет. Возьмите с собой то, что под рукой. У нас есть немного хлеба, сыр, несколько банок консервов. Где ваша машина?

— В гараже недалеко от Пьюси-лейн. Я возьму пальто. За шкафом висит сумка. Кладовая вон там. Посмотрите, что можно взять из еды. Закупорьте и прихватите с собой бутылку вина.

Тео отправился наверх за своим теплым пальто и, поднявшись еще на один пролет, зашел в комнатку в задней части дома и положил свой дневник в большой внутренний карман. Сделал он это почти инстинктивно; если бы его спросили, он едва ли смог бы объяснить свой поступок даже самому себе. Никаких особых улик в дневнике не было, уж об этом он позаботился. У него не было предчувствия, что он покидает ту жизнь, которую день за днем отражал в дневнике и которая протекала в этом пустом доме, больше чем на несколько часов. Но даже если этому путешествию и суждено было стать началом одиссеи, у него имелись более полезные, более ценные, более важные талисманы, которые он мог бы захватить с собой.

Последний призыв Мириам поторопиться был излишним. Тео и сам знал, что времени осталось мало. Если он намерен добраться до членов группы, чтобы обсудить с ними, как использовать свое влияние на Ксана, более того, если он намерен увидеться с Джулиан до ее ареста, надо отправляться в путь, не медля ни секунды. Стоит ГПБ узнать, что члены группы сбежали, как они переключат свое внимание на него. Регистрационный номер его машины внесен в списки. Оставленный на столе ужин — и даже выброшенный в мусорный бак — достаточное доказательство того, что он уехал в спешке. Охваченный желанием побыстрее добраться до Джулиан, он почти не думал о своей собственной безопасности. Он все еще экс-консультант Совета. Один-единственный человек в Британии обладает абсолютной властью, абсолютным авторитетом и абсолютным контролем, и он — кузен этого человека. Даже Государственная полиция безопасности не может помешать ему увидеться с Ксаном. Но она может помешать ему добраться до Джулиан — это по крайней мере в ее силах.

Мириам с большой хозяйственной сумкой в руках ждала Тео у парадной двери. Он открыл ее, но Мириам сделала ему знак не выходить, прижала голову к дверному косяку и быстро посмотрела по сторонам.

— Похоже, все тихо, — сказала она.

Должно быть, недавно прошел дождь. Воздух был свежий, ночь — очень темная. Уличные фонари бросали тусклый свет на серые камни и усеянные каплями дождя крыши автомобилей на стоянках. Шторы в окнах домов по обеим сторонам улицы были задернуты, за исключением одного окна, из которого падал квадратик света, — он видел движущиеся головы, слышал слабые звуки музыки. Затем кто-то в комнате усилил громкость, и вдруг над серой улицей полились пронзительно-сладкие, сливающиеся воедино голоса — тенор, бас и два сопрано. Исполнялся квартет, конечно же, Моцарта, хотя он не мог вспомнить, из какой оперы. В охватившем Тео на какой-то миг чувстве ностальгии и сожаления эти звуки перенесли его вновь на ту улицу, где он впервые побывал студентом тридцать лет назад, к друзьям, которые снимали здесь комнаты, к воспоминаниям об открытых в летнюю ночь окнах и о звенящих молодых голосах, к музыке и смеху.

Никаких признаков любопытных глаз, никаких признаков жизни, лишь один этот всплеск восхитительных звуков. Тео с Мириам быстро и тихо прошли тридцать ярдов по Пьюси-стрит, опустив головы, в полном молчании, словно даже шепот или тяжелые шаги могли пробудить на улице шумную жизнь. Они свернули на Пьюси-лейн, и Мириам ждала, все еще молча, пока он отпирал гараж и заводил машину. Он открыл дверцу, и его спутница скользнула в салон. Он быстро повел «ровер» по Вудсток-роуд, но ехал осторожно, не превышая скорости. Они заговорили, лишь когда очутились на окраине города.

— Когда они схватили Гаскойна?

— Около двух часов назад. Он закладывал взрывчатку, чтобы взорвать причал в Шореме. Там должна была состояться еще одна церемония «успокоительного конца». Полиция безопасности поджидала его.

— Ничего удивительного. Вы же уничтожали причалы. Очевидно, они установили наблюдение. Так, значит, он у них уже два часа. Странно, что они еще не добрались до вас.

— Наверное, они не станут допрашивать его, пока не доберутся до Лондона. Они не очень торопятся, ведь мы не так уж важны для них. Но они обязательно придут.

— Конечно. А как вы узнали, что они забрали Гаскойна?

— Он позвонил и сообщил о своем плане. Это была его личная инициатива, Ролф не давал ему такого задания. Мы всегда звоним, выполнив работу, а он не позвонил. Льюк сходил к нему на квартиру в Каули. Государственная полиция безопасности уже побывала там — по крайней мере домовладелица сказала, что кто-то приходил с обыском. Очевидно, это были люди из Государственной полиции безопасности.

— Льюк поступил крайне неразумно, пойдя туда. Они могли дожидаться его.

— Ничто из того, что мы делаем, не назовешь разумным, только необходимым.

Он сказал:

— Я не знаю, чего вы от меня ждете, но, если вы хотите, чтобы я вам помог, лучше расскажите о себе. Мне ничего не известно, кроме ваших имен. Где вы живете? Кем работаете? Как вы повстречались?

— Я расскажу вам, хоть и не понимаю, какое это имеет значение и зачем вам это знать. Гаскойн работает… работал… водителем грузовика на дальних маршрутах. Вот почему Ролф завербовал его. Кажется, они познакомились в пивной. Он мог развозить наши листовки по всей Англии.

— Водитель-дальнобойщик — и специалист по взрывным устройствам? Представляю, какой он специалист.

— Обращаться со взрывчаткой его научил дед. Дед служил в армии, и они с внуком были дружны. Тут и не надо быть специалистом. Взорвать причал или еще что-нибудь — что в этом сложного? Ролф — инженер-электрик.

— А какой вклад внес Ролф во все ваши дела, если не считать весьма неэффективного руководства?

Мириам проигнорировала его сарказм и продолжила:

— О Льюке вы знаете. Прежде он был священником. Наверное, и теперь священник. Если верить ему, священник всегда остается священником. У него нет прихода, потому что осталось не так уж много людей, которые исповедуют христианство его толка.

— И какой же это толк?

— Тот, от которого церковь отреклась в девяностые годы. Старая Библия, старый молитвенник. Льюк иногда проводит службу, если его попросят. Он работает в ботаническом саду, а еще изучает скотоводство.

— Почему Ролф привлек его? Вряд ли для того, чтобы предоставить группе духовное утешение?

— Так захотела Джулиан.

— А вы?

— Обо мне вы все знаете. Я была акушеркой и очень любила свою работу. После года Омеги стала работать кассиром в супермаркете в Хедингтоне. Теперь заведую магазином.

— А что вы делаете для «Пяти рыб»? Незаметно вкладываете листовки в пакеты с полуфабрикатами для завтрака?

— Послушайте, я сказала, что мы действуем неразумно, но я не говорила, что мы сумасшедшие. Если бы мы не соблюдали осторожность, если бы мы были столь некомпетентны, как вам кажется, мы бы не продержались так долго.

— Вы продержались так долго, потому что этого пожелал Правитель. Ему ничего не стоило сделать так, чтобы вас поймали много месяцев назад. Он этого не сделал, потому что вы нужнее ему на свободе, чем в заключении. Ему не нужны мученики. Ему нужна видимость идущей изнутри угрозы общественному порядку. Она помогает поддерживать его власть. Всем тиранам это необходимо время от времени. Все, что ему требуется, — это сообщить народу, что в стране действует тайное общество, чей манифест может ввести в заблуждение своим либерализмом, но чья настоящая цель — закрыть поселение на острове Мэн, натравить десять тысяч преступников-психопатов на общество стареющих людей, отправить домой всех «временных жителей», так что некому будет вывозить мусор и убирать улицы, и в конечном счете свергнуть Совет и самого Правителя.

— И этому поверят?

А почему бы и нет? Вы пятеро наверняка не прочь сделать все это. Ролфу, конечно, больше по душе последнее. При антидемократическом правительстве нет места никакому инакомыслию, равно как и подстрекательству к мятежу. Я знаю, вы называете себя «Пятью рыбами». Могли бы заодно сообщить мне и ваши клички.

— Ролф — «рыбец», Льюк — «лосось», Гаскойн — «горбуша», я — «минога».

— А Джулиан?

— С ней у нас были трудности. Мы нашли только одну рыбу на букву «Д» — «двоякодышащий протоптер».

Тео с трудом сдержал смех.

— Какой во всем этом был смысл? Зачем вы раструбили по всей стране, что называете себя «Пятью рыбами»? Значит, когда Ролф звонит вам, он говорит: «рыбец» вызывает «миногу», в надежде, что если ГПБ подслушивает, то там станут рвать на себе волосы и кусать локти от огорчения.

— Ладно, согласна с вами. На самом деле мы не пользовались этими кличками, во всяком случае, делали это не часто. Это была идея Ролфа.

— Я так и подумал.

— Послушайте, оставьте эти ваши высокомерные замечания при себе. Мы знаем, что вы умный, а сарказм — это ваш способ показать нам, насколько вы умны, но сейчас у меня нет на это ни времени, ни сил. И перестаньте придираться к Ролфу. Если вам не совсем безразлична Джулиан, успокойтесь, хорошо?

В течение нескольких следующих минут они ехали молча. Поглядывая на нее, Тео видел, что она смотрит на дорогу почти со страстной напряженностью, словно ожидая обнаружить, что та заминирована. Руки Мириам так крепко стиснули сумку, что костяшки пальцев побелели, и ему показалось, что от нее исходит волна почти физически ощутимого возбуждения. Она отвечала на его вопросы, но, похоже, ее мысли были где-то далеко.

Потом она заговорила, и, услышав свое имя, он почувствовал, как его пронизало ощущение неожиданной близости.

— Тео, мне нужно вам кое-что сказать. Джулиан просила не говорить, пока мы не сядем в машину. Это не проверка вашей преданности. Она знала, что вы приедете, если она за вами пошлет. Но если бы вы не поехали, если бы что-то важное помешало вам, если бы вы не могли приехать, тогда мне не надо было бы ничего говорить. В этом не было бы смысла.

— Говорить о чем? — Тео посмотрел на нее долгим взглядом. Она все еще смотрела прямо перед собой, и ее губы беззвучно шевелились, словно она подыскивала слова. — Что вы хотели мне сказать, Мириам?

Не взглянув на него, она произнесла:

— Вы не поверите мне. Я и не жду этого. Ваше неверие несущественно, потому что немногим более чем через тридцать минут вы все увидите сами. Только не высказывайте своих сомнений. У меня сейчас нет никакого желания вступать с вами в спор или пререкания. Не собираюсь пытаться убедить вас, это сделает Джулиан.

— Скажите, а я сам решу, верить вам или нет.

Наконец Мириам повернула голову и посмотрела на него. Она заговорила, и ее голос звучал громко, перекрывая шум мотора:

— Джулиан беременна. Вот почему вы ей нужны. У нее будет ребенок.

В воцарившемся молчании он ощутил глубочайшее разочарование, за которым последовало раздражение, сменившееся отвращением. Невыносимо было верить, что Джулиан способна на такой дурацкий самообман, а Мириам настолько глупа, чтобы потворствовать ему. В первую и единственную их встречу в Бинси, хоть и очень короткую, Мириам ему понравилась, она показалась здравомыслящей и умной. Досадно, что он так ошибся в своем суждении о другом человеке.

— Не стану спорить, но я вам не верю, — спустя минуту произнес он. — Я не говорю, что вы лжете намеренно. Наверное, вы думаете, что это правда. Но я не верю.

Раньше это была весьма распространенная иллюзия. В первые годы после Омеги женщины по всему миру уверяли себя, что беременны, демонстрировали симптомы беременности, гордо носили свои большие животы — он видел некоторых из них, прогуливавшихся по Хай-стрит в Оксфорде. Они строили планы на будущее, связанные с рождением ребенка, у них даже начинались ложные схватки, они стонали и напрягались, но все кончалось лишь газами и муками.

Через пять минут Тео спросил:

— И как давно вы верите в эту историю?

— Я же сказала, что не хочу говорить об этом, я же сказала — подождите.

— Вы просили не высказывать сомнений. Я и не высказываю. Я лишь задаю вопрос.

— С тех пор, как ребенок зашевелился. Джулиан до этой поры сама не знала. Да и откуда ей было знать? Она обратилась ко мне, и я подтвердила беременность. Вы не забыли, что я акушерка? В последние четыре месяца мы сочли разумным встречаться как можно реже, чем необходимо. Если бы я видела Джулиан чаще, я бы все поняла раньше. Как-никак, а даже спустя двадцать пять лет опыт остается опытом.

— Если вы действительно верите в это… что совершенно невероятно… надо сказать, вы воспринимаете все очень спокойно, — заметил Тео.

— У меня было время свыкнуться с этим чудом. Теперь меня больше заботят практические проблемы.

Последовало молчание. Потом она неторопливо заговорила, предаваясь воспоминаниям, словно у нее в запасе была целая вечность:

— В год Омеги мне было двадцать семь, я работала в родильном отделении больницы Джона Рэдклиффа. И подрабатывала в консультации для беременных. Помню, записываю пациентку на следующий прием к врачу и вдруг вижу, что страницы! на семь месяцев вперед пусты. Ни одной записи. Женщины обычно записывались, когда у них не приходила вторая менструация, некоторые — стоило не прийти первой. И вдруг — ни одной пациентки. Я подумала: что происходит с мужчинами в этом городе? Тогда я позвонила подруге, которая работала в больнице Королевы Шарлотты. Она сказала то же самое и пообещала позвонить какой-то знакомой в родильный дом Роузи в Кембридже. Через двадцать минут она мне перезвонила. Там происходило то же самое. Тогда-то я и поняла, что, должно быть, узнала об этом одной из первых. Я присутствовала при конце, а теперь буду присутствовать при начале.

Когда они въезжали в Суинбрук, Тео сбавил скорость и приглушил свет фар, словно это могло сделать их невидимыми. Но предосторожности оказались излишними: деревушка была заброшена. Восковой серп луны покачивался на сине-сером муаровом небе с редкими высокими звездами. Ночь была не такой темной, как он ожидал, воздух казался неподвижным и сладким от терпкого запаха трав. В бледном свете луны камни стен излучали слабое сияние, которое, казалось, окрашивало воздух, и ему были ясно видны очертания домов, высоких покатых крыш и увитых цветами садовых оград. Ни в одном из окон не горел свет, деревня стояла безмолвная и пустая, как покинутая съемочная площадка, внешне вполне реальная, но в действительности эфемерная — раскрашенные стены, поддерживаемые лишь деревянными подпорками и скрывающие подгнивший мусор, оставленный уехавшей съемочной группой. На мгновение ему почудилось, что стоит прислониться к одной из стен, как она обвалится и останется лишь крошево штукатурки и разломавшиеся деревяшки. Место было ему знакомо. Даже в ночном нереальном освещении он узнал приметы: маленькую лужайку рядом с прудом, громадное нависающее над ним дерево, начало узкой аллеи, ведущей к церкви.

Он бывал здесь раньше, с Ксаном, когда они учились на первом курсе. Стоял один из жарких дней конца июня, и Оксфорд стал таким, что оставалось только бежать: его раскаленные тротуары были забиты туристами, воздух дрожал от бензиновых паров и громкой чужеземной речи, тихие внутренние дворы заполонили люди. Они с Ксаном ехали на машине по Вудсток-роуд, не имея ясного представления, куда направляются, и тут Тео вспомнил, что ему всегда хотелось посмотреть часовню Святого Освальда в Уидфорде. Этот пункт назначения был ничем не хуже любого другого. Обрадовавшись, что у их экспедиции появилась цель, они свернули на дорогу в Суинбрук. Тот день навсегда остался в его памяти: чудное английское лето, лазурно-голубое, почти безоблачное, небо, луг дикого кервеля, запах скошенной травы, несущийся навстречу ветер, треплющий волосы. Воображение его воскрешало и другие, более преходящие вещи, которые в отличие от лета были потеряны навсегда: молодость, уверенность в себе, радость, надежды обрести любовь. Им некуда было спешить. В окрестностях Суинбрука проходил матч по крикету, и, оставив машину на стоянке, они уселись на поросшую травой землю у сложенной из камней стены, чтобы посмотреть, покритиковать, поаплодировать. Тогда они оставили машину там же, где он припарковался сейчас, рядом с прудом, и шли по той же дорожке, по которой они пойдут сейчас с Мириам, — мимо старой почты, вверх по узкому мощеному проулку, ограниченному с одной стороны высокой, увитой плющом стеной, к деревенской церкви. Тогда здесь происходили крестины. Маленькая процессия местных жителей, возглавляемая родителями ребенка, нестройно двигалась по тропинке к церкви. Мать несла младенца в белом крестильном наряде, на женщинах были украшенные цветами шляпы, мужчины, немного смущенные, потели в тесных синих и серых костюмах. Он вспомнил, как подумал тогда, что такие сцены вечны, и позабавился, представив себе крестины иных времен — людей в других нарядах, но все с теми же деревенскими лицами — торжественно-серьезными и предвосхищающими удовольствия. Тогда он подумал, как подумал и сейчас, о быстро бегущем времени, непреклонном, неумолимом, неотвратимом времени. Но тогда эта мысль была неким интеллектуальным упражнением, лишенным боли или тоски, ибо все время еще было впереди и для девятнадцатилетнего юноши казалось вечностью.

Теперь, повернувшись, чтобы запереть машину, он сказал:

— Если место встречи — часовня Святого Освальда, то Правителю оно известно.

Ответ Мириам был спокойным:

— Но ему неизвестно, что мы об этом знаем.

— Станет известно, когда Гаскойн заговорит.

— Гаскойн тоже о нем не знает. Это запасное место, о котором Ролф никому не говорил, на случай если одного из нас схватят.

— Где он оставил свою машину?

— Спрятал где-то в стороне от дороги. Они намеревались пройти оставшиеся милю-две пешком.

— По вспаханному полю, да еще в темноте? — усмехнулся Тео. — Не самое удачное место для бегства.

— Да, но оно далеко от жилья, безлюдно, и часовня всегда открыта. Если никто не знает, где нас найти, можно не беспокоиться о бегстве.

Но наверняка же есть более подходящие места, подумал Тео и вновь усомнился в способности Ролфа планировать и руководить. Найдя утешение в презрении, он сказал себе: этот человек обладает приятной внешностью и своеобразной грубой силой, но умом явно не блещет — эдакий амбициозный варвар. Как же получилось, что она вышла за него замуж?

Проулок кончился, и они свернули на узкую каменистую тропинку между увитыми плющом стенами, перелезли через ограду загона для скота и вышли в поле. Слева у подножия холма стоял низкий фермерский дом, которого, как он помнил, раньше здесь не было.

— Он пустой, — сказала Мириам. — Во всей деревне никого не осталось. Не знаю, почему в одном месте такое случается быстрее, чем в другом. Наверное, одна-две семьи, пользующиеся наибольшим авторитетом, уезжают, а остальные впадают в панику и следуют их примеру.

Поле было неровное, все в кочках, и они шли осторожно, не отрывая глаз от земли. Время от времени один из них спотыкался, тогда другой быстро подставлял руку. Мириам светила фонариком, ища в пятне света несуществующую тропинку. Тео вдруг подумалось, что они, должно быть, смахивают на пару глубоких стариков, последних жителей покинутой деревни, пробирающихся в зловещей тьме к часовне Святого Освальда, движимые какой-то упорной или атавистической необходимостью умереть на освященной земле. Слева от него поля простирались до высокой живой изгороди, за которой, как он знал, плескались воды реки Уиндраш. Здесь после посещения часовни они с Ксаном лежали на траве, глядя, как из медленно текущего потока выныривали, метнувшись, словно молнии, рыбешки, а потом, повернувшись на спину, смотрели вверх сквозь посеребренные листья в голубизну неба. У них с собой были вино и клубника, которую они купили по дороге. Тео с удивлением подумал, что помнит каждое слово той их беседы.

Ксан, положив в рот ягоду и потянувшись за вином, произнес:

— Ну прямо настоящий Брайдсхед. Не хватает только плюшевого медвежонка. — И, не меняя интонации, добавил: — Хочу пойти в армию.

— Чего ради?

— Да просто так. По крайней мере не будет скучно.

— Еще как скучно! Там не скучно только тем, кто привык к разъездам и занятиям спортом, а ты никогда не проявлял особого интереса ни к тому ни к другому, если не считать крикет, а это скорее всего не в счет. Там в такие игры не играют. Да тебя и не возьмут. Я слышал, после сокращения армии военные стали очень разборчивыми.

— Меня возьмут. А потом, быть может, я займусь политикой.

— Это еще скучнее! К тому же у тебя нет политических убеждений.

— Их можно приобрести. По крайней мере это не так скучно, как то, что ты напланировал для себя. Ты, конечно, получишь степень бакалавра с отличием, и Джаспер подыщет место научного работника для своего любимого ученика. Потом последует обычное назначение в провинцию, станешь трудиться среди университетских ничтожеств, будешь публиковать работы, время от времени писать умные книги, которые будут получать почтительные отзывы. Затем вернешься в Оксфорд в звании члена научного общества. Если повезет и тебя еще не ввели в его совет — будет тебе колледж Олл-Соулз и пожизненное преподавание студентам, которые выбрали историю как самый легкий предмет. Ах да, забыл. Еще подходящая жена, достаточно неглупая, чтобы вести приятные беседы за обеденным столом, но не настолько умная, чтобы конкурировать с тобой, дом в северной части Оксфорда и двое умных и скучных детей — точная копия своих родителей.

Что ж, он угадал почти все, все, кроме умной жены и двоих детей. А может, сказанное Ксаном в той, казалось бы, совсем несерьезной беседе, уже тогда было частью его плана? Он оказался прав, в армию его взяли. Он стал самым молодым полковником за последние сто пятьдесят лет. У него по-прежнему не было никаких политических привязанностей, никаких убеждений, кроме одного: он получит то, чего хочет, и преуспеет в том, к чему приложит руку. После Омеги, когда страна погрузилась в апатию, когда никто не хотел работать, все службы практически перестали функционировать, преступность вышла из-под контроля и все надежды и устремления были утрачены, Англия оказалась той спелой сливой, которую Ксану только оставалось сорвать. Сравнение банальное, но точнее не найти. Эта слива висела, перезревшая, подгнившая, и Ксану стоило только протянуть руку. Тео попытался прогнать прошлое из памяти, но голоса того последнего лета эхом отдавались в его голове, и даже в холодную осеннюю ночь он ощущал на спине те жаркие лучи солнца.

Вот уже ясно видна часовня, с алтарем и нефом под общей крышей и колокольней в центре. Она была точно такая же, как и тогда, когда Тео впервые увидел ее, — крошечная часовня, словно построенная каким-то чрезмерно увлеченным деистом для детских игр. В дверях его вдруг охватила странная нерешительность, от которой он на мгновение остановился и застыл на месте, впервые за все время спросив себя с любопытством и тревогой, что же именно он сейчас увидит. Он не верил, что Джулиан забеременела, и здесь он не поэтому. Мириам, может быть, и акушерка, но она не практиковала уже двадцать пять лет. Кроме того, существует множество известных медицине состояний, при которых возможна симуляция беременности, и некоторые из них опасны. Не злокачественная ли это опухоль, которую оставили без лечения, потому что Мириам и Джулиан оказались в плену надежды? В первые годы после Омеги это была довольно распространенная трагедия, почти такая же частая, как ложная беременность. Ему была противна мысль, что Джулиан — обманувшаяся дура, но еще больше ненавистен страх — а вдруг она смертельно больна? Он негодовал на свою озабоченность, которая, казалось, исходила от его одержимости ею. Но что в действительности привело его в это мрачное безлюдное место?

Мириам осветила дверь лучом фонаря и легко ее отворила. В часовне было темно, но члены группы зажгли восемь свечей, поставив их в ряд перед алтарем. Интересно, подумал он, кто припрятал их здесь — Ролф или другие, менее случайные посетители? Язычки пламени на мгновение наклонились от влетевшего из открытой двери ветерка, отбросив тени на каменный пол и бледное неполированное дерево, и снова засветились нежным молочно-белым сиянием. Сначала Тео подумал, что часовня пуста, но через мгновение увидел три темных силуэта, поднимающиеся с одной из боковых скамей. Трое людей вышли в узкий проход между рядами и встали, вглядываясь в него. Одеты они были как для путешествия: Ролф — в бретонском берете и куртке из овчины, Льюк — в ветхом черном пальто и кашне, Джулиан — в длинной, почти до земли, накидке. В тусклом свете их лица мягко расплылись. Никто не проронил ни слова. Потом Льюк повернулся, взял с пола свечу и поднял ее над головой. Джулиан шагнула к Тео и, улыбаясь, посмотрела ему прямо в лицо.

— Это правда, Тео, потрогай, — сказала она.

Под накидкой на ней была блуза, спускавшаяся на широкие брюки. Она взяла правую руку Тео и сунула ее под хлопковую ткань блузы, сильно оттянув резинку брюк. Раздутый живот на ощупь был тугим, как мяч, и первой мыслью Тео было: поразительно, что эту громадную выпуклость почти не видно под одеждой. Сначала кожа Джулиан, растянутая, но шелковисто-мягкая, казалась прохладной под его рукой, но прошло несколько секунд, и тепло от него перешло к ней, так что он уже не чувствовал какой-либо разницы, и ему показалось, что их плоть слилась воедино. И вдруг он ощутил какой-то резкий судорожный спазм — и его руку отбросило в сторону. Джулиан засмеялась, и ее радостный смех, как звон колокольчиков, наполнил часовню.

— Послушай, — сказала она, — послушай, как бьется сердце.

Для этого нужно было опуститься на колени, и Тео без всякого смущения сделал это, не придав своему поступку оттенка преклонения, уверенный, что только так и должен поступить. Он обнял ее правой рукой за талию и прижал ухо к ее животу. Он не услышал биения сердца, но почувствовал, как ребенок шевелится, почувствовал: он живет. На него нахлынула волна смятения — подняла, опрокинула и поглотила, повергнув в благоговейный трепет, а потом отступила, оставив его изможденным и слабым. Мгновение он стоял на коленях, не в состоянии двинуться, держась лишь за Джулиан, ощущая, как все его существо наполняет ее запах, ее тепло, сама ее суть. Затем выпрямился и встал, чувствуя на себе их взгляды. Но по-прежнему никто не произнес ни слова. Тео хотел сейчас только одного: чтобы они ушли, чтобы он мог увести Джулиан во тьму и тишину ночи и стать с ней частью этой тьмы и тишины. Ему было необходимо привести в порядок свои мысли, чувствовать, а не говорить. Но он знал, что должен что-то сказать и что ему потребуется для этого вся сила его убеждения. И слов может оказаться недостаточно. Ему понадобится противопоставить волю свою — другой воле, страсть — другой страсти. Все, что он мог предложить, — это здравый смысл, доказательства и логику, в которые верил всю свою жизнь. Сейчас же Тео чувствовал себя уязвимым и неполноценным в той сфере, где некогда ощущал абсолютную уверенность и убежденность.

Он отодвинулся от Джулиан и обратился к Мириам:

— Дайте мне фонарь.

Та молча передала ему фонарь, и, включив его, он провел лучом по их лицам. Они внимательно смотрели на него: взгляд Мириам был вопросительно-насмешливым, Ролфа — обиженным, но торжествующим, Льюка — полным отчаянной мольбы.

Первым заговорил Льюк:

— Тео, вы понимаете, что нам надо бежать, что мы должны обеспечить безопасность Джулиан?

— Вы не обеспечите ей безопасность, ударившись в бега, — возразил Тео. — Ее беременность меняет все, причем не только для вас, но для всего мира. Теперь ничто не имеет значения, кроме безопасности Джулиан и ребенка. Ей следует находиться в больнице. Позвоните Правителю или позвольте сделать это мне. Как только об этом станет известно, никому уже не придет в голову думать о подрывных листовках или инакомыслии. Ни в Совете, ни в стране, ни, раз уж на то пошло, в мире не найдется ни одного влиятельного человека, который не будет озабочен только одним — благополучным рождением этого ребенка.

Джулиан положила свою обезображенную руку на его и произнесла:

— Пожалуйста, не заставляй меня. Я не хочу, чтобы он присутствовал при рождении моего ребенка.

— Ему не обязательно при этом присутствовать. Он сделает то, что ты захочешь. Все сделают то, что ты захочешь.

— Он будет там. Ты же знаешь, что это так. Он будет присутствовать при рождении, и он будет всегда. Он убил брата Мириам, а сейчас убивает Гаскойна. Если я попаду к нему в руки, мне уже никогда от него не освободиться. И мой ребенок тоже никогда не будет свободен.

«Каким образом, — подумал Тео, — она надеется скрыться от Ксана? Неужели она предполагает вечно держать в секрете рождение ребенка?» Но вслух сказал:

— Прежде всего ты должна думать о своем ребенке. А если осложнение, кровотечение?

— Ничего не случится. Мириам позаботится обо мне.

Тео повернулся к негритянке:

— Скажите ей, Мириам. Вы же профессионал. И знаете, что ей следует находиться в больнице. Или вы думаете только о себе? О своей славе? Конечно, это же будет событие, не так ли? Акушерка, принявшая первого человека новой расы — если это именно то, что предначертано этому ребенку. Вы не хотите ни с кем делить славу, вы боитесь лишиться даже доли ее. Вы хотите быть единственной свидетельницей появления на свет этого чудо-ребенка.

— Я приняла двести восемьдесят младенцев, — спокойно ответила Мириам. — И каждый раз это было чудо. Все, что я хочу, — это чтобы мать и ребенок были в безопасности. На милость Правителя Англии я не оставила бы и беременную сучку. Да, я предпочла бы принять роды в больнице, но у Джулиан есть право выбора.

Тео повернулся к Ролфу:

— А что думает отец?

Ролф был нетерпелив.

— Если мы будем зря болтать, у нас просто не останется выбора. Джулиан права. Как только она попадет в руки Правителя, он все возьмет на себя. Он будет присутствовать при родах. Он объявит об этом миру. Он покажет по телевидению моего ребенка народу. Но ведь это мое право, а не его.

«Господи, — подумал Тео, — и этот человек считает, что поддерживает жену! Да ему нужно лишь, чтобы ребенок благополучно родился до того, как Ксан и Совет узнают о ее беременности».

От злости и разочарования Тео заговорил слишком резко:

— Это сумасшествие! Вы же не дети, чтобы носиться с новой игрушкой, не давая ее другим. Рождение ребенка Джулиан — событие для всего мира, а не только Англии. Это дитя принадлежит человечеству.

— Это дитя принадлежит Богу, — уточнил Льюк.

— Боже мой! Разве нельзя все обсудить, исходя из здравого смысла? — воскликнул Тео.

Тут в разговор вступила Мириам.

— Ребенок принадлежит самому себе, но его мать — Джулиан, — заявила она. — До тех пор, пока он не родился, и какое-то время после рождения мать и дитя — единое целое. Джулиан имеет право решать, где ей рожать.

— Даже несмотря на риск потерять ребенка?

— Если я рожу моего ребенка в присутствии Правителя, оба умрем, — сказала Джулиан.

— Это просто смешно.

Тогда Мириам спокойно спросила:

— Хотите взять риск на себя? — И, не дождавшись ответа, повторила вопрос: — Вы готовы принять на себя эту ответственность?

— Но каковы ваши планы?

Вновь заговорил Ролф:

— Найти какое-нибудь безопасное место. Пустующий дом, коттедж — любое укромное место, где мы можем переждать четыре недели. Лучше всего в удаленной сельской местности или даже в лесу. Нам необходимы пища, вода и машина. Единственная машина, которая у нас есть, — моя, но они наверняка знают ее номер!

— Моим автомобилем тоже нельзя пользоваться, разве только недолго, — заметил Тео. — Люди ГПБ скорее всего уже явились на Сент-Джон-стрит. Все это бесполезно. Как только Гаскойн заговорит — а он заговорит, для этого даже не нужны пытки, у них есть лекарственные препараты, — как только Совет узнает о беременности Джулиан, они начнут за вами охоту, используя все имеющиеся в их распоряжении средства. Думаете, вам удастся далеко уйти, прежде чем они вас найдут?

Льюк спокойно и терпеливо, словно он разговаривал с несмышленым ребенком, произнес:

— Мы знаем, что они придут. Они ищут нас, чтобы уничтожить. Но ведь может пройти какое-то время, прежде чем они рьяно примутся за поиски. Видите ли, они ничего не знают о ребенке. Мы не говорили о нем Гаскойну.

— Но он — часть вас, часть группы. Разве он не догадывался? Что, у него не было глаз? Разве он не видел?

— Ему тридцать один год, — сказала Джулиан, — сомневаюсь, что он когда-либо видел беременную женщину. За последние двадцать пять лет не было ни одних родов. Его разум не готов к такому восприятию. И разум «временных жителей», среди которых я работала, в лагере, тоже к этому не готов. Об этом не знает никто, кроме нас пятерых.

Мириам сказала:

— К тому же у Джулиан широкие бедра, плод расположен высоко. Вы бы тоже ничего не поняли, если бы не почувствовали, как шевелится ребенок.

Тео подумал: значит, они не доверяли Гаскойну, по крайней мере не доверили самый важный из своих секретов. Посчитали недостойным этого Гаскойна — крепкого, простого, порядочного человека, который в первую их встречу показался Тео флегматичным, но надежным, опорой всей группы. Если бы они ему доверяли, он подчинялся бы приказам и его бы не схватили.

Словно прочитав его мысли, Ролф сказал:

— Мы сделали это ради него самого и ради нас. Чем меньше людей об этом знает, тем лучше. Конечно, мне пришлось сказать Мириам. Она нужна нам. Потом я сообщил Льюку — Джулиан хотела, чтобы он знал. Это как-то связано с тем, что он священник — какое-то суеверие или что-то в этом роде. Считается, что он принесет нам удачу. Я был против, но сказал ему.

— Это я сказала Льюку, — поправила его Джулиан.

Тео подумал, что Ролф наверняка был и против того, чтобы послали за ним. Это было желанием Джулиан, а все ее пожелания — для них закон. Но раскрытый секрет уже не секрет. У него еще есть шанс избежать каких-либо обязательств, но он уже не сможет забыть о том, что узнал.

В голосе Льюка в первый раз прозвучала нотка нетерпения.

— Давайте поскорее уедем отсюда. Можно воспользоваться вашей машиной. Продолжим разговор во время езды. У нас будет время и возможность убедить Джулиан изменить свое решение.

— Пожалуйста, поедем с нами, Тео, — попросила Джулиан. — Пожалуйста, помоги нам.

— У него нет выбора, — раздраженно заметил Ролф. — Он слишком много знает. Мы теперь не можем его отпустить.

Тео посмотрел на Джулиан, словно спрашивая: «И этого мужчину ты и твой Бог, посоветовавшись, выбрали, чтобы вновь заселить мир?» — но вслух лишь произнес:

— Только, ради Бога, не надо мне угрожать. Все, и даже это, можно свести до уровня дешевого кино. Если я и поеду с вами, то только потому, что сам так решил.