рабы на рабскую родину!

5. Петр европеизировал Россию. Ввел обычаи и этикет Голландии, Германии, Англии.

Убрал непроницаемость сословных перегородок.

При этом — по всем свидетельствам! — немецкий булочник разговаривал с русским

императором свободнее, чем русский министр! В немце и голландце царь видел человека

высшей цивилизации — свободной, развитой, влиятельной, зажиточной. А свои —

сиволапые.

Быть иностранцем на Руси при Петре стало престижно. Иностранец был выше своего.

Если пахнуть начинает от царя — то чего вы хотите от духа народа?! Смотрите, слушайте, внимайте: иностранцы лучше нас, с ними сам царь больше считается и уважает.

Самое ужасное, что на тот момент Голландия и Германия действительно поднялись по

лестнице цивилизации выше России. И флот, и армия, и промышленность, и науки, и

искусства, и архитектура. Впрочем, для архитектуры выписали итальянцев. Ну —

итальянцы еще московский Кремль построили.

Власть выше нас.

Иностранцы выше нас.

Нам права не полагаются.

Вот примерный комплекс русского человека той эпохи. И посмел бы кто из приближенных

перечить Петру! А сладко бить в морду, когда и пикнуть не смеют, а? Одно слово — царь-

европеец.

6. И одной из черт национального духа совершенно оформилась непобедимая тяга к

воровству.

Анекдот знаменитый и знаковый: подготовивший Указ против воровства Петр поделился с

Меншиковым: кто украдет что дороже веревки — быть тому повешенным на той самой

веревке. Выдержав издевательский взгляд законодателя, Меншиков вздохнул

сочувственно, и ответ его засел в фольклоре, как клинок в камне: «Мин херц, останешься

без единого подданного».

Исконно — князья обирали народ, а народ поворовывал где мог, компенсируя чрезмерные

потери и действуя в том же духе посильного самообеспечения.

7. Боже мой, как прекрасна и безразмерна была бы история воровства в России! А какой

персоналий! А какой раздел анекдотов — радостных, восторженных! Сколько глубокой

самоиронии в русских анекдотах о воровстве! И что характерно: сами русские складывали

всегда анекдоты о том, что русские воруют больше всех! Это льстило — хоть в такой

форме! — национальному самолюбию!

Русские анекдоты о воровстве — это раздробленный на блестки великий русский

плутовской роман, который не был написан по причине необходимости бежать от погони, шутить и пропивать ворованное в одно и то же время.

Если власть всегда чужая. Если от тебя ничего не зависит. Если обирают тебя как могут.

Если прав у тебя нет. А жить как-то надо. А всех мастей сборщики налогов и наместники

интересуются только доходом с холопьев и подчиненных, и откупиться можно от любого

проступка. А воровством промеж холопьев и подчиненных власть не интересуется, лишь

бы ее казна затронута не была. А в случае чего всегда можно податься в леса бескрайние и

степи безбрежные, поминай как звали. А каждый, кто выше, обирает тех, кто ниже. Так

чего ж не своровать, если можно?!

Заметьте: северные поморы и первая волна сибиряков — белая кость русской нации —

воровства нс знали, не заведено было. Это жили люди свободные, своим умом и за себя

отвечающие, и сели что — расправа была скора и сурова. Закон тайга, медведь прокурор.

До Петра народишко еще пытался перебиваться. Хотя уже со времен Алексея

Михайловича отмечают заезжие в Московию иностранцы вороватость и жуликоватость

российского люда. Заметьте — ни Антверпен, ни Гамбург, ни Лондон отнюдь не были

эталонами честности. Город позднего Средневековья был набит ворьем и всяческим

ночным людом. Но все относительно. Вот относительно Европы Россия была воровата и в

XVI веке тоже.

А с чего бы иначе? Народ находился в состоянии рабском. А рабство формирует рабские

обычаи и представления.

СТАЩИТЬ — УДАЛЬ РАБА

Это и подкормка, и самоутверждение, и развлечение, и месть жадным властям.

А уж при Петре, когда регламентировать пытались все, и зажатые гайки народу вздохнуть

не давали, и все добро шло на нужды армии и флота да на роскошь столицы — подчас

только воровством и добудешь чего нужного, сокрыв от государевых доглядатаев.

РУССКАЯ НАРОДНАЯ МОРАЛЬ ВОРОВСТВО НЕ ОСУЖДАЛА

Верх и низ общества противопоставляли себя друг другу, и бесправию сверху защитно и

мстительно противопоставлялось бесправие снизу. Чужое богатство вызывало зависть, это

везде, требовало знаков уважения, это везде, к нему хотелось примазаться, подражать, это

везде: но чужое богатство никогда не воспринималось как справедливое!

(Да — именно в Европе упрощенное понимание социальной справедливости как

уравниловки вызвало к жизни в XIX веке идею социализма. Но, направленная против

эксплуататоров в период действительно жестокой эксплуатации наемного труда — она

имела основой распределение по труду, именно труд ставился головной ценностью. В

России же… — )

Политико-экономическое устройство России тысячу лет культивировало в народе стойкое

представление:

БОГАТЫЙ — ЗНАЧИТ СВОЛОЧЬ

7-А. Создание образа благородного разбойника, мстящего богатым и помогающего

бедным, свойственно многим народам. А вот сочувственное отношение к каторжному

люду — это, скорее, российская особенность. Здесь разве что сицилийско-корсиканская

мораль родственна нашей.

Доброта и милосердие? Ага. Девятьсот восемнадцатый год припомнить? Или дикую

жестокость недавних девяностых, когда ребятки — десятками и сотнями тысяч человек!

— вдруг оказывались лютыми душегубами, просто зарабатывающими себе на жизнь

убийством, часто — убийством стариков и детей. Не надо ля-ля.

(Кстати, наших ребят очень любят в Армии обороны Израиля, культивируя мнение, что

«русские предпочитают сначала стрелять, а потом разбираться, им развязать руки —

наведут порядок».)

Логика такая. Власть — мой враг. Враг моего врага — мой друг. Я сочувствую

пострадавшему от моего врага.

Вор — лихой, смелый, а что зол и эгоистичен — а так в этой проклятой несправедливой

жизни и надо, у нас вот просто храбрости и удальства не хватает, тянем лямку…

А каторжного жалеть надо, он несчастный, ему плохо, а Христос завещал всем прощать и

жалеть, это по-евангельски.

«От сумы да от тюрьмы не зарекайся». Каждый русский осознавал и себя потенциальным

каторжником. Так конечно душой был с ним — против общего тюремщика.

7-Б. Западное христианство пережило Великую Реформацию. Ренессанс ознаменовался и

сопровождался великой религиозной революцией — за правду, совесть и справедливость.

Протестантизм изменил сознание Европы. Предельная простота обряда, упразднение роли

церкви, чистота нравов и трудолюбие отличали жизнь германских народов.

Нравственность, трудолюбие и достаток были утверждены как взаимозависимые черты

богопослушания и богоизбранности. Богат — значит, избран Господом к хорошей жизни

по угодности своей Ему за нрав и труд.

Богатый — значит достойный по морали и перед лицом Бога. Разницу с русской точкой

зрения чувствуете?

Католицизм вынужден был или как-то модернизировать себя, сохраняя лицо и стараясь

сохранить влияние в одно и то же время; или католические страны опускались и впадали в

ничтожество, как постепенно случилось с богатейшими Испанией и Италией; или дело

дошло до революционного взрыва и полного переворота всего, как во Франции.

Российское же христианство, ставшее после раскола церквей Рима и Византии

православием — это совсем другая история. Оно было принесено и посажено приказом

власти, оно подчинялось власти, и редкие и слабые случаи протеста церкви против власти

давились жестоко и начисто. Церковь призывала к лояльности властям, и простому люду

оставалась сторона религии и веры утешительная, примиренческая, бессильная что-то

изменить на земле, но обещающая воздаяние на том свете и призывающая любить все и

вся. Всепрощение и милосердие к врагам своим, а уж не личным врагам — так тем более.

Не тот угоден, кто богат, такого Бога русский крестьянин принять не может в нищете и

бесправии своем, Христос — Бог угнетенных. А тот угоден, кто сир и наг, несчастен и

страдает. Трудись не трудись — это русскому Богу без разницы. Страдай, кайся, люби и

жалей всех — тогда ты Ему угоден.

Страдающий на каторге вор ближе русскому Богу, чем богач. И пожалеть страдающего

вора — дело богоугодное. А богач пусть лезет в Царствие Небесное сквозь игольное ушко.

7-В. Воровством на Руси скорее щеголяли, нежели его стыдились. Екатерина Великая

была умна и, этническая немка, должна была для успеха своего царствования —

национальный дух и характер подданных понимать и учитывать, дабы использовать во

благо себе и державе.

Но. Гомерическое воровство вельмож при Екатерине носило подъемно-сопроводительный

характер. Чем отличалось и воровство любимого и ценимого Петром Алексашки: воровал, шельмец, но дело делал как никто при этом. Нувориши Екатерининской эпохи должны

были поднимать державу — при этом часть денежных потоков удавалось рулить в свой

карман. Это было воровство от поднимаемых ими же проектов — и быстрое и

эффективное поднятие проекта было необходимым условием для того, чтобы удержаться

наверху и продолжать звенеть золотым потоком.

Воры поднимались вместе с творимым ими подъемом страны.

(Воровство же постсоветской России носит чисто деструктивный характер: стремительно

раскрадывается то, что было — и никто не спрашивает при этом достижений и созиданий.

И говорят только о построении демократии как созидании. Как будто виртуальная

конструкция отношений явилась плодом раскрадывания страны.)

Воровство сыграло очень важную роль в трагедии 1917 года: при Николае II ах, как

воровали родственники, министры, подрядчики, украли деньги на флот и на армию, на

КВЖД и на освоение Сибири, и даже охранка крала деньги, отпущенные на борьбу с

революционерами. Высокопоставленные идиоты любили государство, но в первую

очередь свой карман.

8. РАБСКОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ФОРМИРУЕТ РАБСКУЮ ПСИХОЛОГИЮ

Русские народные пословицы и поговорки о труде просто проникнуты трудолюбием и

трудоголизмом.

Работа не волк, в лес не убежит.

От работы кони дохнут.

И т. д. и т. п., и масса матерных. Малый противовес одобрений труду этого усталого задора

не перетянет.

Трудом праведным не поставишь палат каменных. Вот вывод народной мудрости. Господа

— и ведь тысячу лет это остается на Руси правдой!

9. По сложившемуся трафарету общинность есть черта национального русского духа.

Жить всем ровно, чтоб никто не высовывался, чтоб взаимопомощь и коллектив. Супротив

западного индивидуализма.

В V в. в Персии великий Маздак, маг, мудрец и смутьян, поднял восстание — а верней, революцию устроил! — и создал было государство коммунистического коллективизма.

Проклятый персидский царизм подавил извечную мечту персидского народа жить

общиной и трудиться сообща.

А учение валлийца Оуэна, а американские фаланстеры француза Фурье? А как была

устроена Спарта, а чему учил в «Государстве» грек Платон? Англичанин Томас Мор

написал «Утопию» в 1516 году. А в 1602 г. Кампанелла написал вполне социалистический

«Город Солнца». И уж что было пронизано общинным духом и общинной идеологией —

это первые христианские общины.

Знаете — команда пиратского корабля — это уже община: со своим уставом, взаимовыручкой и общностью труда и судьбы.

И страшное лезет определение из школьного учебника: первобытно-общинный строй. И

родоплеменной. Через него все прошли. А африканцы многие и сейчас в нем, равно

бушмены-аборигены и индейцы южноамериканских глубин.

Общину нашу создал кто? Помещик. Для удобства. Как барак-бригада в концлагере.

Коллективная ответственность. Староста — бригадир. И сами разбирайтесь! А мне чтоб

— деньги и порядок!

Самые активные из общин — что? Сбежали. И вывели за века генетического колхозника, человека стада.

Распыление ответственности. Конформизм. Покорность. Уравниловка. Отсутствие

инициативы. Готовность принять власть над собой со стороны. Артель? Скорее быдло!

Как надо презирать свой народ, чтобы объявлять смесь этих черт «национальным русским

духом»! Такой анализ жутко должен был нравиться товарищу Сталину при создании

колхозов.

«Pec-публика». «Общее дело». Это русские изобрели?!

«Общинность» русского народа происходит из двух моментов: отсталости на несколько

веков от Европы, где та же общинность была под дворянами ранее — и скудоумия

«ученых», которые должны были какими-то «писаниями» оправдать свои зарплаты и

места в университетах.

10. Сочетание виртуальной свободы с реальным рабством. Это уже черта русского

духа. То есть:

Страна огромна. Можно сбежать на Дон и Терек — в казаки податься, если невтерпеж.

Можно — к поморам на Север. Можно — в леса безбрежные, на тысячи и тысячи верст

они. Можно — в Сибирь, новую жизнь начинать. Можно в разбойнички — хрен поймают

на просторах.

Эта мечта успокаивает. Этот призрак возможности увеличивает силы терпеть. «Еще если

чуть-чуть прижмет — уйду!»

Европейцам в их лоскутных государствах идти было особенно некуда. Жить приходилось

— набело! Даже крыса, припертая к стенке, отважна и дерется насмерть.

А русские жили в некоторой расслабухе духа, слегка «начерно» — мол, захочу — так все

еще исправлю, на Волгу уйду.