Кельдерек стоял на коленях в носу челна, то напряженно вглядываясь в темноту впереди, то зажмуриваясь и опуская голову в очередном приступе страха. За спиной у него молча сидел могучий Анкрей, слуга и телохранитель Бель-ка-Тразета. Челн легко скользил по течению вдоль южного берега Тельтеарны, но время от времени Анкрей опускал весло, чтобы замедлить ход или изменить направление, и Кельдерек каждый раз испуганно вздрагивал: а вдруг громкий плеск воды привлечет внимание врагов, затаившихся во мраке? Бель-ка-Тразет сидел в узкой корме, обхватив руками колени, и не произносил ни слова с самого момента, как скомандовал трогаться.

Не раз, когда весла разом опускались, бурление вскипающей под ними воды вспугивало какое-нибудь животное поблизости, и Кельдерек резко поворачивал голову на внезапное хлопанье крыльев, всплеск от нырка или треск подлеска на берегу. Закусив губу и вцепившись в борта челна, он напоминал себе, что это обычные птицы и звери и нет средь них ни одной твари, какую он не узнал бы при свете дня. Но, опасливо прислушиваясь к разнообразным звукам, производимым встревоженными животными, охотник каждую секунду с замиранием сердца ожидал, что вот-вот раздастся другой шум, не в пример страшнее, и взору вновь явится гигантский зверь, для которого лиги дикого леса и широкая река — не препятствия. Когда же Кельдерек усилием воли прогонял мысли о нем, он всякий раз оказывался лицом к лицу с иным страхом — извечным страхом перед островом, куда они направлялись. Зачем барона призвали на Квизо и как это связано с событием, о котором он, Кельдерек, отказался рассказывать?

Они долго плыли под нависающими над водой деревьями, но наконец слуги увидели какой-то знакомый ориентир. Левое весло снова опустилось в воду, и челн замедлил бег, разворачиваясь к середине реки. Выше по течению еле брезжили вдали тусклые огоньки Ортельги, а справа от них, далеко и высоко в темноте, появился еще один огонек: мерцающая красная точка, то пропадающая, то вновь вспыхивающая. Слуги налегли на весла изо всех сил, направляя челн поперек реки: поодаль от берега течение заметно усилилось и лодку сносило. Кельдерек чувствовал, как нарастает тревога в спутниках позади, теперь гребущих быстро и вразнобой. Челн врезался носом в невидимое бревно, проплывающее во мраке, и Бель-ка-Тразет отрывисто рыкнул при встряске, как человек, раздраженный до крайности.

— Мой повелитель… — начал Анкрей.

— Помолчи! — отрезал Бель-ка-Тразет.

Словно дети в темной комнате, словно путники, проходящие ночью через кладбище, четверо мужчин в челне населяли темноту страхами, порожденными собственным воображением. Они приближались к острову Квизо, владениям тугинды и возглавляемого ею культа, — месту, где мужчины теряли свои имена (по слухам, во всяком случае), оружие не действовало и любая физическая мощь иссякала в противостоянии непостижимой потусторонней силе. Всеми овладело чувство одиночества и беззащитности, усиливавшееся с каждой минутой. Кельдереку представлялось, будто он лежит на черной воде, беспомощный, как прозрачная мошка гилон, эфемерные мириады которых каждую весну роятся над рекой; инертный, как поваленное дерево в лесу, как бревно на лесном складе. А вокруг них в темноте толпились незримые зловещие дровосеки, безжалостные разрушители, вооруженные топором и огнем. И вот уже бревно горело, рассыпаясь искрами и хлопьями золы, уплывая прочь из знакомого мира, где есть день и ночь, голод, труд и отдых. Красный огонь становился все ближе, поднимался все выше, и Кельдерек повалился вперед, с размаху ударившись лбом о нос челна.

Боли он не почувствовал, но словно бы оглох и больше не слышал плеска воды. Лишенный ощущений, воли и личности, он понял, что перестал существовать как целое, распался на части. Он стал никем, но все же сохранял сознание. Будто подчиняясь чьему-то приказу, Кельдерек закрыл глаза. В следующий миг слуги прекратили грести и опустили голову на грудь, а челн медленно повлекло течением к невидимому острову.

В распавшемся сознании Кельдерека понемногу стало оживать все, что он знал и слышал о тугинде, начиная с самого детства. Дважды в год она приплывала на Ортельгу. Ранним утром сквозь речной туман доносились удары далекого гонга, и жители острова собирались и безмолвно ждали на берегу. Мужчины простирались ниц и оставались недвижимы, пока тугинду со свитой встречали и отводили к новой хижине, построенной к ее прибытию. Исполнялись ритуальные танцы, проводилась церемония цветов, но на самом деле тугинда посещала Ортельгу только с двумя целями: во-первых, провести совещание с баронами; во-вторых, поговорить о тайнах женской природы на секретном собрании ортельгийских женщин и выбрать из них двух-трех для пожизненного служения на острове Квизо. Темным вечером, когда тугинда отбывала при свете факелов, хижину сжигали дотла и пепел развеивали над рекой.

Лицо она всегда скрывала под головной накидкой, но на совещание с баронами являлась в медвежьей маске. Никто не знал, как она выглядит и кем была раньше. Девушки, которых она забирала на свой остров, никогда не возвращались. По слухам, там они получали новые имена, — во всяком случае, старые никогда больше не произносились на Ортельге. Умерла ли тугинда, отреклась ли от власти, кто ей наследовал, как выбрали преемницу, да и вообще, не разные ли каждый раз женщины посещают Ортельгу — этого никто не ведал. Однажды, еще мальчиком, Кельдерек принялся расспрашивать про нее отца — с нетерпеливым любопытством, какое часто возбуждают в детях вещи, к которым старшие относятся очень серьезно, а потому предпочитают не обсуждать. Вместо ответа отец смочил хлебный мякиш, слепил из него грубую мужскую фигурку и поставил на край очага.

— Держись подальше от женских тайн, дружок, — сказал он, — и в глубине души всегда опасайся женщин, ибо они могут уничтожить тебя. Смотри… видишь? — Хлебная фигурка засохла, побурела, почернела и обуглилась до золы. — Ты все понял?

Кельдерек, притихший при виде отцовской серьезности, кивнул и ничего больше не сказал. Но он хорошо запомнил наставление.

Что вселилось в него сегодня в комнате за синдрадом? Что заставило пойти против воли верховного барона? Как посмел он вымолвить дерзкие слова и почему Бель-ка-Тразет не убил его на месте? Одно Кельдерек знал точно: поскольку он видел медведя, он уже не властен над собой. Поначалу он думал, что им движет божья сила, но сейчас оказался во власти хаоса. Сознание и тело расползлись по швам, как ветхая одежда, а остатками своего существа охотник покорился сверхъестественной силе, исходящей от таинственного острова, окутанного ночной мглой.

Голова Кельдерека по-прежнему покоилась на носу челна, и одна рука вяло болталась в воде. Весло выпало из рук Анкрея и уплыло по течению, когда челн врезался в отмель недалеко от берега и все четверо мужчин от толчка дернулись вперед и вновь неподвижно застыли, погруженные в транс, опутанные чарами, в полном оцепенении ума и воли. Вот уже зашла четвертная луна, и наступила глубокая темнота, освещаемая лишь красным огнем, пылавшим высоко над деревьями в глубине острова, а они всё оставались там — прибитый к берегу мусор, обломки кораблекрушения, грязная пена прибоя.

Шло время, течение которого отмечалось лишь медленным перемещением звезд на небе. Мелкие суетливые волны плескали о борта челна, и раз или два ночной ветер с нарастающим шелестом раскачивал ветви ближайших деревьев, но ни один из четверых мужчин, похожих в темноте на огромных нахохлившихся птиц, даже не шелохнулся.

Наконец неподалеку показался мерно колеблющийся зеленоватый огонек, который спускался к воде. Когда он достиг галечного берега, послышался хруст шагов и приглушенные голоса. К челну приближались две женщины в длинных плащах, несущие между собой на шесте круглый плоский фонарь размером с точильный круг, под колпаком из оплетенных тростником железных прутьев, сквозным, но достаточно плотным, чтобы защищать горящие под ним свечи.

Женщины подошли к кромке воды и остановились, прислушиваясь. Чуть погодя они уловили шлепанье воды о борта челна — звук, различимый лишь чутким слухом, знающим наизусть все модуляции ветра и волн на этом берегу. Тогда женщины опустили фонарь на землю, одна из них вытащила из кольца шест и, шумно плеща им в мелкой воде, пронзительно выкрикнула:

— Очнитесь!

Голос достиг слуха Кельдерека, резкий, как крик камышницы. Открыв глаза, он увидел пляшущие зеленые блики на возмущенной воде у самого берега. Он больше не боялся. Подобно тому как слабейший из двух псов, прижавшись к стене и замерев в униженной позе, точно знает, что теперь соперник не нападет на него, — так же и Кельдерек, полностью покорившись таинственной силе острова, утратил страх перед ним.

Он услышал, как позади заворочался верховный барон. Бель-ка-Тразет что-то неразборчиво проворчал, плеснул в лицо пригоршню воды, но с места не сдвинулся. Кельдерек коротко глянул через плечо: барон ошеломленно таращился на тускло мерцающую беспорядочную зыбь у берега.

— Сюда! — громко приказал женский голос.

Бель-ка-Тразет медленно вылез из челна в воду, едва достигавшую коленей, и побрел по направлению к свету. Кельдерек последовал за ним, неуклюже ступая по скользкому заиленному дну. Добравшись до берега, он остановился перед высокой женщиной в плаще с широким капюшоном, скрывавшим лицо. Она стояла совершенно неподвижно, и охотник тоже застыл на месте, не смея нарушить молчание. Он услышал, как позади него вышли на берег слуги, однако высокая женщина не обратила на них ни малейшего внимания, но продолжала пристально смотреть на Кельдерека, словно силясь проникнуть взором в самое нутро его души. Наконец — спустя, казалось, целую вечность — она слегка кивнула, после чего повернулась и продела шест в железное кольцо фонаря. Затем женщины подняли фонарь и направились прочь, уверенно ступая по рассыпчатой гальке. Никто из мужчин не пошелохнулся, пока женщины не отошли шагов на десять. Потом высокая, не оборачиваясь, властно промолвила: «За нами!» — и Кельдерек послушно двинулся следом, держась от них на почтительном расстоянии, как слуга.

Вскоре они стали подниматься по крутому склону к лесу. Кельдереку приходилось цепляться за кусты и траву, но женщины шагали легко и скоро: высокая шла сзади, держа свой конец шеста над головой, чтобы фонарь висел ровно. Все выше поднимались они, все более пологим становился склон, и наконец земля под ногами выровнялась — Кельдерек решил, что теперь уже, наверное, до вершины острова рукой подать. Деревья здесь росли густо, и он больше не видел света впереди. Ощупью пробираясь среди папоротников и наносов сухой листвы, охотник услышал шум водопада, становившийся все громче и громче с каждой минутой, а потом деревья расступились, и он оказался на скалистом выступе над ущельем. На другой стороне, посредине выложенной каменными плитами площадки, рдели угли костра. Этот самый костер, понял Кельдерек, они и видели с реки: зажженный для них путеводный огонь. За ним поднималась в темноту отвесная скальная стена — хорошо различимая, потому что по краям мощеной террасы стояло пять треножников с бронзовыми чашами, над которыми плясали языки прозрачного пламени, желтые, зеленые и голубые. Дыма почти не было, и в воздухе разливался сладкий, смолистый аромат.

Еще большее волнение и трепет, чем пустая терраса с горящими светильниками, вызывало прямоугольное отверстие в скале за ней. Над ним нависал резной фронтон, подпертый двумя колоннами, и Кельдереку почудилось, будто черный проем пристально смотрит на него, как смотрело затененное капюшоном лицо высокой женщины на берегу. Он беспокойно отвел глаза, но все равно — как арестант в переполненном суде — кожей чувствовал, что за ним внимательно наблюдают. Однако, переведя взгляд обратно, он опять увидел лишь пустую террасу, озаренную огнем треножников, и черное отверстие в скальной стене.

Кельдерек приблизился к краю обрыва и заглянул в ущелье. В мерцающей темноте справа он разглядел водопад, низвергающийся не отвесно, а крутым каскадом и исчезающий в глубокой расселине. Рядом с водопадом, в облаках водяной пыли, мокро блестело перекинутое через расселину бревнышко — не толще мужского бедра и грубо стесанное сверху. По нему сейчас шли две женщины, ступая легко и уверенно, как по твердой земле. Бревнышко прогибалось и пружинило под их тяжестью, фонарь раскачивался на шесте, но они двигались с медлительной грацией деревенских девушек, идущих вечером от колодца с полными кувшинами.

Кельдерек осторожно спустился с крутого склона к этому ненадежному мосту и опасливо двинулся по нему, неуклюже переставляя ноги. Бурный водопад обдавал его холодными мелкими брызгами; рев невидимой воды внизу разносился в воздухе дрожащим эхом. Через несколько шагов Кельдерек опустился на колени и пополз по колеблющемуся бревнышку, опираясь на здоровую руку. Он не смел поднять глаза и глянуть перед собой, но неподвижно смотрел на свои судорожно растопыренные пальцы и, кроме них, не видел практически ничего — только текстуру древесины, свиль за свилью, медленно пересекающие поле зрения. Дважды охотник останавливался и напряженно замирал на ходящем ходуном бревнышке, впиваясь ногтями в кору сбоку и тяжело дыша.

Перебравшись через расселину, Кельдерек еще долго полз ощупью на четвереньках; только когда в пальцах у него хрустнули мясистые листья ползучей локаталанги и в ноздри ударил острый аромат, он наконец пришел в себя и осознал, что больше не болтается на шатком бревнышке над глубокой расселиной. Женщины уже подходили к середине мощеной террасы, по-прежнему следуя одна за другой. Приблизившись к россыпи тлеющих углей, подернутых пушистой золой, они не замедлили шага, а пошли прямо по ней, подобрав плащи, как если бы переходили вброд реку. Когда шедшая позади женщина приподняла подол, Кельдерек мельком увидел босые ступни. Искры и пепел взметнулись в воздух тонкой пылью, точно мякина из-под ног мельника. В круге угасающего костра за женщинами остался мерцающий тускло-красный след.

Кельдерек со стоном повалился на землю, уткнувшись лицом в согнутый локоть.

В таком вот жалком виде явился он к Верхнему храму Квизо, священного острова Ступеней, откуда должна изойти великая весть, которую тщетно ждали многие поколения: приполз на карачках, раненый, мокрый до нитки, на грани истерики, исполненный странной решимости отказаться от последних крупиц воли, оставленных ему островом. Когда Бель-ка-Тразет и слуги в свою очередь шатко проковыляли по прыгающему под ногами бревну и приблизились к террасе, Кельдерек лежал там ничком, заходясь резким, визгливым смехом, более жутким, чем смех глухонемого.