День начинал клониться к вечеру, когда охотник — его звали Кельдерек — увидел впереди ориентир, который уже давно высматривал: огромное зоановое дерево, росшее неподалеку от западной оконечности острова. Длинные ветви с серебристыми с изнанки листьями, по форме похожими на папоротниковые, низко нависали над водой, образуя подобие водной беседки у берега. Тростник перед ней был вырублен, чтобы изнутри открывался хороший обзор пролива. Кельдерек не без труда направил плот к суше, взглянул на зоан и поднял весло, словно приветствуя старого друга. Ответа не последовало, но Кельдерек и не ожидал его. Подогнав плот к крепкому столбу, врытому в дно, он взялся за привязанный к нему канат и, перехватывая его руками, стал подтягиваться к берегу.

Через несколько секунд плот проскользил сквозь завесу висячих ветвей зоана. Внутри природной беседки находился короткий дощатый причал, и на нем сидел мужчина, смотревший сквозь листву на реку. Другой мужчина чинил сети позади него. У причала стояло четыре-пять плотов. Дозорный скользнул глазами по единственному кетлану да нескольким рыбинам, лежащим у ног Кельдерека, и остановил взгляд на самом охотнике, еле живом от усталости и перепачканном в крови.

— Так-так, Кельдерек Играй-с-Детьми. Сегодня твоя добыча невелика и меньше, чем обычно. Куда ты ранен?

— В плечо, шендрон. Рука болит и не сгибается.

— У тебя ошалелый вид. Ты чем-то встревожен?

Охотник не ответил.

— Я спросил: ты встревожен?

Он помотал головой.

— Откуда рана?

Кельдерек поколебался, потом снова помотал головой и промолчал.

— По-твоему, я спрашиваю праздного интереса ради, дурень? Я должен знать все — сам знаешь. Тебя ранил человек или зверь?

— Я упал и сам поранился.

Шендрон ждал.

— За мной гнался леопард.

— Ты сейчас что, сказки детишкам рассказываешь на берегу? — раздраженно взорвался шендрон. — Я должен все время спрашивать: «Ой, а что было дальше»? Живо рассказывай, что произошло! Или тебя отправить к верховному барону, чтобы ты с ним объяснялся?

Кельдерек сидел с опущенной головой на краю дощатого причала и болтал палкой в темно-зеленой воде. После долгой паузы шендрон произнес:

— Кельдерек, я знаю, что ты слывешь недоумком со своими «кот-поймай-рыбку» и прочей чушью. Дурак ты на самом деле или прикидываешься, мне непонятно. Но так или иначе, ты прекрасно знаешь: каждый охотник по возвращении должен рассказать обо всем, что видел и слышал. Таков приказ Бель-ка-Тразета. Леопарда пригнал на Ортельгу пожар? Ты встретил чужаков? Что творится на западной оконечности острова? Вот что мне нужно знать.

Кельдерек задрожал, но рта не раскрыл.

— Да ладно тебе, — впервые подал голос мужчина, чинивший сети, — ты же знаешь, он у нас дурачок, Кельдерек Зензуата — Кельдерек Играй-с-Детьми. Пошел на охоту, поранился, вернулся с ничтожной добычей. Может, оно и ладно? Кому охота тащиться с малым к верховному барону?

Шендрон — мужчина постарше — нахмурился:

— Я здесь не для того, чтоб со мной шутки шутить. На острове может быть полно всякого дикого зверья. Да и людей тоже — почему нет? А этот твой дурачок запросто может нас обманывать. С кем он разговаривал сегодня? Не заплатили ли ему, чтоб держал язык за зубами?

— Если бы он хотел нас обмануть — явился бы с подготовленным рассказом. Будь уверен, он…

Охотник вскочил на ноги и напряженно переводил взгляд с одного на другого:

— Я никого не обманываю. Но не могу сказать, что я видел сегодня.

Шендрон с товарищем переглянулись. В вечерней тиши от легкого дуновения ветра заплескалась вода под причалом, и откуда-то издалека донесся еле слышный крик: «Яста! Дрова!»

— Что значит «не могу»? — рассердился шендрон. — Ты осложняешь жизнь мне, но сильнее, гораздо сильнее, осложняешь жизнь себе.

— Я не могу сказать, что видел сегодня, — с отчаянием повторил охотник.

Шендрон пожал плечами:

— Ну что ж, Тафро, поскольку эта глупость явно неизлечима, придется тебе отвести парня в синдрад. Но ты и впрямь полный дурак, Кельдерек. Гнев верховного барона подобен буре, и далеко не всем удается выйти из нее живыми.

— Знаю. Но я должен исполнить божью волю.

Кельдерек примирительно положил руку на плечо шендрону, но тот раздраженно стряхнул ее и молча вернулся к наблюдению за рекой. Тафро, теперь хмурясь, знаком велел охотнику следовать за ним и стал подниматься вверх по откосу.

Город, расположенный на узкой восточной оконечности острова, со стороны суши был защищен сложной системой укреплений, природных и рукотворных, тянувшейся от одного берега до другого. К западу от огромного зоана, на дальнем краю города, подступ по берегу и опушке леса перекрывали четыре ряда длинных острых кольев. В глубине острова непролазная чаща образовывала препятствия, не требующие дополнительного укрепления, хотя даже здесь ползучие растения были подрезаны и сплетены человеческими руками в почти непроходимые заградительные завесы, следующие один за другим. Более разреженные участки были засажены колючими кустарниками — тразадой и ужасной анкотлией с крючковатыми шипами, чей яд жжет и палит огнем, пока ты не сдираешь с себя ногтями кожу с клочьями мяса. Крутые склоны человек подкопал, чтобы сделать еще круче, а в устье одного болота поставил запруду, и там образовалось мелкое озеро (в это время года усыхающее) — в него выпустили молодых аллигаторов, отловленных на Большой земле, которые быстро выросли и превратились в кровожадных чудищ. По внешнему краю оборонительной линии тянулся так называемый мертвый пояс шириной около ста шагов, куда не заходил никто, кроме людей, которым предписывалось следить за ним. Здесь на каждом шагу подстерегали веревочные растяжки, привязанные к подпоркам под громадными бревнами; замаскированные ямы с кольями, а в одном случае еще и со змеями; спрятанные в траве железные острия; а две-три открытые, безобидные с виду тропы вели к надежно огороженным прогалинам, на которые можно было обрушить град стрел и прочих снарядов с помостов, сооруженных на деревьях вокруг. «Мертвый пояс» перегораживали грубые частоколы, чтобы затруднять наступающему врагу фланговое движение и вынуждать его выходить в места, где ждет засада. Все элементы оборонительной линии настолько сливались с лесом, что люди пришлые, даже замечая там и сям следы человеческой деятельности, не могли составить ни малейшего представления о ее ширине и протяженности. Эта замечательная система укреплений, придуманная и за несколько лет созданная верховным бароном Бель-ка-Тразетом, еще ни разу не проверялась на прочность. Однако — как и предвидел Бель-ка-Тразет — самим фактом своего существования она внушала ортельгийцам чувство уверенности и безопасности, что, пожалуй, было не менее важно, чем сами укрепления. Оборонительная линия не только защищала город, но и сильно затрудняла возможность покинуть его без позволения верховного барона.

Повернувшись спиной к «мертвому поясу», Кельдерек и Тафро зашагали к городу по узкой тропе между конопляными полями. Там и сям женщины несли воду с реки или унавоживали уже сжатые поля. Однако работниц в этот час было мало: близилось время ужина. Над деревьями впереди поднимались в вечернее небо струйки дыма, и вместе с ними, из какой-то окраинной хижины, взмывал вверх чистый девичий голос, поющий песню:

В голосе слышалась неприкрытая нежность и удовлетворение. Кельдерек взглянул на Тафро, мотнул головой в сторону, откуда доносилась песня, и широко улыбнулся.

— Ты что, совсем не боишься? — сердито спросил Тафро.

Лицо Кельдерека вновь приняло серьезное, озабоченное выражение.

— Предстать перед верховным бароном и сказать, что ты наотрез отказался сообщить шендрону то, что знаешь? Да ты совсем спятил, верно! Зачем дурость-то творить?

— Просто тут дело не такое, чтоб скрывать или обманывать. Ведь бог… — Он осекся.

Тафро не ответил, лишь протянул руку, требуя отдать оружие — нож и лук. Кельдерек молча подчинился.

Они подошли к первым хижинам, из которых плыли запахи стряпни, дыма и помоев. Мужчины уже возвращались с дневной работы, и женщины стояли в дверях, клича детей или болтая с соседками. Хотя иные из них с любопытством взглядывали на Кельдерека, неохотно плетущегося за посыльным шендрона, никто с ним не заговорил, никто не окликнул и не спросил, куда они направляются. Внезапно к Кельдереку подбежал мальчонка лет семи-восьми и схватил за руку. Охотник остановился.

— Ты сегодня придешь играть, Кельдерек? — спросил ребенок.

Кельдерек заколебался:

— Ну… не знаю. Нет, Сарин, сегодня вряд ли приду.

— Почему? — разочарованно протянул мальчонка. — Ты поранил плечо — поэтому, да?

— Мне нужно пойти и рассказать кое-что верховному барону, — просто ответил Кельдерек.

Подошедший к ним мальчик постарше расхохотался:

— А я должен до рассвета встретиться с правителем Беклы — вопрос жизни и смерти. Не дурачься, Кельдерек. Разве ты не хочешь поиграть сегодня?

— Пойдем уже, а? — раздраженно буркнул Тафро, переступая с ноги на ногу в пыли.

— Нет, я правду говорю, — заверил Кельдерек, не обращая на него внимания. — Я иду к верховному барону. Но скоро вернусь: либо сегодня вечером, либо… ну, завтра, наверное.

Он повернулся и зашагал по дороге, но мальчики трусцой побежали рядом.

— А мы сегодня играли, — доложил младший. — В «кот-поймай-рыбку». Я два раза поймал.

— Молодец! — улыбнулся охотник.

— А ну, брысь отсюда! Пошли вон! — рявкнул Тафро, притворно замахиваясь. И добавил, обращаясь к Кельдереку, когда ребятишки прыснули прочь: — Ах ты, дурень великовозрастный! В твои-то годы — и играть с детьми малыми.

— Благой вам ночи! — крикнул Кельдерек вслед мальчикам. — Благой ночи, о какой вы молитесь…

Они помахали ему и скрылись среди дымных хижин. Какой-то встречный заговорил с Кельдереком, но тот не ответил — прошел мимо, рассеянно глядя себе под ноги.

Миновав длинные ряды канатных мастерских, двое мужчин подошли наконец к скоплению хижин побольше, выстроенных неровным полукругом неподалеку от восточного мыса и разрушенной насыпной дороги. Между ними росли деревья, и плеск реки смешивался со вздохами вечернего ветра и шелестом листвы, принося ощущение бодрящей свежести после знойного сухого дня. Здесь трудились не только женщины. Несколько мужчин — судя по внешнему виду и роду работы, одновременно слуги и мастера — выстругивали стрелы, затачивали колья, чинили луки, копья и топоры. Могучий кузнец, закончивший на сегодня, выбирался из кузницы, устроенной в открытой неглубокой яме, а два его помощника тушили огонь в горниле и складывали на место инструменты.

Кельдерек остановился и повернулся к Тафро:

— Криво выструганная стрела может попасть в невинного человека. Тебе незачем болтать про меня с мастерами.

— Да какая тебе разница?

— Не хочу, чтоб они знали, что у меня есть секрет.

Тафро коротко кивнул и подошел к мужчине, мывшему точильное колесо, с которого при вращении разлетались по спирали водяные струйки.

— Посыльный шендрона. Где Бель-ка-Тразет?

— Он-то? Ужинает. — Мужчина ткнул большим пальцем в сторону самой большой хижины.

— Мне нужно поговорить с ним.

— Если дело может подождать, тебе лучше подождать. Ты попроси Нумиса, когда он выйдет, рыжий такой парень. Он тебя позовет, когда Бель-ка-Тразет освободится.

Неандертальцы, бородатые ассирийцы, мудрые греки, горластые викинги, татары, ацтеки, самураи, рыцари, антропофаги и даже люди с головой, растущей ниже плеч, — объединяет их по меньшей мере одно: всем приводилось смиренно ждать, когда их изволит принять какая-нибудь важная шишка. Нумис, жующий кусок сала, оборвал Тафро на полуслове и указал пальцем на лавку у стены. Там они с Кельдереком и уселись. Солнце опускалось все ниже, ниже — и вот уже коснулось горизонта. Назойливо жужжали мухи. Почти все мастера разошлись. Тафро клевал носом. Стало совсем тихо: только журчание реки да приглушенное бормотание голосов в большой хижине. Наконец вышел Нумис и потряс Тафро за плечо. Двое мужчин встали и проследовали за слугой через дверь, на которой была нарисована эмблема Бель-ка-Тразета: золотая змея.

Хижина делилась на две неравные части. В глубине находилась спальня Бель-ка-Тразета и прочие жилые помещения. А большая часть хижины — так называемый синдрад — служила одновременно совещательным залом и трапезной для баронов. Все бароны собирались здесь редко — только когда созывался полный совет. Они постоянно предпринимали охотничьи и торговые экспедиции на Большую землю, поскольку на острове не было железа и вообще никаких металлов, кроме тех, что привозили из Гельтских гор, выменивая на шкуры, перья, полудрагоценные камни и всякие ремесленные изделия вроде стрел или канатов… да собственно, на любые предметы, имеющие меновую ценность. Помимо баронов и их личных слуг, никто из охотников и торговцев не мог покинуть деревню без разрешения. По возвращении из путешествий бароны, как и простой люд, были обязаны докладывать все свои новости. Находясь на острове, ужинали они обычно в синдраде с Бель-ка-Тразетом.

Пять или шесть лиц повернулись к вошедшим. Ужин уже закончился, на полу вокруг стола валялись кости, огрызки и корки. Один мальчишка-прислужник собирал отбросы в корзину, другой брызгал водой на песчаный пол. Четыре барона все еще сидели со своими винными рогами на лавках, опираясь локтями на стол. Но двое стояли около двери, поближе к меркнущему дневному свету, и приглушенно переговаривались, склонив голову над счетной доской с каменными шариками и покрытым письменами куском коры. Похоже, то была какая-то опись: когда Кельдерек проходил мимо, один из них сказал: «Нет, двадцать пять канатов, не больше», а другой передвинул указательным пальцем шарик на счетах и уточнил: «Значит, двадцать пять точно есть?»

Кельдерек и Тафро остановились перед очень высоким молодым человеком с серебряным браслетом на левой руке повыше локтя. Когда они вошли, он сидел на столе спиной к двери, но сейчас повернулся к ним, с винным рогом в руке, чуть покачиваясь и упираясь ногами в лавку. Слабо улыбаясь, он смерил взглядом Кельдерека, но ничего не сказал. Кельдерек в замешательстве потупил глаза. Молодой барон продолжал молчать, и охотник, чтобы не потерять присутствия духа, попытался сосредоточить все внимание на огромном столе, который он знал по рассказам, но видел впервые. Старинный этот стол был украшен резьбой, выполненной с мастерством, каким не владел ни один плотник или столяр из ныне живущих на Ортельге. Все восемь ножек имели форму пирамиды, крутые грани которой поднимались к вершине ступеньками. Из двух углов столешницы, видных Кельдереку, выступали резные медвежьи головы с вытянутым вперед рылом и разинутой оскаленной пастью. Прямо как живые. Охотник невольно содрогнулся и быстро вскинул глаза.

— Н-ну и какую еще работу ты пришел задать н-нам? — весело спросил молодой барон слегка заплетающимся языком. — Н-небось, х-хочешь, чтоб н-насыпную дорогу восстановили?

— Нет, мой повелитель, — негромко промолвил Нумис. — Он отказался сообщить свои новости шендрону.

— Во как? — Молодой барон опорожнил рог и знаком велел мальчику налить еще. — З-значит, у н-него есть башка на плечах. Разговаривать с шендронами без толку. Тупые м-малые. Все шендроны болваны, правда? — обратился он к Кельдереку.

— Поверьте, мой повелитель, — ответил Кельдерек, — я не имею ничего против шендрона, но… просто такое дело…

— Ты ум-мешь читать? — перебил молодой барон.

— Читать? Нет, мой повелитель.

— И я не ум-мею. А пос-сотри на старого Фассел-Хасту. Что он там читает? Как знать. С ним н-нужно держать ухо востро: возьмет да и з-заколдует тебя.

Барон с куском коры в руке повернулся и хмуро зыркнул на весельчака, словно желая сказать, что он, по крайней мере, не болтает глупости во хмелю.

— А уж кто писать ум-меет… — Молодой барон соскользнул со стола на лавку, дрогнувшую под ним. — Про н-них я все скажу одним словом…

— Та-Коминион, — раздался скрипучий, резкий голос из глубины хижины, — я хочу поговорить с ними. Зельда, приведи их сюда.

Другой барон поднялся с лавки напротив и властно поманил Кельдерека с Тафро. Они проследовали за ним из синдрада в дальнюю комнату, где сидел в одиночестве верховный барон. Оба в знак почтения и покорности склонили голову, поднесли ко лбу сложенные ладони и выжидательно замерли с опущенными глазами.

Кельдерек, никогда прежде не представавший перед Бель-ка-Тразетом, заранее постарался подготовиться к этому моменту. От одного взгляда на верховного барона мороз подирал по коже, ибо лицо его (если слово «лицо» здесь вообще применимо) было страшно обезображено и выглядело так, будто когда-то расплавилось и застыло. Лоб пересечен уродливым белым рубцом; левый глаз, вылезший из глазницы на щеку, наполовину скрыт под длинным мясистым бугром, тянущимся от переносицы до самой шеи. Челюсть перекошена вправо, и рот вечно приоткрыт в кривой гримасе; на подбородке — синевато-багровый шрам, по форме напоминающий молот. Чудовищная эта маска хранила выражение сардоническое, проницательное, гордое и отчужденное — выражение, изобличающее в верховном бароне человека несокрушимого, которого не убьет ни предательство, ни осада, ни знойная пустыня, ни потоп.

Бель-ка-Тразет сидел на круглом табурете, похожем на барабан, и пристально смотрел на охотника. Несмотря на жару, он был в толстом меховом плаще, скрепленном на шее медной цепью, и видом своим вызывал в воображении образ черного шатра с установленной на верхушке отрубленной вражьей головой. Несколько долгих мгновений в комнате висела тишина — тишина напряженная, как натянутая тетива. Потом Бель-ка-Тразет произнес:

— Как твое имя?

Голос у него тоже был искаженный: резкий, низкий, со странным скрежетом, подобным скрежету острого камня, ударяющего об лед.

— Кельдерек, мой повелитель.

— Зачем ты здесь?

— Меня прислал шендрон, что несет дозор у зоана.

— Это мне известно. Почему он тебя прислал?

— Я не захотел рассказать ему, что со мной приключилось сегодня.

— Почему твой шендрон отнимает у меня время? — грозно осведомился Бель-ка-Тразет у Тафро. — Неужто он не мог развязать язык этому малому? Ты хочешь сказать, что вы вдвоем не сумели ничего из него вытянуть?

— Он… охотник, мой повелитель, — заикаясь, забормотал Тафро. — Он сказал нам… то есть отказался говорить. Шендрон спросил про… про рану. А он ответил… мол, за ним гнался леопард, но больше не добавил ни слова. А когда мы на него насели, он заявил, что не может ничего рассказать, и все тут.

Последовала пауза.

— Он отказался говорить, мой повелитель, — упорствовал Тафро. — Мы ему сказали…

— Помолчи!

Бель-ка-Тразет нахмурился, прижал два пальца к уродливому бугру под глазом и надолго задумался. Наконец он поднял взгляд:

— Похоже, лжец из тебя никудышный, Кельдерек. Зачем сочинять про леопарда? Почему бы не сказать, что ты свалился с дерева?

— Я сказал правду, мой повелитель. Там действительно был леопард.

— А рана твоя… — Бель-ка-Тразет схватил Кельдерека за левое запястье и легонько подергал, всем своим видом показывая, что может дернуть гораздо сильнее, если пожелает. — Рана пустяковая. Верно, ее нанес тебе человек, огорченный скверной новостью, которую ты сообщил? Верно, ты ему сказал: «Шендроны смотрят в оба, застигнуть врасплох не получится» — и он разозлился?

— Нет, мой повелитель.

— Ладно, посмотрим. Значит, за тобой гнался леопард, и ты упал. Что было потом?

Кельдерек молчал.

— Он полудурок, что ли? — спросил Бель-ка-Тразет, поворачиваясь к Зельде.

— Я его почти не знаю, мой повелитель. Но вроде бы он слывет дурачком. Над ним все смеются… он играет с детьми…

— Что-что?

— Играет с детьми, мой повелитель. На берегу.

— Что еще?

— А вообще он держится особняком, как многие охотники. Живет один, зла никому не чинит, насколько мне известно. Его отец обладал правом охотника на свободное перемещение, каковое право Кельдереку было позволено унаследовать. Если прикажете, мы пошлем кого-нибудь разузнать больше.

— Так и сделай, — кивнул Бель-ка-Тразет, потом взглянул на Тафро. — А ты ступай прочь.

Тафро быстро приложил ладонь ко лбу и исчез, как свечное пламя, задутое ветром. Зельда последовал за ним, стараясь не ронять достоинства.

— Итак, Кельдерек, — медленно проговорил кривой рот, — ты человек честный, как ты утверждаешь, и мы с тобой остались наедине. Теперь ничто не мешает тебе рассказать, что с тобой произошло сегодня.

На лбу у Кельдерека выступила испарина, он беззвучно пошевелил дрожащими губами.

— Почему ты сказал шендрону несколько слов, а дальше говорить отказался? — спросил верховный барон. — Что за глупость такая? Обманывать нужно с умом. Если ты хотел что-то скрыть — почему не придумал правдоподобную историю, которая удовлетворила бы шендрона?

— Потому что… на самом деле… — Охотник поколебался. — Потому что я боялся и сейчас боюсь. — Он немного помолчал, а потом вдруг выпалил: — Разве можно лгать богу?

Бель-ка-Тразет смотрел на него, как ящерица на мошку.

— Зельда! — внезапно крикнул он.

Барон тотчас вырос в дверном проеме.

— Отведи парня в синдрад, дай ему перевязь для руки и накорми. Через полчаса приведи обратно. И тогда, Кельдерек, клянусь этим ножом… — Бель-ка-Тразет вонзил свой кинжал в золотую змею, изображенную на крышке сундука, стоявшего рядом, — ты расскажешь мне все, что знаешь.

О непредсказуемости верховного барона ходили легенды. Подталкиваемый в спину Зельдой, Кельдерек побрел обратно в синдрад и там уселся сгорбившись на лавке. Мальчики-прислужники принесли еду и кожаную перевязь.

Когда он вновь предстал перед Бель-ка-Тразетом, за окнами уже сгустилась темнота. В синдраде было тихо: все бароны, кроме двоих, разошлись по домам. Зельда сидел у горящего очага, внимательно разглядывая стрелы, принесенные оперяльщиком. Фассел-Хаста, низко наклонясь над столом, медленно писал тонкой кисточкой на коре при свете коптящей глиняной лампы. Горящая лампа стояла и на сундуке Бель-ка-Тразета. В темной глубине комнаты кружили, мерцая и поблескивая, два светлячка. В дверном проеме опустили занавес из деревянных бусин, и они тихонько постукивали при дуновениях вечернего ветерка.

Обезображенное лицо Бель-ка-Тразета казалось порождением игры света и тени: уродливые черты жутче дьявольской маски в каком-нибудь спектакле, мясистый бугор спускается от межбровья к шее подобием чудовищного, свернутого набок носа, черные тени под челюстью ритмично пульсируют, точно жабье горло. А ведь им и впрямь придется сейчас разыгрывать спектакль, подумал Кельдерек, ибо все происходящее не имеет ничего общего с привычной для него жизнью. Простой человек, довольствующийся лишь хлебом насущным и не стремящийся ни к богатству, ни к власти, был таинственным образом избран и превращен в орудие противодействия воле Бель-ка-Тразета.

— Ну что ж, Кельдерек, — начал верховный барон. Имя он произнес с легким нажимом, в котором угадывалось презрение. — Пока ты набивал брюхо, я разузнал все, что только можно разузнать про малого вроде тебя. То есть все, кроме того, что ты сейчас расскажешь мне, Кельдерек Зензуата. Ты знаешь, что у тебя такое прозвище?

— Да, мой повелитель.

— Кельдерек Играй-с-Детьми. Одинокий молодой человек, обходящий стороной таверны и проявляющий противоестественное безразличие к женскому полу — слывущий, однако, искусным охотником, который часто приносит дичь и разные диковины купцам, торгующим в Гельте и Бекле.

— Коли вам все известно, мой повелитель…

— Поэтому ему позволяется уходить из деревни одному, ни у кого не спрашиваясь. Иногда он уходит на несколько дней, так?

— При необходимости, мой повелитель, если зверь…

— Почему ты играешь с детьми? Молодой холостой парень… что за чушь?

Кельдерек ненадолго задумался.

— Дети часто нуждаются в друзьях. Иные дети, с которыми я играю, очень несчастливы. Иных бросили родители…

Он осекся, смешавшись под пристальным взглядом уродливого глаза, устремленным на него поверх мясистого бугра. А минуту спустя неуверенно пробормотал:

— Огни божьи…

— Что? Что ты сказал?

— Огни божьи, мой повелитель. Дети… их глаза и уши все еще открыты… Они говорят правду…

— И ты тоже скажешь правду, Кельдерек, прежде чем распрощаешься с жизнью. Недалекий малый, возможно придурковатый, не охочий до выпивки и девок, играющий с детьми и постоянно болтающий о боге, — никто ведь нипочем не заподозрит такого человека в измене и соглядатайстве, в том, что он передает сведения и ведет переговоры с врагами во время своих одиноких охотничьих вылазок…

— Мой повелитель…

— Но вот в один прекрасный день он возвращается раненый и с почти пустыми руками из мест, где предположительно полно дичи. И в таком душевном смятении, что даже не в состоянии придумать правдоподобную историю…

— Мой повелитель! — Охотник повалился на колени.

— Ты его рассердил, да, Кельдерек? Этого разбойника из Дильгая или гнусного работорговца из Терекенальта, прирабатывающего переносчиком секретных сведений во время своих гнусных путешествий? Его раздосадовало твое сообщение? Или тебя не устроила плата?

— Нет, мой повелитель, нет!

— Встань!

Деревянные бусины дробно щелкнули в порыве ветра, от которого распласталось пламя лампы и тени метнулись по стене, точно вспугнутые рыбы в глубоком пруду. Верховный барон помолчал, восстанавливая самообладание с видом человека, исполненного решимости так или иначе преодолеть препятствие, внушающее ему омерзение. Потом заговорил более спокойным тоном:

— По моему суждению, Кельдерек, ты вполне похож на честного малого, хотя и выглядишь дурак дураком со своей болтовней про детей и бога. У тебя есть хотя бы один друг, готовый явиться сюда и засвидетельствовать твою честность?

— Мой повелитель…

— Похоже, нет у тебя такого друга, иначе ты бы уже давно о нем вспомнил. Но давай допустим, что ты не лжешь и что сегодня произошло некое событие, о котором ты и не умолчал полностью, и не рассказал ничего толком. Если бы ты пошел на обман и вообще ни словом не обмолвился о случившемся, тебя не препроводили бы ко мне и ты сейчас не стоял бы здесь. Значит, ты, вне всякого сомнения, ясно понимаешь, что рано или поздно правда все равно откроется. А следовательно, утаивать произошедшее бессмысленно и глупо.

— Да, мой повелитель, правда всенепременно откроется, — без малейших колебаний ответил Кельдерек.

Бель-ка-Тразет вытащил из ножен кинжал и принялся раскалять острие на огне лампы со скучающим видом человека, ждущего, когда подадут ужин или появится приглашенный товарищ.

— Мой повелитель, — внезапно сказал Кельдерек, — вот если бы человек вернулся с охоты и заявил шендрону или своим друзьям: «Я нашел звезду, упавшую с неба на землю», кто бы ему поверил?

Бель-ка-Тразет не ответил, но продолжал поворачивать острие кинжала над огнем.

— Но если человек и впрямь нашел звезду, мой повелитель, что тогда? Как ему быть? Кому принести находку?

— Ты допрашиваешь меня, Кельдерек, да еще загадками? Я на дух не переношу фантазеров с их пустым словоблудством, так что не зли меня.

Верховный барон стиснул кулак, но потом, решив все-таки проявить терпение, медленно разжал пальцы и еще несколько долгих мгновений смотрел на Кельдерека неподвижным скептическим взглядом.

— Ну? — наконец промолвил он.

— Я боюсь вас, мой повелитель. Боюсь вашей силы и вашего гнева. Но звезда, мною найденная, она от бога, и это тоже пугает меня. Пугает даже больше, чем вы. Я знаю, кто должен узнать про нее… — Охотник говорил сдавленным, прерывистым голосом. — Я расскажу о ней… только тугинде!

Бель-ка-Тразет молниеносным движением схватил его за горло и рывком опустил на колени. Кельдерек резко откинул голову назад, прочь от раскаленного клинка, поднесенного вплотную к лицу.

— Одно движение — и готово! Клянусь Медведем, тебе не придется выбирать себе занятие, когда я выколю твой прицельный глаз! Ты закончишь в Зерае, дружок!

Кельдерек судорожно вцепился в черный плащ, который нависал над ним, заставляя откидываться все дальше назад, опираться на раненую руку. Глаза он зажмурил от жара раскаленного кинжала, и казалось, вот-вот лишится чувств, придушенный железными пальцами верховного барона. Но когда наконец Кельдерек пошевелил дрожащими губами — Бель-ка-Тразет низко нагнулся к нему, чтоб разобрать слова, — он прошептал:

— Я должен исполнить божью волю. Это дело огромной важности — даже важнее вашего раскаленного ножа.

В дверном проеме сухо перестукнули деревянные бусины. Не отпуская Кельдерека, Бель-ка-Тразет оглянулся через плечо. Из темноты за пределами освещенного лампой круга раздался голос Зельды:

— Мой повелитель, прибыли посыльные от тугинды. Она желает срочно с вами увидеться. Требует вас на Квизо сегодня же ночью.

Бель-ка-Тразет шумно выдохнул и выпрямился, отшвырнув прочь Кельдерека — тот растянулся во весь рост и неподвижно замер. Кинжал выскользнул из руки верховного барона и воткнулся в пол, проколов валявшуюся там засаленную ветошку, которая тотчас начала тлеть, распространяя мерзкую вонь. Белька-Тразет быстро наклонился, поднял нож и затоптал мерцающий огонек. Потом спокойно сказал:

— На Квизо? Сегодня же ночью? С чего бы вдруг? Храни нас бог! Ты уверен, что правильно все понял?

— Да, мой повелитель. Изволите сами поговорить с посланницами?

— Да… впрочем, нет. Она не стала бы призывать меня без крайней… Вели Анкрею и Фарону приготовить челн. И распорядись взять на борт этого человека.

— Этого человека, мой повелитель?

— Взять на борт.

С этими словами верховный барон вышел из комнаты — снова рассыпчато перестукнули деревянные бусины, — стремительно прошагал через синдрад и скрылся за дверью хижины. Спеша к жилищу слуг, Зельда разглядел в свете четвертной луны темный конус длинного мехового плаща, нетерпеливо расхаживающий взад-вперед по берегу.