Открыв глаза следующим утром, Кельдерек сразу понял, что разбудил его какой-то необычный звук. С минуту он лежал неподвижно, словно в засаде на зверя, и прислушивался. Потом вдруг звук повторился, да так близко, что он вздрогнул. Это был крик кайната — две протяжные флейтовые ноты, вторая тоном выше первой, а потом стрекочущая трель, короткая и отрывистая. В мгновение ока Кельдерек перенесся в далекое прошлое, на Ортельгу: увидел дрожащие отблески Тельтеарны на стенах хижины, почуял запах древесного дыма, услышал насвистывание своего отца, точащего нож о камень. Красивая пурпурно-золотая птица прилетала на Тельтеарну весной, но надолго задерживалась редко, обычно продолжала путь дальше на север. На нее, несмотря на великолепное оперение, никогда не охотились: убийство кайната предвещало несчастье и беду, поскольку он приносил с собой лето и даровал благословение, сообщая всем добрую весть криком «Кайна-а-ат! Кайна-а-ат! Тр-р-р-рак!» («Кайнат! Кайнат извещает!»). Постоянный герой народных песен и преданий, он около месяца радовал слух ортельгийцев, всеми благословляемый, а потом улетал дальше на север, оставляя после себя, как щедрый дар, самое лучшее время года. Закусив губу, Кельдерек подкрался к окну, бесшумно поднял крепкий засов, чуть приоткрыл ставню и выглянул в щель.

Кайнат сидел на коньке крыши на противоположной стороне дворика, всего-то шагах в десяти. Яркий пурпур оперения блистал в первых лучах солнца, более торжественный, чем императорское знамя. Пурпурно-золотой хохолок стоял торчком, развернутый веером хвост — каждое перо окаймлено золотом — лежал на серой черепице, подобный сверкающей бабочке на камне. Невыразимо прекрасен был кайнат, видимый со столь близкого расстояния, и нет в языке человеческом слов, чтобы описать такое великолепие. Закат на реке; орхидея в сумраке мшистой чащи; прозрачные разноцветные языки пламени, трепещущие в храмовых сосудах с ароматическими смолами, — ничто не превосходило красотой эту птицу, явленную взору в утренней тишине как наглядное свидетельство и воплощение красоты божьего замысла. Пока Кельдерек завороженно смотрел, кайнат вдруг расправил крылья, показав мягкий желто-оранжевый пух подбоев, широко раскрыл клюв и вновь прокричал: «Кайнат! Кайнат извещает!» А потом взмыл ввысь и устремился на восток, к реке.

Кельдерек распахнул ставню и прищурился, ослепленный солнцем, только что ударившим из-за крыши напротив. В следующий миг ставня слева от него тоже открылась, и Мелатиса — в нижней рубашке, с голыми руками и распущенными волосами — высунулась из окна, пытаясь проследить взглядом за полетом кайната. Заметив Кельдерека, она вздрогнула от неожиданности, а потом улыбнулась и молча указала пальцем на птицу вдали, как малое дитя, для которого проще изъясняться жестами, чем словами. Кельдерек кивнул и поднял ладонь — таким знаком руки ортельгийские посыльные и охотники, возвращаясь на остров, издалека давали знать, что у них добрые новости. Он понял, что и Мелатиса тоже не нашла ничего предосудительного в том, что он случайно увидел ее полуобнаженной, — такой ее вид не то чтобы совсем ничего не значил, как в суматохе при пожаре или каком-нибудь другом бедствии, а просто изменил свое значение, превратившись из непристойности в веселое сумасбродство, будто во время разгульного праздника. Попросту говоря, подумал Кельдерек, кайнат заставил Мелатису раскрыться и стать самой собой, а она вот такая вот девушка. В следующий миг он понял также, что она перестала быть для него жрицей Квизо или сожительницей Бель-ка-Тразета, что прежние ее образы расступились перед ним, пропуская к подлинной сущности, сокрытой за ними. Отныне, в каком бы обличье ни предстала Мелатиса перед миром, он всегда будет видеть эту сущность, не доступную ничьим больше взорам. Кельдерек осознал, что дрожит от волнения, рассмеялся и сел на кровать.

Ситуация выглядела неоднозначно, разумеется. После всего пережитого за последние годы Мелатису наверняка раздражали традиционные представления о женской скромности. Тем не менее поведение ее объяснялось не бесстыдством, а чувствительностью. В своем самозабвенном восхищении кайнатом она все же ясно понимала, что Кельдерек не истолкует ее поведение как приглашение в том смысле, в каком истолковали бы Трильд или Рувит, а воспримет как нечто совершенно естественное в момент радости, общей для них двоих. С другим мужчиной она не повела бы себя так. А значит, приглашение все-таки было — приглашение перейти на новый уровень доверия, где условности и даже правила приличия можно соблюдать, а можно нарушать, в зависимости от того, способствуют они взаимопониманию или мешают. При таком раскладе вожделение могло и подождать своего часа.

Это Кельдерек хорошо понимал, несмотря на свою неискушенность и полное отсутствие опыта в делах такого рода. Сердце у него забилось еще сильнее. Больше всего на свете он хотел находиться рядом с Мелатисой, слышать ее голос, просто смотреть на нее и наслаждаться ее присутствием. Кельдерек твердо решил спасти Мелатису и спастись сам, уйти вместе с ней из Зерая, навсегда оставив в прошлом войны Икета и Беклы, свое непрошеное жречество и тщетную надежду постичь великое откровение Шардика. Добраться до Лэка, а потом как-нибудь выбраться из провинции вместе с девушкой, вернувшей ему волю к жизни. Он сделает для этого все возможное и невозможное. Если она вообще в силах полюбить мужчину, он будет добиваться ее любви с усердием и упорством, каких свет еще не видывал. Кельдерек встал, простер вперед руки и начал страстно молиться.

Услышав легкое постукивание посоха во дворе, он резко повернулся и увидел стоящего за окном Анкрея, в плаще с поднятым капюшоном и дорожным мешком на плече, вооруженного мечом и грубым подобием метательного копья. Анкрей поднес палец к губам, и Кельдерек подошел к окну.

— В Лэк уходишь?

— Да, господин. Жрица дала мне немного деньжат, и я потрачу все с толком. Вам нужно запереть калитку за мной. Я решил жрице не говорить, но подумал, что вам сказать следует: там на дороге мертвый мужик лежит — сдается мне, не из местных. Может, новичок какой: иные из них сразу на нож напарываются, дело обычное. Вы уж тут поосторожнее, пока меня не будет. На вашем месте, господин, я бы из дому не высовывался и женщин ни на минуту не оставлял одних. Нынче в городе всякое может случиться.

— Ты бы тоже не забывал об осторожности, — отозвался Кельдерек. — Думаешь, тебе стоит идти сейчас?

Анкрей рассмеялся:

— О, здесь со мной никто тягаться не может, господин. Вот барон, он завсегда говорил: «Анкрей, — говорил, — ты их сшибаешь, а я подбираю». Ну, подбирать-то не обязательно, правда, господин? Ежели просто сшибать, будет ровно то же самое. — Страшно довольный своей несокрушимой логикой, Анкрей удобно прислонился к стене. — Да, господин. Барон завсегда так и говорил: «Анкрей, ты их сшибаешь…»

— Я провожу тебя, — сказал Кельдерек, отходя от окна.

Он отодвинул засовы на калитке и вышел на дорогу первым. Шагах в тридцати от калитки лежал навзничь мертвый мужчина с открытыми глазами, неподвижным восковым лицом и широко раскинутыми руками. Неряшливая разбросанная поза вкупе со скудными лохмотьями, оставленными на теле, придавала мужчине сходство не столько с трупом, сколько с каким-то мусором, какой-то сломанной вещью, выброшенной за ненадобностью. Один палец у него был отрезан — не иначе, кольцо снимали, — и обрубок выглядел темно-красным круглым пятном на фоне бледной руки.

— Ну вот, сами видите, какие дела, господин, — сказал Анкрей. — Ладно, я пошел, а вы послушайте моего совета: не трогайте мертвяка. Здесь и без вас найдется, кому убрать его с дороги, уж не сомневайтесь. Ежели вдруг я не обернусь до темноты, господин, вы уж сделайте милость, подождите меня во дворе, как я ждал вас вечор. Но я постараюсь воротиться засветло.

Он закинул котомку за плечи и зашагал прочь, бдительно оглядываясь по сторонам.

Кельдерек заложил калитку засовами и вернулся в дом. Перед уходом Анкрей вычистил и вымел очаг, но огня не разложил, и умываться пришлось холодной водой. Когда в кухню вошла Мелатиса, с бордовой туникой и прочей одеждой в руках, Кельдерек поднял голову от ведра и широко улыбнулся, смаргивая воду с глаз.

— Это вещи барона, — сказала она, — но что им пылиться без дела? Они такого же размера, как ваше солдатское платье, и гораздо удобнее.

Положив одежду на лавку, Мелатиса набрала в кувшин воды для тугинды и вышла.

Одеваясь, Кельдерек гадал, не в этой ли самой тунике Бель-ка-Тразет бежал с Ортельги. Если нет, значит он снял ее с какого-то убитого врага — ведь раздобыть подобный наряд в Зерае совершенно немыслимо. Сам Эллерот, с усмешкой подумал он, с гордостью щеголял бы в таком. Туника была из великолепной ткани, ровно окрашенной в чистый бордовый цвет, и пошита столь искусно, что швов не разглядеть. Просторная, тонкая и мягкая, она и вправду оказалась очень удобной, и, облачившись в нее, Кельдерек словно бы еще на шаг отдалился от своих горестных странствий и тяжких страданий.

Тугинда, исхудалая и с запавшими глазами, сидела в постели, прислонясь к стене, а Мелатиса расчесывала ей волосы. Кельдерек взял в ладони ее руку и спросил, не желает ли она поесть. Тугинда отрицательно качнула головой и промолвила:

— Попозже. — А немного погодя сказала: — Спасибо тебе, Кельдерек, что помог мне добраться до Зерая. И я должна попросить прощения, что обманула тебя.

— Обманули, сайет? В каком смысле?

— Разумеется, я знала, что сталось с бароном. До Квизо доходят все новости. Я рассчитывала найти здесь Бель-ка-Тразета, но тебе не сказала. Ты был глубоко подавлен, крайне изможден, и я решила не волновать тебя лишний раз. Но он не причинил бы тебе вреда. Ни тебе, ни мне.

— Вам нет нужды просить у меня прощения, сайет, но, раз уж вы просите, я с великой готовностью вас прощаю.

— Мелатиса говорит, что теперь, когда барон умер, помощи в Зерае нам ждать неоткуда.

Тугинда тяжело вздохнула и уставилась на свои освещенные солнцем руки, лежащие на одеяле, с видом столь разочарованным и безнадежным, что Кельдерек (как часто делают люди в приступе жалости) поспешил заверить ее в том, в чем сам не был уверен:

— Не надо расстраиваться, сайет. Да, действительно, здесь живут одни воры да убийцы, но как только вам станет лучше, мы уйдем отсюда — Мелатиса, вы, я и баронов слуга. Тут неподалеку, к северу от города, есть деревня, где мы, даст бог, найдем безопасное убежище.

— Да, Мелатиса говорила. Туда слуга пошел сегодня. Надеюсь, с беднягой ничего не стрясется?

Кельдерек рассмеялся:

— В этом твердо уверен только один человек: он сам.

Тугинда устало закрыла глаза, и Мелатиса отложила гребень:

— Вам нужно еще поспать, сайет, а потом попробовать поесть. Я пойду в кухню: пора стряпней заняться, а там очаг еще не растоплен.

Тугинда кивнула, не открывая глаз. Кельдерек вышел из комнаты следом за Мелатисой. Положив в очаг дрова, она разожгла огонь с помощью выпуклого стеклышка, подставленного под солнечный луч. Кельдерек довольствовался тем, что стоял и наблюдал за хлопочущей девушкой, лишь изредка обращаясь к ней с одним-двумя словами или предупредительно подавая что-нибудь. Казалось, вместе с солнечным светом кухню наполняли покой и умиротворение, и сейчас мысли о будущем тревожили Кельдерека не больше, чем радостные мошки, что вились в сияющем воздухе за окном.

Ближе к полудню, когда во дворе разлилась совсем уже летняя жара, Мелатиса набрала воды из колодца, перестирала всю грязную одежду и разложила сушиться на солнце. Вернувшись в дом, она устало села на узкую лавку у окна, вытирая шею и лоб грубым полотенцем.

— Повсюду женщины ходят стирать на реку и считают это в порядке вещей, — сказала она. — Для этого реки и предназначены: чтобы стирать там да сплетничать. Но только не в Зерае.

— А на Квизо?

— На Квизо мы жили гораздо проще и веселее, чем вы можете представить. Но я имела в виду любой город или деревню, где люди могут заниматься повседневными делами без всякой опаски… да, и без чувства стыда, волочащегося за ними кандальной цепью. Ну не счастье ли, не истинное ли чудо, когда ты можешь спокойно пойти на рынок, поторговаться с лоточником, побродить по улицам, жуя честно купленное лакомство, а потом угостить подругу, пока болтаешь с ней у реки? Я ведь видела, как оно бывает: девушки с Квизо много путешествовали по делам острова, знаете ли: в некоторых отношениях мы обладали большей свободой, чем обычные женщины. Быть лишенным маленьких радостей, привычных и обыденных для простого человека, — вот настоящая тюрьма, настоящее наказание, настоящие горе и утрата. Если бы люди знали подлинную цену таким вещам, они бы куда больше ценили доверие, честность и искренность, которые только и делают их возможными.

— Зато у вас было нечто другое, — ответил Кельдерек. — Ведь деревенские женщины живут очень ограниченной жизнью: стряпня, шитье, дети, стирка.

— Возможно, и так. Птицы поют в деревьях, добывают пропитание, спариваются, строят гнезда — и знать не знают ничего другого. — Мелатиса с улыбкой смотрела на него, медленно перетягивая то в одну, то в другую сторону закинутое за шею полотенце. — Они живут очень ограниченной жизнью. Но посади птицу в клетку — и скоро увидишь, дорожила ли она тем, что потеряла.

Кельдереку безумно захотелось обнять девушку, даже голова закружилась от желания. Чтобы скрыть свои чувства, он низко склонился над своим ножом и недоструганным рыболовным крючком.

— Вы тоже поете, — сказал он. — Я слышал.

— Да. Хотите, спою сейчас? Я иногда пела для барона. Он любил слушать старые ортельгийские баллады, но на самом деле ему было все равно, кто поет: пению Анкрея он внимал с таким же удовольствием. Ох, вам непременно нужно его послушать!

— Нет… лучше вы спойте. Пение Анкрея меня не особо интересует.

Мелатиса встала, заглянула в комнату тугинды, потом вышла из кухни и минуту спустя возвратилась с простой, не украшенной резьбой киннарой из светлого дерева сестуаги, с покоробленным корпусом и сильно потертым грифом. Она дала Кельдереку рассмотреть инструмент и сказала:

— Не вздумайте насмешничать. Насколько мне известно, это единственная киннара во всем Зерае. Ее выловили из реки, и барон, спрятав гордость в карман, выпросил в Лэке струны. Если они порвутся, заменить будет нечем.

Снова сев на лавку у окна, Мелатиса с минуту легко перебирала струны, настраивая киннару, стараясь по возможности смягчить его резкое звучание. Потом, опустив глаза и словно забыв о присутствии Кельдерека, она запела старинную балладу об У-Депариоте и Среброцвете Саркида. Кельдерек хорошо помнил это предание, по сей день считавшееся правдивым в Саркиде: Депариот, брошенный предателями на погибель в ужасном Синелесье и уже оплаканный своими друзьями и слугами, был спасен от безысходного отчаяния таинственной прекрасной девушкой, одетой как королева. Она ухаживала за ранами Депариота, собирала для него съедобные плоды, грибы и коренья, вдыхала в него мужество и день за днем направляла его хромающие шаги через глухие чащобы — и вот наконец они добрались до знакомых ему мест. Но когда он хотел взять девушку за руку и повести навстречу своим друзьям, бежавшим к ним с распростертыми объятьями, она растаяла в воздухе, и вместо нее в высокой траве осталась лишь серебряная лилия на длинном стебле. Убитый горем Депариот, рыдая, упал на колени и с тех пор страстно желал лишь одного — вернуть полные тягот дни, проведенные с ней в лесу.

Допев последнюю ноту, Мелатиса долго молчала, и Кельдерек тоже не открывал рта, понимая, что сейчас слова излишни. Она рассеянно перебирала струны, а потом, словно поддавшись внезапному порыву, запела шутливую песенку «Кот, поймай рыбку», которую многие поколения ортельгийских ребятишек разыгрывали в лицах на берегу. Кельдерек невольно рассмеялся от радости, ибо ни разу не слышал и не вспоминал ее с тех самых пор, как покинул Ортельгу.

— Так, значит, вы жили на Ортельге? — спросил он. — Что-то я вас не припомню.

— Нет, не на Ортельге. Эту песенку я узнала на Квизо, когда была еще ребенком.

— Вы были на Квизо ребенком? — Кельдерек совсем забыл, что говорила ему Ранзея однажды. — А когда же…

— Вы не знаете, как я оказалась на Квизо? Сейчас расскажу. Я родилась в невольничьем питомнике в Тонильде и матери своей совсем не помню. Дело было еще до Войны за отмену рабства, и мы были товаром, который нужно подготовить для продажи. Когда мне было семь, ферму захватил Сантиль-ке-Эркетлис с хельдрилами. Раненый капитан отправился за исцелением к тугинде на Квизо и взял с собой меня и девочку по имени Брийя, чтобы отдать нас на воспитание жрицам. Брийя по дороге сбежала, и дальнейшая ее судьба мне неизвестна. А я стала дочерью Ступеней.

— Вы были счастливы?

— О да. Обрести дом и мудрых, любящих, заботливых покровительниц — вы не представляете, что это значило для меня после скотского существования в питомнике. Они поддаются исцелению — душевные раны, нанесенные ребенку. Все меня ласкали и баловали. Я делала блестящие успехи — смышленая была, знаете ли, — и выросла в полной уверенности, что я божий дар для Квизо. Вот почему, когда настало время, я оказалась не готова к настоящему самопожертвованию, в отличие от бедной Ранзеи. — Немного помолчав, Мелатиса добавила: — Но я многому научилась с тех пор.

— Вы жалеете, что никогда не вернетесь на Квизо?

— Уже нет. Я же сказала, мне открылось понимание…

— Не слишком ли поздно? — перебил он.

— О да. Понимание всегда приходит слишком поздно. — Девушка встала и, проходя мимо Кельдерека к комнате тугинды, низко наклонилась к нему и прошептала, коснувшись губами уха: — Нет, на самом деле обрести понимание никогда не поздно.

Через минуту Мелатиса позвала Кельдерека и попросила отвести тугинду к очагу, пока она перестилает постель и подметает комнату.

Ближе к вечеру жара спала, и двор погрузился в тень. Они сидели неподалеку от смоковницы, росшей у самой стены: Мелатиса на скамье под открытым окном тугинды, а Кельдерек на стенке колодца. Доносившиеся из гулкой глубины под ним звуки, похожие на тихие смешки и шепоты, растревожили память, и спустя время он встал и начал собирать одежду, разложенную Мелатисой на просушку утром.

— Еще не все высохло, Мелатиса.

Девушка лениво потянулась, выгибая спину и запрокидывая лицо к небу.

— Дома досохнет.

— До ночи не успеет.

— Мм… черт.

— Я разложу на крыше, если хотите. Там еще солнце.

— Туда не подняться — лестницы нет.

— В Бекле во всех домах есть лестница на крышу.

— В Бекле свиньи летают и в реках вино играет…

Скользнув взглядом вверх-вниз по десятилокотной стене, Кельдерек выбрал удобные опоры, проворно вскарабкался по грубой кладке, схватился обеими руками за парапет крыши и перебрался через него на плоскую каменную кровлю — сначала осторожно попробовал ногой, достаточно ли прочная, а потом уже ступил смело. Камни были теплые от солнца.

— Бросайте мне одежду, я разложу здесь.

— Там грязно, должно быть.

— Тогда метлу. Не могли бы вы…

Кельдерек осекся, глядя в сторону реки.

— Что там такое? — с легким беспокойством спросила Мелатиса.

Не дождавшись ответа, она повторила вопрос более настойчиво.

— Там люди на другом берегу.

— Что? — Мелатиса недоверчиво уставилась на него. — Там же необитаемая местность, ни одной деревушки на пятнадцать лиг в одну и другую сторону, — во всяком случае, мне так говорили. Я ни разу не видела там ни единой живой души.

— Теперь увидите, коли посмотрите.

— Что они делают?

— Не разглядеть. На солдат смахивают. Люди на нашем берегу, похоже, удивлены не меньше вашего.

— Помогите мне подняться к вам.

С некоторым трудом Мелатиса взобралась по стене достаточно высоко, чтобы он, перегнувшись через парапет, схватил ее за запястья и затащил наверх. Оказавшись на крыше, она тотчас опустилась на колени за парапетом и знаком велела Кельдереку сделать то же самое.

Еще месяц назад мы могли бы открыто стоять здесь. Думаю, сейчас лучше поостеречься.

Они напряженно смотрели на восток. На зерайском берегу толпились кучками местные лоботрясы, возбужденно гомоня и показывая руками за реку. На другом берегу, примерно в полумиле от Кельдерека и Мелатисы, человек пятьдесят мужчин деловито сновали среди камней.

— Вон тот, слева… он отдает приказы, видите?

— А что там они таскают?

— Столбы. Посмотрите на самый ближний — он длиной с центральный столб ортельгийской хижины. Сдается мне, они затеяли построить хижину — но зачем?

— Бог знает… но одно несомненно: к Зераю это не имеет никакого отношения. Через реку здесь никто еще не переправлялся. Течение слишком сильное.

— Но это солдаты, верно?

— Похоже… или охотничий отряд.

— В пустыне-то? Гляньте, они копать начали. А вон у них две здоровенные кувалды. Значит, сначала они утопят столбы в землю достаточно глубоко, чтобы до верхушек можно было достать, а потом заколотят еще глубже.

— Для хижины-то?

— Давайте посмотрим, что будет дальше. Может быть…

Кельдерек не договорил, поскольку Мелатиса быстро схватила его за локоть и потянула прочь от парапета.

— Что случилось?

Она понизила голос:

— Возможно, ничего. Просто там на дороге мужик стоит и наблюдает за нами — один из ваших вчерашних друзей, полагаю. Давайте-ка спустимся вниз — на случай, если ему взбредет в голову вломиться в дом. Да и вообще, чем меньше внимания мы будем привлекать, тем лучше. «С глаз долой, из памяти вон» — полезное правило здесь, в Зерае.

Кельдерек помог Мелатисе слезть с крыши, а потом закрыл и заложил засовами ставни наружных окон, взял тяжелое копье Анкрея и вышел во двор. Он постоял там, напрягая слух, но ничего подозрительного не услышал и немного погодя вернулся в дом. Тугинда не спала, и Кельдерек сел в изножье кровати и стал слушать, как они с Мелатисой вспоминают былые дни на Квизо. Один раз тугинда заговорила о Гед-ла-Дане; Мелатиса явно понимала все слова и выражения, в которых жрица описывала безуспешные попытки генерала высадиться на остров, но для Кельдерека их значение осталось загадкой.

«Да и ни к чему мне понимать этот птичий язык, — подумал он. — Мелатиса сказала, что никогда не вернется на Квизо, а мне уж точно назад дороги нет». Магия, мистика, исполнение пророчеств и поиски иных смыслов сверх обыденных — он ничего не извлек из них, если не считать горького жизненного опыта. Но хотя сам Кельдерек не питал никаких иллюзий, Мелатиса, похоже, еще не распрощалась с ними окончательно. Вдобавок представлялось очевидным, что тугинда считает ее исцеленной или искупленной (что бы ни значили эти слова), а его — нет. «Это потому, что Мелатиса попросила у нее прощения, — подумал он. — Почему же я не смог попросить?»

Близились сумерки. По-прежнему глубоко погруженный в свои мысли, Кельдерек оставил женщин наедине и вышел во двор ждать Анкрея.

Привалившись плечом к запертым воротам, он прислушивался, не раздадутся ли на дороге шаги, и размышлял, не стоит ли опять забраться на крышу, когда вдруг заметил Мелатису в дверях дома. Пламенный вечерний свет обливал ее с головы до ног, и свободно ниспадающие волосы за спиной казались тенью, гладкой и сияющей, как округлый склон волны. Бывает, человек остановится полюбоваться радугой и идет себе дальше, а потом оборачивается взглянуть еще разок и вновь замирает от восхищения, потрясенный невероятным великолепием, как будто никогда в жизни не видел ничего подобного, — примерно такие же чувства испытал сейчас Кельдерек при виде Мелатисы. Прикованная к месту его пристальным взглядом и словно разглядев в его глазах отблеск собственной красоты, девушка стояла совершенно неподвижно и едва заметно улыбалась, как бы давая понять, что готова стоять так столько времени, сколько он пожелает.

— Не двигайтесь, — промолвил Кельдерек тоном одновременно просительным и повелительным, и Мелатиса не выказала ни смущения, ни замешательства, но держалась с непринужденным, веселым и скромным достоинством, с каким держатся танцовщицы.

Неожиданно Кельдереку явилось видение, подобное тому, которое посетило его в зале Королевского дома в Бекле перед тем, как солдаты привели Эллерота, и в котором Шардик предстал в образе одновременно медведя и далекой горы, — только на сей раз он увидел Мелатису в образе зоана на берегу Ортельги, с низко нависающими над водой ветвями. Не сводя с нее глаз, он пересек двор.

— Что вы видите? — с лукавым смешком спросила Мелатиса, и Кельдерек, вспомнив о способностях жриц Квизо, задался вопросом, не сама ли она внушила ему видение.

— Высокое дерево у реки, — ответил он. — Ориентир для тех, кто возвращается домой.

Он взял руки Мелатисы и поднес к губам. А в следующее мгновение раздался быстрый, настойчивый стук в калитку, взрыв глумливого хохота, потом грозный бас Анкрея: «А ну, убирайтесь вон, да поживее!»