Ночь выдалась холодная, почти морозная, и вскоре после полуночи белый туман заволок нижний город и медленно пополз выше, застилая недвижную гладь Крюка, сгущаясь вокруг Дворца и окутывая верхний город плотной пеленой, сквозь которую из окна не разглядишь соседнего дома. Туман заглушал покашливание и притопывание часовых, мерзнущих на своих постах. «А может, они хлопают себя по бокам и притопывают не столько для того, чтобы согреться, сколько для того, чтобы нарушить тяжелую, пустынную тишину?» — подумал Кельдерек, стоявший в плаще на ледяном сквозняке у окна спальни. Туман вплывал в комнату, затруднял дыхание; борода и рукава Кельдерека казались прохладными и влажными на ощупь. Один раз он услышал шум лебединых крыльев высоко в небе, над туманом: ритмичные вольные звуки, напомнившие ему о далекой Тельтеарне. Мучительные для слуха, как беспечное насвистывание гуртовщика, долетающее снаружи до узника в темнице, они вскоре затихли вдали. Кельдерек подумал об Эллероте, наверняка тоже бодрствовавшем, и задался вопросом, слышал ли и он лебедей. Кто сторожит его? Разрешили ли смертнику написать письмо в Саркид, отдать последние распоряжения, назначить какого-нибудь друга своим душеприказчиком? Не следовало ли ему самому справиться о подобных вещах — поговорить с Эллеротом? Кельдерек подошел к двери и крикнул: «Шельдра!» Не получив ответа, он вышел в коридор и позвал еще раз.

— Да, владыка! — послышался заспанный голос, и уже через считаные секунды женщина шагала к нему с лампой в руке, глядя из-под капюшона мутным спросонья взглядом.

— Послушай, — сказал Кельдерек, — я хочу повидать Эллерота. Ты должна…

Она мигом проснулась и оторопело уставилась на него. Потом отступила на шаг назад, поднимая лампу повыше. Глядя в лицо Шельдры, Кельдерек ясно осознал всю дикость своего намерения, живо представил неодобрительные перешептывания за своей спиной, косые взгляды и хмурое недоумение солдат, раздраженные вопросы Зельды и Гед-ла-Дана; холодное безразличие самого Эллерота, нисколько не тронутого неуместной заботой ортельгийского шамана; и перевранные слухи, которые расползаются среди простого народа, обрастая все новыми домыслами.

— Не обращай внимания, — быстро проговорил он. — Я совсем другое хотел сказать, просто еще не совсем проснулся. Я хотел спросить, видела ли ты владыку Шардика после заката.

— Нет, владыка, но с ним две девушки. Мне спуститься к нему?

— Не надо. Ступай спать. Ничего страшного. Просто туман навевает тревогу… мне вдруг вообразилось, будто с владыкой Шардиком что-то стряслось.

Но Шельдра медлила, и крупное ее лицо по-прежнему выражало недоумение. Кельдерек повернулся и побрел обратно в спальню. Пламя лампы отбрасывало тусклый нимб света в туманном воздухе. Он лег ничком на кровать и уткнулся лбом в согнутую руку.

Кельдерек думал обо всех потоках пролитой крови — вспоминал битву в Предгорье и крики раненых, разносившиеся над бранным полем, когда победившие ортельгийцы строились походным порядком в ночной темноте; разрушение Тамарриковых ворот и последующие часы дымного хаоса; виселицы на горе Крэндор и черепа в зале внизу. Аристократ Эллерот, человек безупречного мужества и чести, употребивший все свои силы для достижения цели, почти сумел заживо сжечь раненого Шардика. И завтра, когда его уложат поперек лавки, как свинью, и кровь хлынет фонтаном из перерубленной шеи, лишь немногие из присутствующих испытают ужас и жалость, присущую сердцу любого деревенского ребенка.

Внезапно Кельдерека охватил безотчетный страх, дурное предчувствие столь смутное и неопределенное, что он совершенно не понял, к чему оно. Нет, подумал он, никаких причин для опасений быть не может. Дело просто в том, что, несмотря на весь ужас, который вызывает у него злодеяние Эллерота, ему претит мысль о хладнокровном убийстве.

— Лучше бы его убили, когда он спускался с крыши, — вслух произнес Кельдерек, зябко поежился и забрался под одеяла.

Он погружался в дрему, просыпался, вновь задремывал и вновь просыпался. Образы яви размывались и таяли, сменяясь причудливыми видениями, и наконец погруженному в полусон Кельдереку представилось, будто он выходит из своего амбразурного окна, как из узкого зева пещеры, и снова видит перед собой озаренные звездным светом Ступени, круто спускающиеся по лесистому склону Квизо. Он уже собирался запрыгать по ним вниз, но услышал за спиной шорох, повернулся и оказался лицом к лицу с невнятно бормочущей старухой из Гельта, которая наклонилась и положила к его ногам…

Кельдерек вскрикнул и рывком сел в постели. В комнате стоял туман, но в окно сочился серый свет утра, и из коридора доносились голоса слуг. Перевязанные раны пульсировали острой болью. Он крикнул, чтоб принесли воды умыться, а потом без посторонней помощи оделся, положил на кровать корону и королевский посох и сел ждать Шельдру.

Вскоре на террасе внизу послышались шаги и приглушенные голоса. Должно быть, приглашенные на казнь начали собираться. Кельдерек не подошел к окну, но продолжал сидеть на краю кровати, в темном облачении до полу, неподвижно уставившись перед собой. Эллерот, думал он, наверное, тоже сейчас сидит в ожидании. Где содержится смертник, он не знал: может, где-то неподалеку; может, достаточно близко, чтоб услышать, как шаги и голоса приближаются, потом удаляются и опять наступает тишина — напряженная, выжидательная тишина.

Едва заслышав поступь Шельдры в коридоре, Кельдерек встал и вышел в коридор, не дожидаясь приглашения. Он осознал, что просто не хочет слышать голос жрицы — голос, который звучал бы точно так же бесстрастно, как всегда, даже если бы она явилась с сообщением, что владыка Шардик воскресил мертвых и установил мир во всей империи — от Икета до Тельтеарны. Шельдра стояла за дверью, с совершенно непроницаемым лицом: ни тени страха на нем, ни тени волнения. Кельдерек сдержанно кивнул, и она без единого слова повернулась, чтобы предшествовать королю. Поодаль ждали остальные женщины, чьи жесткие одеяния заполняли узкий коридор от стены до стены. Он поднял руку, пресекая перешептывания, и спросил:

— Владыка Шардик — в каком он настроении? Не встревожен ли присутствием толпы?

— Он неспокоен, владыка, и свирепо озирается по сторонам, — ответила одна из девушек.

— Ему ой как не терпится поскорее увидеть своего врага, — добавила другая.

Она хихикнула, но мигом умолкла, закусив губу, когда Кельдерек повернул голову и холодно посмотрел на нее.

Повинуясь его знаку, женщины двинулись медленной вереницей по коридору под мерные удары гонга. Достигнув лестницы, Кельдерек увидел внизу клубы тумана, вплывающие в распахнутую дверь, и молодого солдата около нее, который таращился на них во все глаза, переступая с ноги на ногу. Одна из девушек споткнулась и схватилась за стену, чтоб не упасть. Появившийся из зала офицер взглянул на Шельдру, кивнул и быстро вышел наружу. Жрица обернулась и прошептала: «Он пошел за узником, владыка».

И вот процессия уже входила в зал. Кельдерек с трудом узнал его — таким маленьким и тесным он казался теперь; ничего похожего на гулкое, сумрачное пространство, тускло освещенное факелами, где он столь часто бодрствовал ночами в одиночестве и где бросился с голыми руками на кебинского делегата, вершившего свое черное дело. Народу набилось — яблоку негде упасть; свободным оставался только узкий проход посередине, огороженный веревками. В глазах рябило от шляп, жакетов, плащей, доспехов и обращенных к нему лиц, которые безостановочно двигались из стороны в сторону и вверх-вниз, поскольку все присутствующие изгибали и вытягивали шеи в попытках получше разглядеть короля-жреца. Под крышей, точно костерный дым в морозном воздухе, висел туман. Дыры с неровными обгорелыми краями, проеденные огнем в кровле, проступали сквозь него размытыми светлыми пятнами. Зрители были одеты в наряды самых разных цветов — порой броские и варварские, к каким питают пристрастие кочевники и разбойники, — но в промозглом полумраке зала яркость и разнообразие скрадывались, как краски волглых листьев поздней осенью.

Пол был усыпан смесью песка и опилок, поэтому ноги ступали по нему совершенно бесшумно. Пространство в середине зала, перед решеткой, тоже огородили веревками и поставили там большую угольную жаровню, чтобы хоть немного рассеять туман и нагреть воздух. Легкий едкий дым от нее плыл то в одну, то в другую сторону; люди кашляли, и груда углей неровно мерцала, ярко вспыхивая там и сям от дуновений сквозняка. Рядом с жаровней стояла широкая, грубо сколоченная лавка; на нее трое солдат, которым предстояло привести приговор в исполнение, сложили необходимые для казни принадлежности: длинный двуручный меч, мешок отрубей, чтоб засыпать лужу крови, и три аккуратно свернутых плаща, чтоб накрыть голову и тело сразу после удара палача.

На полу в центре пустого пространства лежал большой бронзовый диск, и на нем король-жрец встал лицом к лавке и троим солдатам, а женщины выстроились по обе стороны от него. Кельдерек крепко стиснул вдруг застучавшие зубы, поднял голову и обнаружил, что смотрит прямо в глаза Шардику.

Бесплотным казался медведь в дымном, туманном сумраке, жутким и призрачным, словно джинн, поднявшийся из огня и нависший над ним зловещей темной тенью. Он стоял на дыбах у самой решетки, положив передние лапы на одну из железных поперечин, и пристально смотрел вниз. В мареве и дыме от жаровни очертания исполинской фигуры дрожали и расплывались, и на несколько мгновений Кельдерек впал в подобное сну состояние, порой возникающее при горячке, когда искажается восприятие размеров и расстояний, так что черная муха на освещенном подоконнике кажется силуэтом здания на горизонте, а шум отдаленного бурного потока принимается за шорох стенных драпировок или оконных занавесей. Далеко вдали Шардик, одновременно медведь и могучая гора, наклонял божественную голову, чтобы разглядеть своего жреца, крошечную точку на равнине внизу. В этих далеких огромных глазах Кельдерек — и похоже, только он один, ибо никто больше не шелохнулся и не заговорил, — увидел тревогу, угрозу, мрачное предвестие неотвратимой беды, подобное глухому гулу просыпающегося вулкана. И жалость увидел — как если бы не Эллероту, но самому Кельдереку предстояло сейчас встать на колени у лавки, а Шардик был его суровым судьей и палачом.

— Возьми мою жизнь, владыка Шардик, — вслух произнес он и очнулся от звука собственного голоса.

Женщины, стоявшие по бокам от него, разом повернули к нему голову, иллюзия растаяла, расстояние сократилось до нескольких шагов, а медведь, в два с половиной раза превосходящий ростом Кельдерека, тяжело опустился на все четыре лапы и вновь принялся беспокойно бродить взад-вперед вдоль решетки. Кельдерек видел кровящий струп на чуть поджившей ране от копья и слышал шорох сухой соломы, загребаемой громадными лапами.

«Ему нехорошо», — подумал он и, забыв обо всем остальном, хотел уже шагнуть вперед, но Шельдра положила ладонь ему на руку и показала глазами на арочный проем в стене справа.

Под негромкие, мерные удары барабана, бесшумно ступая по песку и опилкам, в зал входили две колонны ортельгийских солдат. Между ними шел Эллерот, бан Саркида. Напряженное лицо его покрывала смертельная бледность, на лбу блестела испарина, под глазами лежали тени от недосыпа, но шагал он твердо и, оглядывая зал, умудрялся сохранять вид отстраненный и снисходительный. Шардик заходил взад-вперед быстрее, в яростном возбуждении, не заметить которого не мог никто из присутствующих; но Эллерот даже глазом не повел в сторону клетки, с нарочитым вниманием рассматривая плотную толпу зрителей слева от себя. «Он заранее продумал, как следует держаться, чтобы сохранить достоинство, и исполнен решимости сыграть свою роль до конца», — понял Кельдерек. А потом вспомнил, как однажды сам, уверенный в неминуемой смерти, лежал на земле в ожидании, когда леопард прыгнет на него с откоса. «Эллероту сейчас настолько страшно, что восприятие его затуманено, — подумал Кельдерек. — Но он знал, что так будет, и мысленно отрепетировал свое поведение в последние минуты жизни». Кельдерек напомнил себе о чудовищном злодеянии, замышленном саркидским баном, и попытался вызвать в своем сердце гнев и ненависть, какие кипели в нем в ночь Праздника огня, но почувствовал лишь нарастающий страх, вызванный смутным впечатлением, будто некая шаткая башня, сложенная из лжи и зла, вот-вот накренится и рухнет на него. Он закрыл глаза, но тотчас покачнулся и быстро открыл их. Барабанный бой прекратился, солдаты расступились, и Эллерот шагнул вперед.

Одет он был просто, но изысканно, в традиционном стиле саркидских аристократов — примерно так, подумал Кельдерек, он оделся бы для званого ужина со своими арендаторами или веселой пирушки с друзьями. Новый, с иголочки, желто-белый вельтрон, расшитый шелком. Вставные клинья бриджей украшены затейливым геометрическим узором, вытканным серебряной нитью (месяц работы для двух мастериц). Длинная булавка на плече, тоже серебряная и совсем простая, — такую может позволить себе любой человек со средствами. Кельдерек задался вопросом: не подарок ли это на память от какого-нибудь боевого товарища — Молло, к примеру? На Эллероте не было ни драгоценностей, ни нашейной цепи, ни браслета, ни колец, но сейчас, выступив вперед, он достал из рукава золотую подвеску на цепочке и надел на шею. Разглядев подвеску, зрители возмущенно загудели: она представляла собой фигуру лежащего оленя — эмблему Сантиль-ке-Эркетлиса и его подданных.

Эллерот подошел к лавке и несколько мгновений неподвижно смотрел на разложенные там предметы. Стоявшие близко к нему увидели, как он невольно содрогнулся, но усилием воли овладел собой. Потом Эллерот наклонился и попробовал пальцем лезвие меча. Выпрямившись, он встретился взглядом с палачом, натянуто улыбнулся и впервые за все время заговорил:

— Несомненно, ты умеешь обращаться с этой штуковиной, иначе не стоял бы здесь. Я постараюсь облегчить тебе дело и надеюсь, ты окажешь мне такую же любезность.

Парень неловко кивнул, не зная, следует ли отвечать. Но когда Эллерот вручил ему кожаный мешочек, негромко промолвив «это тебе за работу», он заглянул в него, изумленно охнул и принялся сбивчиво благодарить «господина хорошего» в избитых и неуместных выражениях, производивших, с учетом обстоятельств, постыдное и одновременно до дрожи жуткое впечатление. Эллерот жестом остановил солдата, подступил к Кельдереку и чуть наклонил голову в слабом подобии официального приветствия.

Кельдерек еще накануне предупредил губернатора, что перед казнью глашатай должен будет подробно описать преступление, совершенное Эллеротом и Молло, а в заключение провозгласить смертный приговор. Теперь в зале установилась тишина, в которой слышался лишь голос глашатая, хриплое порыкивание медведя и шорох соломы от резких, судорожных движений косматых лап. «Его все еще лихорадит, — подумал Кельдерек. — Присутствие посторонних, да еще в таком количестве, растревожило Шардика, и это замедлит его выздоровление». Поднимая глаза, он всякий раз встречался с холодным, презрительным взглядом приговоренного, чье лицо было наполовину освещено огнем жаровни. Напускным было ледяное безразличие Эллерота или подлинным — Кельдерек в любом случае не мог выдержать этого пристального взгляда долее нескольких секунд и в конце концов потупил голову, изображая задумчивость, пока глашатай перечислял обстоятельства поджога, покушения на Шардика и гибели Молло от рук охваченного яростью короля-жреца. Повсюду вокруг ему мерещились зловещие шепоты, прерывистые и бесплотные, как студеный сквозняк из галереи и бледные клочья тумана, паутиной липнущие к стенам.

Наконец глашатай умолк, и воцарилась тишина. Шельдра тронула Кельдерека за руку, и он, встрепенувшись, обратился к Эллероту на нечистом бекланском с заранее приготовленной речью:

— Эллерот, бывший бан Саркида, вы выслушали все обстоятельства своего преступления и вынесенный приговор, который сейчас будет исполнен. Приговор вам мы назначили милосердный, как приличествует могуществу Беклы и божественному величию владыки Шардика. В дальнейшее подтверждение нашего милосердия и неуязвимой силы владыки Шардика, которому не страшны никакие враги, я предоставляю вам право последнего слова, коли вам угодно таковым воспользоваться. После чего мы желаем вам мужественной, достойной и безболезненной смерти, призывая всех в свидетели, что жестокость чужда нашему правосудию.

Эллерот молчал так долго, что Кельдерек не выдержал и поднял глаза — для того лишь, чтобы опять встретить холодный презрительный взгляд и догадаться, что приговоренный ждал возможности еще раз в упор посмотреть на него. Однако он по-прежнему не испытывал ни малейшего гнева, когда снова потупил взор, а Эллерот заговорил.

Первые слова смертник произнес высоким прерывистым голосом, слегка задыхаясь, но быстро совладал с волнением и продолжил напряженным, но более твердым тоном, звучавшим все увереннее с каждой секундой:

— Бекланцы, делегаты от провинций и ортельгийцы! Всех вас, собравшихся сегодня здесь, в северном холоде и тумане, чтобы увидеть мою смерть, я благодарю за согласие выслушать меня. Однако, когда с вами говорит покойник, не пытайтесь услышать ничего сверх простых и внятных слов.

В этот момент Шардик опять подошел к решетке и вскинулся на задние лапы прямо за Эллеротом, пристально глядя в зал. Огонь жаровни отбрасывал на косматую шкуру янтарные отблески, и казалось, будто Эллерот стоит на фоне громадного, тускло освещенного дверного проема в форме медведя. Несколько солдат испуганно оглянулись, и офицер негромко призвал их к порядку, но Эллерот не обратил внимания ни на них, ни на зверя.

— Я знаю, что многие из собравшихся здесь без колебаний признались бы в дружбе со мной, если бы не понимали, что этим мне не помочь. Но боюсь, многим из вас горько, а иным даже стыдно видеть меня, саркидского бана, приведенного на казнь как преступника и заговорщика. Вам я скажу: то, что кажется вам позорной смертью, я таковой не считаю. Ни Молло, уже принявший смерть, ни я, которому предстоит умереть, не нарушили ни одной клятвы, данной нашим врагам. Мы не солгали ни словом и не совершили измены. Убитый мной человек был солдатом, вооруженным и при исполнении служебных обязанностей. Худшее, что можно вменить нам в вину, — это нападение на бедную девушку, находившуюся здесь, о чьем тяжелом ранении я искренне сожалею, хотя и не моя рука нанесла удар. Но я должен сказать всем вам ясно и четко, что действия, предпринятые мной и Молло, были военными действиями против мятежников и разбойников: против жесткого, варварского, суеверного культа, во имя которого творились и творятся бесчисленные преступления.

— Тихо! — крикнул Кельдерек, перекрывая ропот и гул, прокатившийся по толпе. — Довольно об этом, господин Эллерот, иначе мне придется лишить вас слова.

— Что слова, что жизни лишать вы горазды, — ответил Эллерот. — Коли тебе интересно, медвежий маг, спроси жителей Гельта. Или тех спроси, кто помнит честного и порядочного человека Гел-Этлина и его солдат. А можешь далеко не ходить и спросить плотников, что строили виселицы для детей на склоне Крэндора. Они скажут тебе, с какой готовностью твои ортельгийцы убивают людей, хотя бы и детей малых. Тем не менее больше об этом я говорить не буду, ибо уже сказал на сей счет что хотел и слова мои были услышаны, а я перед смертью должен сказать еще одну вещь. Она касается только моего дома, моей семьи и древнего саркидского рода, главой которого я скоро перестану быть. Поэтому говорить я буду на своем родном наречии — но недолго, не беспокойтесь. Тех, кто не понимает моего языка, я прошу проявить терпение. Тех, кто меня поймет, я прошу о помощи. Сколь ни мала такая вероятность, но вдруг где-нибудь, как-нибудь одному из вас выпадет случай помочь мне после моей смерти и утешить горе, чернее которого никогда еще не омрачало отцовского сердца и не повергало в скорбь старинное благородное семейство. Многим из вас приведется услышать погребальную песнь под названием «Слезы Саркида». Тогда вы и рассудите, не по мне ли проливаются они, как в давнем прошлом проливались по владыке Депариоту.

Когда Эллерот заговорил на йельдашейском, Кельдерек спросил себя, многие ли из присутствующих его понимают. Зря он разрешил ему обратиться к толпе. Однако в Бекле право последнего слова всегда давалось аристократам, приговоренным к смерти, и отказать в нем Эллероту означало бы изрядно подпортить впечатление от милосердной казни. «Как бы я ни обставил дело, — с горечью подумал Кельдерек, — Эллерот со своим самообладанием и аристократической уверенностью в себе в любом случае вызвал бы всеобщее восхищение и сумел бы выставить ортельгийцев жестокими дикарями».

Внезапно его внимание привлекли новые интонации в голосе Эллерота. Подняв глаза, он поразился перемене, происшедшей в облике этого гордого, изнуренного человека. Подавшись вперед и с мольбой переводя взгляд с одного лица на другое, Эллерот говорил страстным, настойчивым тоном. Изумленный Кельдерек заметил слезы у него в глазах. Бан Саркида плакал — но явно не о своей печальной участи, ибо в толпе там и сям раздавались приглушенные голоса, произносящие слова сочувствия и поддержки. Кельдерек нахмурился, призывая на помощь все свои скудные познания в йельдашейском.

«…такие же страдания, какие терпят многие простые люди… — разобрал он, но следующих нескольких фраз не понял, как ни старался. — …Жестокость к невинным и беспомощным… долгие бесплодные поиски… спустя время он осознал… наследник великого рода… — а потом, с подавленным рыданием: — …гнусная, позорная ортельгийская работорговля».

Гул в зале усилился, и Кельдерек увидел, как начальник стражи Мальтрит, стоящий справа от него, положил руку на рукоять меча и беспокойно зыркнул по сторонам. Встретившись с ним взглядом, он быстро кивнул и сделал знак рукой, Мальтрит схватил копье, громко постучал древком по полу и гаркнул: «Тихо! Тихо!» Кельдерек заставил себя посмотреть в глаза Эллероту:

— Вам придется закончить, господин. Мы проявили к вам великодушие. Я прошу в ответ проявить сдержанность и мужество.

Несколько мгновений Эллерот молчал, словно приходя в себя после пылкой речи, и Кельдерек видел, как на землистом лице вновь проступает выражение, свидетельствующее об отчаянной борьбе со страхом. Потом — голосом, в котором истерические нотки странным образом смешивались с язвительно-презрительными, — Эллерот заговорил на бекланском:

— Сдержанность и мужество? Мой дорогой речной знахарь, боюсь, мне недостает и первого и второго — как и тебе. Но у меня, по крайней мере, есть одно преимущество: мой путь закончен. А тебе еще шагать и шагать, и страшно долгим будет твой путь. Ты даже не представляешь, как далеко тебе придется зайти. Помнишь, как ты снялся со своего острова, страстно возжелав задать всем жару? Сначала явился в Гельт — гельтцы тебя хорошо помнят, — а потом двинулся дальше. Дошел до Предгорья и устроил бойню в сумерках под дождем. А потом твои громилы вдребезги разбили Тамарриковые ворота — ты хоть помнишь, как они выглядели? А потом, само собой, ты затеял войну с людьми, испытывавшими совершенно безотчетную неприязнь к тебе. Ох и долгий же то был путь! Слава богу, я теперь обрету покой. Но ты не обрящешь покоя, мой дорогой островной колдун. О нет, и не надейся даже! Небо потемнеет, польется холодный дождь, застилая глаза, и уже не отыщешь ты правильного пути, даже если захочешь. И останешься ты совсем один. Но ни остановиться не сможешь, ни повернуть вспять. Будут призраки в темноте и бесплотные голоса, исполняться начнут страшные пророчества, и лица мертвых будут повсюду, куда ни глянешь. Последний мост разрушится за твоей спиной, погаснут последние огни, а вслед за ними и солнце, и луна, и звезды, но ты будешь идти все дальше и дальше. Ты придешь в края более горестные и безотрадные, чем возможно помыслить; в юдоль скорби и страданий, всецело порожденных мерзким суеверием, которое ты сам и насаждал с таким усердием. Но и там твой путь не закончится.

Кельдерек неподвижно смотрел на Эллерота, потрясенный страстной убежденностью его речей. Дурное предчувствие вернулось, более явственное, более отчетливое: ощущение одиночества, опасности, неотвратимой катастрофы.

— От одной этой мысли мороз по спине пробирает. — Эллерот передернул плечами, с усилием подавляя дрожь. — Пожалуй, мне следует согреться немного, прежде чем парень с резаком прервет эти дивные минуты беспечного веселья.

Он быстро повернулся кругом и в два шага оказался у жаровни. Мальтрит шагнул вперед, не понимая намерений смертника, но готовый предотвратить любое неположенное или отчаянное действие. Однако Эллерот просто улыбнулся и покачал головой с таким непринужденным и любезным видом, будто отвергал заигрывания самой Гидрасты. А когда Мальтрит отступил назад, инстинктивно подчиняясь спокойному изъявлению властной воли, Эллерот медленно запустил левую руку в жаровню и вытащил горящий уголь. Словно предлагая полюбоваться великолепным драгоценным камнем или изящной хрустальной вещицей, он поднял уголь повыше и снова посмотрел на Кельдерека. Лицо его, искаженное дикой болью, скривилось в жуткое карикатурное подобие жизнерадостной улыбки, а когда он заговорил, слова звучали смазанно — нелепое мычание, пародия на человеческую речь, но достаточно внятная, чтоб разобрать. По лбу у него струился пот, все тело сотрясалось от невыносимой муки, но он по-прежнему держал уголь в поднятой руке и судорожно гримасничал, изображая непринужденную веселость.

— Смотри… медвежий король… ты держишь горящий уголь… — (Кельдерек чувствовал запах горелого мяса и видел, как чернеют пальцы, по всей вероятности уже прожженные до кости, однако, пригвожденный взглядом страшных белых глаз, продолжал стоять столбом.) — Долго ли ты сможешь идти с ним?.. Сожжет… обездвижит болью… пылающий огонь…

— Остановите его! — крикнул Кельдерек Мальтриту.

Эллерот отвесил поклон:

— Нет необходимости… не утруждайтесь. Совсем не больно… — Он пошатнулся, но тотчас восстановил равновесие. — Пустяк… по сравнению с болью… которую ортельгийцы причиняли иным из нас, уж поверьте. Ладно, не будем тянуть время.

С беззаботным видом он бросил уголь за спину, подкинув повыше, помахал рукой зрителям, широким шагом подошел к лавке и опустился на колени. Уголь, полыхнувший ярче в полете, по крутой дуге перелетел через решетку и упал в солому неподалеку от Шардика. Через считаные секунды среди сухих листьев травы появился крохотный огненный цветок — прозрачные лепестки пламени, сначала неподвижные, как бородатые мхи на деревьях в болотах. Потом они начали вытягиваться вверх, над ними поднялись струи дыма, смешиваясь с дымом жаровни, плавающим в туманном воздухе, а секунду спустя огонь с треском побежал по соломе.

С пронзительным криком ужаса, совершенно непохожим на медвежий рев, Шардик отпрыгнул назад, выгибая могучую спину дугой, точно кошка при виде врага. Потом, охваченный паникой, он опрометью ринулся поперек зала и с размаху врезался в одну из арочных колонн — стена сотряслась, как от удара тарана, а полуоглушенный медведь тяжело попятился и упал. Потом, пошатываясь, поднялся на неверные лапы, огляделся вокруг и вновь шарахнулся прочь от огня, теперь быстро распространявшегося по клетке. Всей своей непомерной тяжестью он налетел на решетку и стал неистово биться об нее, словно пытаясь вырваться из сети. Когда зверь вскинулся на дыбы, верхняя железная перекладина, одним концом вделанная в стену, оказалась у него на уровне груди, и он в бешенстве заколотил по ней лапами, выворачивая из стены вместе с двумя камнями.

В это мгновение Кельдерек услышал глухой протяжный скрип наверху и, подняв голову, увидел, как расплывчатое светлое пятно в крыше постепенно сужается. Напряженно всматриваясь в него, он вдруг понял, что огромная балка над ним двигается: медленно поворачивается, точно ключ в замке. Еще мгновение спустя один конец обугленной балки соскользнул с опорной стены и, с треском расщепляясь, пополз вниз по грубой кладке, будто гигантский черный палец.

Кельдерек в ужасе бросился на пол прочь от решетки, а уже в следующую секунду балка косо рухнула, смяв металлическую ограду на четверти ее длины, и повисла в воздухе, одним концом опираясь на искореженные железные прутья, согнувшиеся под ней, как травинки, а другим — на противоположную стену. Вся эта груда металла продолжала медленно оседать под тяжестью балки. Огонь за ней разгорался все сильнее, и дым валил все гуще.

Шум и суматоха поднялись невообразимые. Одни беспорядочно метались в поисках ближайшего выхода, другие пытались навести порядок или отыскать своих друзей. Солдаты растерянно топтались на месте в ожидании приказов, а офицерам никак не удавалось перекричать гвалт толпы.

И только Шардик (он и еще кое-кто) действовал решительно и целеустремленно. Скрежеща когтями по железу, медведь полез через погнутую решетку.

Подобно тому как мощный поток воды в высокогорной долине с ревом устремляется в пролом в дамбе, повинуясь не собственной воле, но простому закону неживой природы, и сметает все препятствия на своем пути, в мгновение ока превращаясь из источника пользы и выгоды в разрушительную и опустошительную силу, смертельно опасную для тех, кто полагал, что забрал полную власть над ним, — так и обезумевший от страха Шардик, круша и ломая покореженный металл, вырвался из-за поврежденной ограды.

Подобно тому как люди, отдыхающие или работающие под дамбой, прямо на пути яростного потока, с ужасом понимают, что произошла непредвиденная, непоправимая катастрофа и у них нет никакого другого выхода, кроме как бежать наутек со всех ног, — так и зрители в зале осознали, что медведь выбрался из клетки и оказался среди них.

Подобно тому как жители селения поодаль от дамбы, услышав грохот обрушения каменной преграды, рев воды и испуганные крики, застывают на месте и недоуменно переглядываются, уже понимая, что стряслась какая-то беда, но еще не зная, что звуки эти означают гибель многолетнего труда, конец благополучия и утрату доброго имени, — так и обитатели верхнего города, дозорные на стене, садовники и пастухи, мерзнущие в садах и на пастбищах вокруг Крюка, слуги делегатов, торчащие под дверями своих хозяев, молодые солдаты, нынче утром отдыхающие от лучных тренировок, закутанные в плащи придворные дамы, стоящие на крыше Дворца баронов в ожидании, когда солнце выйдет из-за отрога Крэндора и рассеет туман, — все они услышали тяжелый удар рухнувшей балки, лязг решетки и поднявшийся следом шум. Каждый из них понял в меру своего разумения, что случилось неладное, и, испытывая немалую тревогу, но еще не догадываясь об истинном положении дел, двинулся по направлению к Королевскому дому, взволнованно расспрашивая всех встречных.

Когда Шардик стал перелезать через смятую решетку, та затряслась и еще сильнее просела под страшной тяжестью; на пол посыпались обломки железа и дерева. Он забрался на балку и несколько мгновений сидел там, пристально глядя на мечущихся внизу людей, как кот смотрит на мышь, с писком убегающую от него. Потом, когда балка под ним начала крениться, медведь неуклюже спрыгнул вниз и приземлился между жаровней и лавкой. Все вокруг истошно орали, толкались, орудовали локтями и кулаками, прокладывая путь к бегству. Однако зверь с минуту стоял на месте, раскачиваясь из стороны в сторону — наводящее ужас движение, свидетельствующее о бешеной ярости, готовой прорваться наружу. Потом он вскинулся на задние лапы и повел свирепым взглядом поверх мельтешащих голов в поисках выхода.

Именно в этот жуткий миг, когда лишь единицам удалось прорваться через двери, а Шардик все еще стоял на дыбах, возвышаясь над толпой, словно чудовищный великан-людоед, Эллерот вскочил на ноги, схватил с лавки меч палача и бегом пересек пустое пространство, промчавшись всего в локте от медведя. Дюжина мужчин устроила давку у северного выхода в галерею, и он пробил себе путь мечом, рубя и коля. Кельдерек, все еще лежавший на полу, видел, как правая рука Эллерота стремительно наносит удары, а покалеченная левая болтается как неживая. Потом саркидец проскочил в арку, и толпа сомкнулась за ним.

Кельдерек поднялся на колени, но мощный толчок тут же повалил его обратно на пол. Он с размаху ударился головой о камень и несколько долгих мгновений лежал неподвижно, оглушенный. Потом с трудом встал на четвереньки и увидел, как Шардик ломится сквозь толпу к той самой двери, через которую он сам, вместе с женщинами, вошел в зал час назад. Позади медведя уже валялось три или четыре бездыханных тела, а по сторонам от него люди истерически вопили, толкались, затаптывали упавших; кто-то в отчаянии молотил кулаками по колоннам, кто-то пытался вскарабкаться по неровной кирпичной кладке, закрывающей арки между ними.

Шардик достиг двери и осторожно выглянул наружу, словно нерешительный путник, собравшийся в дорогу ненастной ночью. В следующий миг прямо перед ним промелькнула фигура Эллерота, пробежавшего слева направо мимо дверного проема. Потом исполинское тело зверя заполнило весь проем, а еще секунду спустя Шардик вышел из здания, и снаружи донесся единственный короткий вопль, полный ужаса.

Когда Кельдерек добрался до выхода, первым, что он увидел, был труп молодого солдата, который недавно с любопытством глазел на процессию, спускавшуюся по лестнице. Он лежал ничком, и из глубоко разорванной шеи хлестала кровь, растекаясь лужей на каменных плитах. Медведь прошел по ней, и кровавые отпечатки огромных лап тянулись по террасе и через лужайку. След привел Кельдерека к кипарисовым садам, и там он почти нос к носу столкнулся с Шардиком, внезапно возникшим из густого тумана. Медведь неуклюжим галопом пронесся мимо него, огибая озеро по западному берегу, и в считаные секунды вновь скрылся в тумане.