Сжигать Гельт не входило в намерения Та-Коминиона. И он не сумел выяснить, кто запалил город: все бароны хором заявили, что понятия не имеют, как и где начался пожар. Когда молодой барон со своим отрядом добрался до убогой крохотной площади в центре Гельта, дома с двух сторон уже вовсю пылали, тело вождя с копьем в спине валялось на земле и орущие толпы ортельгийцев предавались пьянству и грабежу. Та-Коминион и Зельда с горсткой наиболее надежных людей с трудом привели распоясавшихся солдат в порядок и — поскольку единственными источниками воды в Гельте были два полувысохших колодца да обмелевший горный ручей — остановили пожар, разрушив хижины на подветренной стороне площади и оттащив подальше бревна и солому. Именно Зельда сказал, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы кто-нибудь из горожан добрался до равнины с новостями. На всех дорогах и тропах, ведущих из города, были выставлены пикеты, а молодой командир по имени Джурит, под начало которого Та-Коминион утром отдал полк Фассел-Хасты, повел разведывательный отряд на юг по дороге, круто идущей под гору.

Та-Коминион сидел на лавке в полутемной, гудящей мухами хижине, пытаясь убедить четверых или пятерых онемелых от страха городских старейшин, что он не причинит им вреда. Время от времени он умолкал и хмурился, подбирая слова; стены плыли у него перед глазами, а доносившиеся снаружи звуки то усиливались, то ослабевали, словно кто-то постоянно открывал и закрывал дверь. Та-Коминион постоянно ерзал на месте с таким ощущением, будто его тело завернуто в жесткие воловьи шкуры. Раненую руку дергало, под мышкой вздулась мягкая опухоль. Открыв глаза, он увидел лица стариков, смотревших на него с боязливым любопытством.

Верховный барон заговорил о владыке Шардике, о возвещенном через него предназначении ортельгийского народа, о неминуемом поражении Беклы — и увидел в глазах старейшин тупое недоверие и нескрываемый страх наказания, страх смерти. Наконец один из них — производивший впечатление самого сметливого и явно просчитавший возможные последствия своих слов — сообщил Та-Коминиону о северной охранной армии под командованием генерала Сантиль-ке-Эркетлиса, которая, если он не ошибается (а он вполне может ошибаться, торопливо добавил старик, придавая своему хитрому крестьянскому лицу смиренное и почтительное выражение), в настоящее время должна Пересекать равнину, направляясь к Кебину и дальше. Молодой повелитель намерен вступить в сражение с этой армией или постарается избежать встречи с ней? В любом случае ортельгийцам вряд ли стоит задерживаться в Гельте, ведь вот-вот начнутся дожди и… он осекся с видом человека, знающего свое место и не смеющего давать советы командующему столь могучим войском.

Та-Коминион серьезно поблагодарил старейшину, притворившись, будто не понимает, что стоящим перед ним людям совершенно все равно, вперед или назад он двинется, когда покинет Гельт. Если старик хотел напугать его, он не принял в расчет страстную веру в Шардика, горевшую в сердце каждого ортельгийского солдата. Вероятно, старейшины предполагали, что Та-Коминион намеревается всего лишь совершить набег на одну-две деревни на равнине, а потом пуститься обратно через горы с добычей — оружием, скотом и женщинами, — не опасаясь преследования под проливными дождями.

Та-Коминион, однако, с самого начала не имел иных намерений, кроме как разыскать и уничтожить все неприятельские войска, сколь угодно многочисленные, которые могут встать между ним и Беклой. Его сторонники, знал он, не удовольствуются меньшим. Они рвались в бой, уверенные в своей победе. Сам Шардик показал, какая участь ждет его врагов, а Шардик одинаково беспощаден ко всем своим врагам, будь то вероломные ортельгийские бароны или солдаты бекланской охранной армии.

При мысли о бекланской армии, упомянутой хитрым старейшиной с расчетом вселить в него смятение и трепет, Та-Коминион исполнился лишь свирепой, жгучей радости и твердой решимости идти вперед, совладав со своим больным телом и воспаленным лихорадкой умом.

Поклонившись старикам, он вышел из хижины и стал медленно расхаживать взад-вперед по улице, не обращая внимания на помойную вонь и тощих мальчишек с гнойными глазами и обметанными коростой губами, клянчивших еду у солдат. Та-Коминиону ни на миг не пришло в голову задуматься, стоит или нет сражаться с бекланцами. Владыка Шардик и он сам уже приняли решение. Но на нем, как на генерале Шардика, лежала задача решить когда и где. Впрочем, даже этот вопрос недолго занимал мысли верховного барона, ибо все раздумья приводили к одному и тому же заключению: они должны двигаться прямиком к Бекле и биться с врагом на открытой равнине, где бы с ним ни встретились. Продовольствием в Гельте особо не разживешься, а сегодняшние события показали, сколь мало власти он имеет над своими солдатами. Дожди могут начаться с часу на час, и, несмотря на выставленные Зельдой кордоны, весть о захвате Гельта ортельгийцами в ближайшее время распространится далеко окрест. Все эти соображения побуждали к незамедлительным действиям, но прежде всего Та-Коминиона подстегивало собственное самочувствие: он понимал, что не сегодня завтра окажется не в состоянии возглавлять войско. Как только они разобьют врага, его болезнь не будет иметь значения, но, если он свалится до сражения, люди исполнятся дурных предчувствий и суеверного страха. Кроме того, командовать боем должен именно он — иначе ему не стать правителем Беклы.

Где сейчас находится бекланская армия и как скоро они с ней встретятся? По словам старейшин, от Гельта до равнины около дня пути, и следует ожидать, что неприятель пустится на поиски ортельгийского войска сразу, едва о нем узнает. Бекланцы будут рваться в бой не меньше их. А значит, по всей вероятности, сражение состоится на равнине не позднее чем послезавтра. Вот и план действий. Ничего лучшего ему не придумать, и он может лишь предложить владыке Шардику свою отвагу и рвение, чтобы тот распорядился ими по своему усмотрению. Шардику же остается задержать наступление дождей и привести к ним бекланцев.

Где сейчас Шардик и что успел сделать Кельдерек (если вообще сделал хоть что-то) за минувший день? Парень трус, нечего и говорить, но это не важно, только бы он сумел доставить медведя к войску до сражения. Если они победят — а они непременно победят — и если они действительно возьмут Беклу, какое положение займет Кельдерек? И что делать с тугиндой — этой никчемной, но все же не вполне безопасной женщиной, которую он отправил обратно на Квизо под стражей? У него не должно быть соперников, не признающих его власти. Может, избавиться от них обоих и как-нибудь изменить культ Шардика? Ладно, у него еще будет время решить эти вопросы. Сейчас главное — предстоящая битва.

Внезапно почувствовав слабость, Та-Коминион присел на груду булыжника у порога сгоревшей хижины. Если через пару дней ему не станет лучше, после сражения он пошлет за тугиндой и пообещает восстановить ее в должности верховной жрицы на том условии, что она его вылечит. А пока остается лишь положиться на Кельдерека, осуществляющего власть от имени тугинды. Но парня нужно поторопить, чтобы он поскорее управился с делом.

Та-Коминион поднялся на ноги, держась за обугленный дверной косяк, немного постоял в ожидании, когда пройдет приступ головокружения, и потащился обратно к своей хижине. Старейшины уже ушли. Молодой барон кликнул Нумиса и заставил его несколько раз повторить краткое сообщение, которое следует передать Кельдереку, сделав упор на то, что он, повелитель Та-Коминион, предполагает вступить в сражение послезавтра. Убедившись, что слуга запомнил все слово в слово, Та-Коминион велел Зельде провести посыльного через сторожевые заставы, потом приказал старшим офицерам подготовить войско к выступлению на рассвете и улегся спать.

Он спал тяжелым крепким сном, не слыша криков и гогота солдат, которые после полуночи опять принялись грабить, насиловать и пьянствовать, не встречая никакого противодействия: ни один из баронов даже не попытался положить конец бесчинству, опасаясь за свою жизнь. По пробуждении Та-Коминион сразу понял, что он не просто болен, а болен тяжелее, чем когда-либо. Рука распухла, и повязка глубоко врезалась в кожу, но он не сомневался, что лишится чувств от боли, если попробует распороть ее. Зубы у него стучали, в горле так пересохло, что не сглотнуть, а когда он сел, за глазными яблоками мучительно запульсировало. Та-Коминион с трудом встал и добрел до двери. С запада налетали порывы теплого ветра, все небо заволакивали низкие плотные облака. Солнца видно не было, но оно явно стояло уже высоко. Он тяжело привалился к стене, собираясь с силами, чтобы пойти и разбудить людей, не выполнивших приказа, отданного накануне.

Только за час до полудня войско наконец выступило из Гельта. Они двигались черепашьим шагом, поскольку многие солдаты тащили с собой награбленную добычу: горшки, мотыги, табуреты — жалкие, нищенские пожитки людей, еще более бедных, чем они сами. Чуть ли не каждый второй мучился головной болью и дурнотой с похмелья. Та-Коминион, уже не находивший сил скрывать свое состояние, шел в тревожном горячечном бреду. Он почти не помнил, что происходило утром и каким образом ему удалось поднять на ноги солдат. Смутно помнил лишь, как возвратился Нумис с известием, что Шардика усыпили ценой жизни одной из жриц. Кельдерек, сообщил слуга, рассчитывает нагнать их до наступления ночи. Последней ночи перед уничтожением бекланской армии, подумал Та-Коминион.

Узкая дорога вилась по краю глубоких лесистых ущелий, вдоль крутых скал, где никли в ожидании дождя бурые кусты папоротника. Уже долгое время шум невидимого потока доносился снизу сквозь туман, который плавал клубами внизу, но не рассеивался, как и густые облака над головой. Пустынная горная глушь, населенная одним лишь эхом, производила гнетущее впечатление, и вскоре люди перестали горланить песни, перебрасываться шутками и даже переговариваться негромкими голосами. Какой-то оборванец подстрелил из лука сарыча, устремившегося вниз с высоты, и, гордый своей меткостью, повесил добычу на шею, но, когда с остывающего трупа поползли паразиты, он разразился проклятьями и швырнул птицу в пропасть. Два-три раза далеко впереди, в просветах между лесистыми вершинами, проглядывала равнина, по которой, среди пылевых облаков, бежали крохотные стада каких-то животных. Охваченные суеверным страхом перед угрюмыми дикими горами, солдаты зашагали быстрее, тревожно озираясь по сторонам и держа оружие наготове.

Беспорядочное полчище растянулось на три четверти лиги, и передавать приказы можно было только из уст в уста по всей колонне. Однако между двумя и тремя часами пополудни, спустившись с окутанных туманом вершин в редколесье, где рассыпался и расположился на привал передовой отряд, войско остановилось без всякого приказа. Та-Коминион словно во сне ходил между людьми, разговаривая и шутя с ними не столько для того, чтобы подбодрить, сколько для того, чтобы самому показаться на глаза и узнать настроение солдат. Теперь, когда пустынные сумрачные кручи, вселявшие в сердца тревогу и уныние, остались позади, люди заметно воспрянули духом и, похоже, опять горели воинственным пылом. Однако Та-Коминион — который еще семнадцатилетним пареньком сражался бок о бок с Бель-ка-Тразетом под Клендерзардом, а тремя годами позже командовал отрядом, что послал его отец в баронское войско, шедшее в Йельду на Войну за отмену рабства, — ясно понимал, сколь незрел и скоротечен этот пыл. С одной стороны, знал барон, оно и неплохо: в первый свой бой солдаты идут с воодушевлением, каким, возможно, уже никогда больше не исполнятся, а потому в первом бою все — даже те, для кого он не последний, — обычно показывают себя наилучшим образом. Но воинственный задор неопытных солдат, скорее всего, обернется большими потерями. От такого недисциплинированного, необученного войска нельзя ожидать слаженных маневренных действий или стойкого сопротивления атаке, а значит, нужно просто поскорее довести его до равнины, чтобы оно обрушилось на врага всей своей яростной мощью на открытой местности.

Очередная волна дурноты накатила на него, и деревья перед глазами расплылись и закружились желтыми, зелеными и бурыми пятнами. Где-то далеко застучал по листьям дождь. Та-Коминион напряженно прислушался, но потом осознал, что стучит у него в ухе, наполненном болью, как яйцо — желтком. На миг у барона возникло безумное желание всадить в ухо нож и посмотреть, как густая желтая боль вытекает на землю.

Кто-то заговорил с ним. Он с трудом открыл глаза и поднял голову. Перед ним стоял Кавас, стрелодел его отца, — славный простодушный мужик, в детстве обучавший его стрельбе из лука. С ним были четверо или пятеро товарищей, которые, насколько понял Та-Коминион, убедили Каваса обратиться к командующему с просьбой разрешить спор, вышедший между ними. Высокий, ростом с него самого, стрелодел смотрел с почтительным сочувствием и жалостью. Та-Коминион болезненно поморщился, но потом выдавил кривую улыбку.

— Лихорадит маленько, да, господин? — спросил Кавас.

Все в нем — поза, выражение лица, тон голоса — говорило о том, что он безусловно признает в Та-Коминионе своего господина и повелителя, но при этом хорошо понимает, что телесная-то природа у всех смертных одинаковая.

— Похоже на то, Кавас, — ответил барон. Слова гулко громыхнули у него в голове, но он не понял, громко или тихо он говорит на самом деле. — Не беда, скоро пройдет. — Изо всех сил стиснув зубы, чтоб не стучали, Та-Коминион пропустил мимо ушей вопрос Каваса и уже собрался повернуться прочь, когда вдруг осознал, что все ждут от него ответа. Он пристально уставился на Каваса, словно ожидая пояснений, и тот заметно смешался.

— Ну, я просто хотел спросить, господин… со всем почтением, уверяю вас… вот когда он вышел на берег утром и когда вы были там с ним, пообещал ли он вам, что снова явится… что будет с нами, чтоб мы уже наверняка победили.

Та-Коминион продолжал неподвижно смотреть на Каваса, пытаясь сообразить, о чем идет речь. Мужчины беспокойно переглянулись.

— Ему нет до нас дела, — пробормотал один из них. — Я ж говорил, медведю нет никакого дела до нас.

— Я вот о чем, господин, — продолжал Кавас. — В то утро я ведь с самого начала был рядом с вами, и когда владыка Шардик пошел по воде, вы сказали, мол, он знает, что Ортельга уже, почитай, взята, и теперь направляется к Бекле — ну вроде как путь нам показывает. А товарищи мои спрашивают, будет ли он с нами, когда дойдет до сражения, поможет ли взять верх над врагом.

— Мы ведь непременно победим, правда, господин? — спросил второй. — Такова воля Шардика — воля божья.

— Да тебе-то откуда знать? — подал голос угрюмый чернозубый мужик, с чьего лица не сходило скептическое выражение. Он сплюнул себе под ноги. — По-твоему, медведи умеют разговаривать? Прямо так и разговаривают, да?

— Не с тобой, — презрительно ответил Кавас. — Разумеется, медведь не станет разговаривать с таким, как ты, да и с таким, как я, коли на то пошло. Я толковал тебе о том лишь, что владыка Шардик повелел нам идти к Бекле и сказал, что сам направляется туда. А значит, он явится, когда мы пойдем в бой. Если ты не полагаешься на владыку Шардика — зачем вообще ты здесь?

— Ну, оно все понятно, — усмехнулся чернозубый. — Медведь может явиться, а может и не явиться. Я всего лишь сказал, что Беклу так просто не возьмешь. Там такое войско…

— Хватит болтать! — выкрикнул Та-Коминион. Стараясь ступать твердо, он подошел к мужчине и схватил его за подбородок, силясь сосредоточить взгляд на лице. — Ты, нечестивый болван! Владыка Шардик сейчас слышит тебя — и видит! Но ты не увидишь его до назначенного свыше срока, ибо он испытывает твою веру.

Мужик, который был по меньшей мере на двадцать лет старше Та-Коминиона, мрачно уставился на него.

— Знай одно, — продолжил Та-Коминион так, чтобы все вокруг слышали, — владыка Шардик будет сражаться за тех, кто верит в него. И он явится, когда они пойдут в бой, — явится всем, кто этого заслуживает! Но не жалким ничтожествам, заслуживающим разве что мокрицу в качестве бога.

Он повернулся и пошел прочь неверной поступью, задаваясь вопросом, скоро ли Кельдерек их нагонит. Если все сложится удачно, они с Кельдереком, пока войско спит, смогут обсудить, как лучше использовать Шардика. Какие бы секреты ни выдали впоследствии Балтис и остальные работники, Шардик должен предстать перед противником во всей своей ужасающей мощи, но никак не одурманенным до бесчувствия. И лучше вообще не показывать медведя людям прежде срока, который наступит непосредственно перед схваткой. Однако Та-Коминион понимал, что сам он не сумеет пройти и трети лиги назад по дороге нынче ночью. Если Кельдерек не появится до наступления темноты, придется отправить к нему навстречу Зельду, чтобы поговорил с ним. Что же до него самого, он не продержится на ногах долго, если не отдохнет хорошенько. Нужно лечь пораньше и выспаться — вот только сумеет ли он встать утром?

Войско снялось с привала и двинулось дальше — через лес и вниз по склону. Та-Коминион пошел в середине колонны, понимая, что безнадежно отстанет, если поплетется в хвосте. Какое-то время он опирался на руку Нумиса, а когда бедолага совсем выбился из сил, послал за Кавасом.

Они шли и шли в душных, жарких сумерках. Та-Коминион прикинул, далеко ли вперед ушел головной отряд. До равнины теперь оставалось лиги полторы, не больше. Пожалуй, нужно отправить к ним посыльного с приказом остановиться на самом подходе к равнине. Он уже собирался подозвать ближайшего солдата, когда вдруг споткнулся, резко дернул раненой рукой и едва не упал от дикой боли. Кавас помог ему отойти на обочину.

— Я не доберусь до равнины, — прошептал Та-Коминион.

— Не беспокойтесь, господин, — ответил Кавас. — После того, что вы сказали парням, они будут сражаться не щадя живота своего, даже если вы не сможете принять участие в битве. Ваши слова разлетелись по всему войску, господин. Большинство ведь не видело владыку Шардика, когда он вышел на берег Ортельги, и солдаты рвутся в бой хотя бы для того, чтобы увидеть, как Шардик снова явится. Они знают, что он придет. Поэтому, даже если вы ненадолго сляжете…

Внезапно слуха Та-Коминиона достиг отдаленный беспорядочный шум, отражавшийся эхом от лесистых крутых склонов внизу: знакомые гортанные вопли ортельгийцев и ясно различимые крики множества других голосов, повыше и позвонче, дружно раздававшиеся через равные промежутки времени. А фоном шел нестройный глухой топот взбудораженной толпы.

Та-Коминион понял, что у него начался бред: он уже не мог отличить явь от галлюцинаций. Однако Кавас тоже прислушивался.

— Ты слышишь, Кавас? — спросил барон.

— Да, господин. Похоже, у нас неприятности. Там не только наши парни орут.

Смятение распространялось по колонне подобно паводковой воде, устремляющейся из реки вверх по руслу притока. Мужчины пробегали мимо них, оглядываясь на товарищей, следующих позади, что-то крича и тыча пальцами вперед. Та-Коминион попытался призвать солдат к порядку, но никто не обращал на него внимания. Кавас бросился наперерез бегущему парню, схватил за грудки и не отпускал, пока тот возбужденно тараторил, размахивая руками, а потом отшвырнул малого в сторону и вернулся к Та-Коминиону.

— Толком не понял, господин, но там внизу началось какое-то сражение, во всяком случае, он так сказал.

— Сражение? — тупо повторил Та-Коминион, не сразу вспомнив, что означает это слово.

Все перед ним затуманилось, и у него возникло странное ощущение, будто глаза растаяли и потекли по щекам, сохраняя при этом частичную способность к зрению. Он поднял руку, чтобы стереть с лица струйки жидкости. Ну вот, теперь он вообще ничего не видит. Кавас орал ему в ухо:

— Дождь, господин, дождь!

И верно, то дождь застлал все вокруг мглистой пеленой и наполнил лес шорохом листвы, который он поначалу принял за шум в голове. Та-Коминион вышел на середину дороги и попытался разглядеть, что там происходит у подножия холма.

— Помоги мне спуститься, Кавас! — выкрикнул он.

— Успокойтесь, господин, успокойтесь, — проговорил стрелодел, снова подхватывая его под руку.

— Да какое «успокойтесь»! — проорал Та-Коминион. — Там внизу бекланцы — бекланцы! — а наши придурки прут на них разрозненной толпой, даже не пытаясь выстроиться в боевой порядок! Дожди… это все жрица, тварь такая… она прокляла нас, пропади она пропадом! Помоги мне спуститься туда!

— Успокойтесь, господин, — повторил Кавас, крепко держа своего хозяина под локоть.

Хромая, спотыкаясь и оступаясь, Та-Коминион торопливо заковылял вниз по крутому склону. Шум битвы становился все громче, и вскоре барон уже ясно различал лязг оружия и пронзительные вопли раненых. Лес, видел он, заканчивался у подножия холма, и сражение происходило на открытой местности чуть дальше, все еще недоступной для взора. Солдаты с обнаженными мечами бежали вспять между деревьями. Та-Коминион увидел, как здоровенный белокурый парень падает ничком наземь и из раны у него на спине хлещет кровь.

Внезапно из-за деревьев выскочил Зельда, выкрикивая команды своим людям и показывая мечом вниз по склону. Та-Коминион заорал и рванулся к нему, но в следующий миг по всему телу проползла острая, цепкая судорога, а следом за ней прокатилась стремительная и сокрушительная ледяная волна. Он наткнулся на ствол дерева и упал навзничь на обочине дороги. Тяжело перевалившись на бок, он понял, что не может встать — и никогда уже не сможет. Все заградительные шлюзы тела сокрушены, и очень скоро мощный поток раз и навсегда накроет зрение, слух и речь.

Над ним смутно замаячило лицо Зельды, залитое дождем.

— Что там творится? — спросил Та-Коминион, еле ворочая языком.

— Бекланцы, — ответил Зельда. — Там бекланцы, уступающие нам по численности, но стоящие стеной. У них выгодная позиция, и они просто перегораживают дорогу.

— Ублюдки… как они вообще здесь оказались? — прошептал Та-Коминион. — Послушайте… все должны пойти в наступление разом.

— Хорошо бы, конечно! Но там полная неразбериха… люди кидаются на врага вразнобой, даже не пытаясь построиться. Некоторые уже решили, что с них хватит, и пустились наутек, но многие еще остаются там. Меньше чем через час стемнеет, да еще этот дождь…

— Отзовите… всех назад, в лес… постройтесь боевым порядком… атакуйте снова… — прохрипел Та-Коминион, с огромным усилием выговаривая каждое слово.

Сознание у него туманилось, мутилось. Без всякого удивления он обнаружил, что Зельда исчез, а сам он опять стоит на дороге в Гельт, напротив тугинды, чьи руки связаны заскорузлым от крови ремнем. Храня молчание, женщина неподвижно смотрела мимо него, на горы, и поначалу Та-Коминион решил, что она вообще его не замечает. Но потом тугинда перевела на него скептический, оценивающий взгляд, каким смотрит расчетливая крестьянка на рынке, и приподняла брови, словно спрашивая: «Ну что, теперь ты доволен, сынок?»

— Сука! — прорычал Та-Коминион. — Придушу!

Он яростно рванул повязку на руке, и глубокая гнилая рана, уже больше двух суток отравлявшая кровь, отворилась и истекла зловонным гноем на изрытую дождем пыльную дорогу. Та-Коминион рывком вскинул голову, но тотчас уронил обратно на землю, а потом открыл глаза и выкрикнул:

— Зельда!

Но над ним склонялся не Зельда, а Кельдерек.