крепко, крепяо, но не теперь. Кармин совершенно не держится. Я подурнела?
– Таки да.
– Я и сама знаю. И все же, посмотри, на столике лежит телеграмма.
Тито взял телеграмму.
– Читай громко.
Тито прочел:
– „Barbamus Falabios Tagiko Ramungo Bombay 200.000 Viagarus Wolf”.
И спросил:
– Это эсперанто?
Нет. Ты совершенно не понимаешь телеграфных сокращений: в коммерческом мире это очень употребительно: отправитель телеграммы – богатый торговец коврами в Бомбее, его фамилие Вольф. А это Барбамус Фалабиоз и т. д. обозначает: если я сейчас же отправлюсь к нему (Фалабиоз значит «спешно»), то он уплатит за мой Рамунго, т. е. мой драгоценный и прекрасный товар двести тысяч франков и, кроме того, дорожные расходы туда и обратно.
– А что ты ответила ему?
– Что Рамунго удаляется от коммерческих дел. Бедняга, он будет очень страдать, потому что страшно любит меня, но я не переношу больше ни его, ни вообще мужчин; единственный, которого я еще немного люблю, – это ты: я люблю тебя, как брата, как сына, а всех Барбамос Фалабиоз пошлю к черту. Я отказалась от его предложения совершить путешествие через Персию, Аравию, Сирию и побережье Африки, а затем в Италию. Это был чудный план, потому что мой купец в душе поэт. Теперь четыре; в половине седьмого я буду дома: пообедаем вместе. Потом пойду танцевать во французcком консульстве. Пойдем вместе. До свидания.
Тито видел, как она удалялась через улицу, залитую солнечным светом, и заметил, что поход-
ка Мод далеко уж не та: не было той грации и легкости, опьянявших его в свое время.
– Пьерина, нельзя ли при твоем посредничестве получить ванну?
– А я как раз пришел спросить вас, нет ли каких приказаний, – ответил появившийся в дверях лакей, почти с парижским акцентом. – Но вам, сударь, придется немного подождать.
– Пока согреется вода?
– Нет, пока остынет.
Когда Тито вошел в концертный зал губернаторского дома, публика была уже на своих местах; лица европейских офицеров были до того зогорелые, что, если бы не их форма и галуны, то их трудно было бы отличить от туземцев.
Тито посмотрел программу и, так как до выхода Мод был номер престидижитатора-англичанина, египетского магнетизера и немецкой певицы, то вышел на улиду.
Сделав нескольхо шагов в этой знойной атмосфере, он зашел в кафе, взял прохладительное, которое напоминало скорее согревательное, и, не почувствовав никакого облегчения, снова вышел. В губернаторском доме, куда Тито вернулся, пела немка с волосами цвета «сабайон». Под музыку из «Веселой вдовы» она выводила меланхолические стихи Альфреда де Мюссе:
…Quand ge mourrai, plantez un saule au semitiere.
Публика много и горячо аплодировала.
Наступила очередь Мод.
Тито никогда еще не видел ее такой красивой. И танец, полный вибрации, страсти и упоения, тоже был чем-то новым в программе Мод, но в па-