– Медовый месяц? – изумленно повторила Оливия. – Это правда… необходимо?

– Боюсь, что да.

Азиз сидел напротив нее, за столом в одной из малых столовых дворца. Он был одет в темно-синий костюм, волосы все еще влажные после душа, и трудно было поверить, что прошлой ночью они занимались любовью почти до рассвета. Всю брачную ночь напролет. Теперь, в холодном свете дня, все сомнения Оливии вернулись. Азиз снова казался незнакомцем. Она не могла дать ему знать, как на нее повлияла прошлая ночь. Узнай он, наверное, пришел бы в ужас.

– Почему? – спросила она, пока Азиз разливал кофе.

– Нам обоим лучше несколько дней оставаться подальше от посторонних глаз. О заключении брака уже объявили, но имя невесты не оглашали.

– Но все считают…

– Что это Елена. Да, я знаю. – Азиз очень кисло улыбнулся. – Понадобится очень деликатный дипломатический маневр.

– Так как ты собираешься это провернуть?

– Сначала я хочу поговорить с Халилем, организовать освобождение Елены.

– Как будто это так просто!

– Нет, просто необходимо. Теперь я женат, и у него больше нет причин ее удерживать. Надеюсь, он поведет себя разумно и откажется от своей жажды мести.

– Может быть, им движет не месть, – задумчиво сказала Оливия.

Азиз поднял на нее взгляд:

– Что тогда?

– Может быть, он, как и ты, хочет искупить прошлое. Хашем дурно обошелся с вами обоими, с каждым по-своему.

Азиз заметно возмутился:

– Хашем изгнал его, потому что Халиль не его сын!

– Но он считал себя сыном Хашема, и это наверняка глубоко уязвило его. Он потерял все, что знал, Азиз, когда был совсем ребенком.

– Он жил в Америке, купаясь в роскоши, – сухо сказал Азиз. – Прости, но я не могу его пожалеть.

– Я и не прошу его жалеть, – ответила Оливия. – Честно говоря, он мне безразличен. Но… – Она тихо вздохнула, помедлив. – Мне не все равно то, какую роль он играет в твоей жизни. Может, есть способ положить конец этому конфликту, прийти к миру? Не только для Кадара, но и между тобой и Халилем.

Азиз издал недоверчивый смешок:

– Мир между мной и Халилем? Никогда.

– Такое нежелание прощать на тебя не похоже, Азиз, – укорила она.

– Ты не знаешь…

– Чего? Расскажи мне. – Она затаила дыхание. Ей хотелось, чтобы Азиз поделился с ней чем-нибудь личным. Хотелось понять его, помочь ему.

Потому что она влюблялась в него. И не могла остановиться.

– Ничего особенного, – сказал Азиз твердо. – Не важно. В любом случае сейчас не обязательно разговаривать о политике. Несколько дней мы можем просто получать удовольствие.

Оливия кивнула, понимая, что пока надо оставить его в покое.

– Куда мы едем?

– В другую королевскую резиденцию, на побережье. Далеко от всех, очень красивое место. Тебе наверняка понравится.

– У меня нет одежды и косметики.

– Ты получишь все, что нужно. – Он поколебался, не выдавая эмоций. – Если только ты не хочешь вернуться в Париж? Условия нашего соглашения позволят…

– Не хочу, – перебила его Оливия, не желая думать о документах, которые описывали их брак как деловой контракт. – Хотя когда-нибудь придется, мне нужно забрать вещи.

– Конечно. Ты можешь отправиться туда когда захочешь, конечно, если у тебя не будет обязанностей при дворе.

Оливия посмотрела на него, подавляя желание спросить, будет ли он скучать или предпочтет, чтобы она уехала. Может, лучше, если она не будет путаться у него под ногами. Она не знала, что Азиз чувствует, и абсурдно было думать, что он вообще что-то чувствует к ней после того, как шесть лет она просто на него работала. Их отношения, их брак – это нечто совершенно новое и непонятное.

– Значит, решено. – Азиз поднялся из-за стола. – Встретимся в фойе через час. Мы полетим на побережье на вертолете. За дворцом есть посадочная площадка.

Через час они летели в вертолете высоко над пустыней. Арабское море искрилось в отдалении, словно драгоценный камень на солнце. Азиз сказал, что перелет займет не больше часа, и все это время Оливия смотрела в окно, завороженная аскетичной красотой пейзажа. По пустыне были раскиданы большие черные скалы, словно великан разбросал камни.

Когда они подлетели к морю, прорисовалась неровная, неприступная линия побережья. Дворец был спрятан в маленьком заливе, куда можно было попасть только на вертолете или на лодке. И когда Оливия увидела его, у нее захватило дух. Выстроенная из того же мягкого золотистого камня, что и дворец в Сиаде, эта резиденция выглядела совершенно иначе: здание уходило прямо в окружающие его скалы, но над ним к небу поднимались изящные башни.

– Впечатляет? – усмехнулся Азиз. – Я сам был здесь всего раз.

Оливия последовала за ним по ступеням, высеченным в обрывистой скале и поднимавшимся от посадочной площадки к дворцу.

– Почему так мало?

Азиз пожал плечами:

– Ты же знаешь, я старался как можно меньше бывать в Кадаре. Кажется, мы приезжали сюда на какое-то семейное торжество – день рождения отца, насколько я помню. – Его голос звучал безразлично, словно воспоминание ничего не значило, но Оливия не вполне в это верила.

– Расскажи мне о своем отце, – тихо сказала она.

Азиз, шедший на несколько ступеней впереди, явно напрягся.

– Господи, зачем мне о нем говорить? – спросил он после паузы.

Оливия подождала, пока они не добрались до верха крутой лестницы и не оказались перед резной деревянной дверью дворца.

– Потому что я знаю, что у вас были сложные отношения, которые влияют на тебя до сих пор. Я хочу понять…

– Здесь нечего понимать, – отрезал Азиз, открыл двери и принялся приветствовать персонал дворца, выстроившийся в выложенном мозаикой фойе.

Оливия следовала его примеру, бормоча приветствия, а затем их проводили в апартаменты – роскошные комнаты, где балконы выходили на сад с каскадными бассейнами, за которым виднелось море. Пока что Оливия решила не возвращаться к личным вопросам. Стоит надеяться, что позже еще найдется время узнать Азиза лучше.

– Потрясающе, – сказала она, стоя на балконе и наслаждаясь великолепным видом. – Едва могу поверить, что я действительно здесь.

Азиз стоял на пороге комнаты, у открытых навстречу ветру и солнцу дверей.

– Последние несколько дней вышли очень бурными.

– О да. – Всего за семьдесят два часа она превратилась из фальшивой королевы в жену шейха. Неудивительно, что голова до сих пор шла кругом.

Она сжала каменные перила, не сводя взгляда с моря, искрящегося под полуденным солнцем. Она хотела поделиться с Азизом тем, что было у нее на сердце. Хотела рассказать, как изменилась за проведенные с ним дни. И хотя ей было страшно, но в то же время она радовалась этим переменам, была благодарна ему за них.

Но она тоже хотела изменить его, показать, что сердцем можно рисковать, что любовь того стоит. Но как это объяснить, когда она сама не до конца в это верила? Когда одна мысль о том, чтобы рассказать ему о своих чувствах, приводила ее в ужас?

Почему ей не хватало того, что предлагал Азиз? Почему этого недостаточно? Он не хотел глубоких чувств, даже если Оливии казалось, что она может их захотеть. Она уже поделилась с ним своими секретами, но ему незачем делиться своими в ответ.

Конечно, она рассказала не все. Конечно, она не вдавалась в детали обо всех ужасах бесконечных лет после рождения Дэниэла. Не признавалась в том, как низко опустилась, как не верила, что когда-нибудь выберется из темноты на свет. Не делилась тем, что настолько ушла в себя не только из-за потери ребенка, но и из-за того, что от нее отвернулись родители, особенно отец.

Но Азиз вряд ли сейчас хотел все это слушать.

Он подошел к ней сзади и опустил ладони на плечи.

– Хочешь поплавать?

Оливия взглянула вниз, на бассейны и пруды, и улыбнулась Азизу. Хватит переживаний. Надо наслаждаться тем, что есть.

– Отличная идея.

Они провели во дворце на берегу три дня, болтая ни о чем, смеясь, плавая и занимаясь любовью. С каждым днем, с каждым часом в обществе Азиза Оливия влюблялась в него все сильнее. Но в то же время она знала, что он не отвечает взаимностью. Видела, что, даже когда Азиз рядом, он скрывает от нее какую-то часть своей души. Держит дистанцию. Даже когда он держал Оливию в объятиях, когда целовал ее, когда входил в нее до основания, то все равно не раскрывался до конца.

И с каждым днем она все больше убеждалась, что хочет получить его всего, хочет узнать, что он скрывает. Хочет любить его целиком. Даже если это страшно. Даже если будет больно.

Только не знала, с чего начать.

– Мне нравится твой смех, – сказал Азиз однажды, лежа рядом с ней на согретых солнцем плитках у бассейна с водопадом, обрушивающимся в другой пруд, пониже. – Теперь я понимаю, как редко его слышал в Париже. Какой ты была грустной там. Сомневаюсь, что тогда я это понимал.

Оливия перевернулась на живот.

– Как ты мог понять? Я просто на тебя работала.

– А теперь ты моя жена. – Азиз погладил ее по щеке, и Оливия сделала глубокий вдох. В последние три дня она уговаривала себя не давить, но теперь не могла удержаться. Она хотела узнать больше о мужчине, которого… полюбила.

– Азиз, расскажи мне что-нибудь о себе. О прошлом, о детстве… Почему ты уехал из Кадара?

Пальцы на ее щеке застыли, а потом Азиз отвел руку и перевернулся на спину, уставившись в безоблачное синее небо. Оливия ждала, надеясь, что он хоть чем-нибудь поделится.

– Рассказывать особенно нечего, – после долгого молчания сказал Азиз. Его голос звучал безразлично, но Оливия знала, что он всегда скрывается за кажущейся беззаботностью, за выгнутой бровью и дразнящей усмешкой.

– У любого найдется что рассказать, – ответила она, вторя его легкому тону. И решительно протянула руку, погладила обнаженную грудь Азиза, растирая капли воды по коже. Прикасаться к нему все еще было немного странно, и каждый раз у Оливии в груди расцветало сладкое изумление. Ей нравилось это делать, хотелось, чтобы прикосновения стали привычными и легкими. Естественными.

– Я хочу услышать твою историю, – продолжила она, водя кончиком пальца по рельефным мышцам.

Азиз прижал ее руку своей и повернулся к Оливии с игривой ухмылкой:

– Уверена, что не хочешь заняться кое-чем другим?

– Азиз.

– Ты правда хочешь слушать мои жалобы на трудное детство? – Азиз повел ее руку вниз по своему животу. – Я лучше послушаю тебя – как ты стонешь от удовольствия.

Оливия покраснела, желание уже лавой текло по ее венам. Она тоже этого хотела… Почти так же сильно.

– Азиз, я серьезно тебя прошу.

– А я серьезно предлагаю. – Но он все же со вздохом отпустил ее руку и снова уставился в небо. – Ладно. Что ты хочешь узнать? Какой у меня был любимый предмет? Какие были хобби? Мне нравилась математика, и я делал бумажные самолетики.

– Неплохо для начала, – с легкой улыбкой ответила Оливия. – Про математику я и сама могла догадаться, не зря ты стал финансовым гением. А вот бумажные самолетики – это неожиданно.

– Я сводил маму с ума, заваливая все вокруг скомканными бумажками.

– Вы с ней были близки?

Он пожал плечами, как будто легко, но на лице опять появилась пустая маска. Оливия вздохнула:

– Ты ничего не хочешь мне рассказывать, да, Азиз?

После паузы он ответил:

– Я думал, что у нас не такие отношения.

Задетая, Оливия заморгала, прогоняя обиду. Конечно, он прав. Это она изменилась, а не Азиз.

– Я рассказала тебе о своем секрете.

Азиз повернулся, без единой эмоции на лице:

– Ты об этом жалеешь?

– Нет. То, что я так открылась, пошло мне на пользу. Это было неожиданно и пугающе, но хорошо. – Она помедлила секунду, но потом заставила себя добавить: – Может быть, тебе от этого тоже станет легче.

– Раскрою тебе душу и испытаю катарсис? Хм, не уверен. – Он снова поддразнивал ее, скрывая за шутками нежелание отвечать. – Я могу придумать занятия получше, – добавил он и с намеком потянул бретельку ее купальника. Но Оливия слегка отодвинулась.

– Я не прошу тебя раскрывать свои глубочайшие тайны, – сказала она, пытаясь говорить так же легко, как он. Но сомневалась, что ей это удалось. – Просто хочу узнать тебя немного лучше. В конце концов, мы муж и жена.

Азиз снова помолчал, машинально водя ладонью по ее руке вверх-вниз и хмуря брови.

– Ладно, – сказал он наконец. – Что ты хочешь узнать? Был ли я близок с матерью? Да, пока я был маленьким. Но когда мы переехали во дворец, она все больше отстранялась от всех, даже от меня, а потом меня отослали в школу, и я ее практически не видел. – Он перевернулся на живот и снова потянулся к Оливии. – А теперь перейдем к более важным вопросам…

С коротким смешком Оливия позволила Азизу притянуть ее к себе. Вряд ли она добьется от него откровений, и у нее не хватало силы воли дальше сопротивляться соблазну.

Позднее, когда за окнами садящееся солнце обращало неподвижное море в плавленое золото, они лежали на кровати под балдахином, переплетясь ногами, пока затихало биение сердец. Оливию окутывало сонное удовлетворение. Азиз прижал ладонь к ее плоскому животу.

– Может быть, сегодня мы уже сделали маленького принца или принцессу, – расслабленно пробормотал он и поцеловал ее повыше пупка. У Оливии все внутри сжалось от неожиданности. Она не вспоминала о детях с их первой брачной ночи. Глупо, учитывая, что это была ее главная причина выйти замуж за Азиза.

Но на самом деле – не самая главная.

Хотя Азизу она объяснила свое решение желанием иметь детей, чтобы не отпугнуть его, но в коконе тепла после ленивого дня любви Оливия понимала, что согласилась выйти замуж не только ради этого и не ради дружбы или секса. Она вышла за Азиза, потому что влюблялась в него уже тогда, с первого момента, как оказалась в Кадаре, а может, даже до того.

Может, она обманывалась. Может, Азиз постепенно пробуждал ее к жизни, еще когда шутил и улыбался ей во время своих визитов в Париж. Но надо было приехать в Кадар, выйти за пределы привычного мирка, чтобы она ожила полностью. Чтобы осознала, как любит его.

– О чем ты думаешь? – спросил Азиз, поцелуй за поцелуем поднимаясь вверх по ее животу.

Оливия посмотрела на его растрепанную смоляную макушку, на хитро искрящиеся глаза, дразнящую улыбку. Она знала, что Азиз не захочет услышать правду. Если он догадается, насколько она влюблена, то убежит так быстро, как сможет.

– Ни о чем особенном, – легко сказала она и погладила его по волосам.

– У тебя было ужасно серьезное выражение лица, – сказал Азиз, в последний раз поцеловал ее живот и перекатился на спину, расслабленно держа Оливию за руку.

Оливия посмотрела на их сцепленные руки и не могла больше удерживаться, не пытаться узнать о нем больше.

– Я думала о тебе, Азиз. – Она улыбнулась, хотя получилось неуверенно. – Представляла, как ты бегаешь по коридорам дворца и запускаешь бумажные самолетики.

Он ответил слабой улыбкой, но выражение его лица стало настороженным.

– Может, наш сын или дочь тоже будут это делать.

Это было напоминание, почему она здесь? Ради ребенка. Внезапно ее слова, что она выходит замуж за Азиза только ради ребенка, показались очень холодными. Но хотя ей захотелось сказать, что теперь это не так и, возможно, никогда не было правдой, слова застряли в горле.

– Может быть, – сказала она вместо этого, хотя пока эта картина представлялась только далекой мечтой. Ей пришлось напоминать себе, что она действительно уже могла забеременеть. Они не предохранялись, а цикл у нее всегда был нерегулярным. Но пока что Оливия не хотела думать о ребенке. Только об Азизе.

– Ты говорил, что был близок с матерью… – начала она, и Азиз сел на кровати.

– Почему ты так меня расспрашиваешь, Оливия? – спросил он, потянувшись за одеждой.

– Я тебя задела этими вопросами? Я просто хочу узнать…

– Почему? Какая теперь разница? Передумывать уже поздно.

– Передумывать? Я не собираюсь!

– Ты же пытаешься выяснить, какой из меня получится отец, – пояснил Азиз, пожимая плечами, как будто ему уже наскучил разговор. Он натянул шорты, пальцами пригладил волосы и взял часы с прикроватного столика.

– Азиз, – медленно сказала она, – дело не в том, каким отцом ты станешь когда-нибудь. Я хочу больше узнать о тебе. Ради тебя. И меня. Теперь ты мой муж, и не важно, что мы подписали, о чем договорились. Мы женаты, у нас с тобой отношения на всю жизнь. – Она набрала воздуха в грудь и упрямо продолжила: – Ты собираешься всегда меня отталкивать?

– Я не знал, что ты хочешь быть ближе.

У Оливии сердце замерло на секунду, а потом застучало сильнее.

– Что, если так? – спросила она отважно.

Азиз стоял спиной. Она не могла увидеть выражение его лица, хотя ей все равно никогда не удавалось угадать, что он думает и чувствует. Он прекрасно умел скрывать эмоции. Как и она сама до того, как он все изменил.

Азиз не поворачивался. Он не знал, что ответить, не понимал, чего Оливия от него хочет. Весь день он избегал ее вопросов, не хотел открывать ей душу, хотя она явно хотела именно этого. Но зачем? Она уже дала ему понять, чего ждет от их брака.

Ребенка. Ничего больше.

– Не вижу причин разводить задушевные разговоры, – сказал он наконец, все еще стоя к ней спиной. – Мы договорились, что не хотим знать друг друга настолько близко.

– Мы договорились, что все подлежит обсуждению, – напомнила Оливия. – Или это уже неправда?

– Нет, – спустя минуту ответил Азиз. Он наконец повернулся. Оливия сидела на кровати, скрестив ноги и завернувшись в простыню. Ее волосы, уже почти вернувшиеся к естественному карамельному цвету, рассыпались по плечам, а молочная кожа залилась румянцем. Она была прекрасна. И выглядела намного счастливее, чем раньше, несмотря на тень во взгляде. Тень, которую наверняка вызвало его упрямство.

Он сел на край кровати и уставился на смятые простыни.

– Мой отец… – начал он медленно, с трудом выталкивая каждое слово из перехваченного горла. – Мой отец всегда ненавидел меня и то, что я был ему нужен в качестве наследника.

– Из-за Халиля? – мягко спросила Оливия, накрывая его руку своей.

Азиз с усилием сглотнул и кивнул:

– Отец всегда любил его. Предпочитал его мне.

– Но он же его изгнал.

– Знаю. За это отец ненавидел себя. Халиль был обожаемым старшим сыном, любимчиком всего дворца, всей страны… – Он осекся, слыша, как хрипло звучит его голос, чувствуя, как отчаянно бьется сердце, как застарелые гнев и горечь неумолимо прорываются на волю.

Он не хотел все это вспоминать, ворошить былое. Уже то, что ему пришлось вернуться в Кадар, давалось тяжело. А теперь он вытаскивал все мучительные воспоминания прошлого. Но, начав, он не мог остановиться. Даже не хотел останавливаться.

Он забрал руку у Оливии и поднялся с кровати.

– Хочешь узнать меня получше, Оливия? Хорошо. Если говорить прямо, то мой отец меня ненавидел. Ненавидел с того момента, как я оказался во дворце, а может, даже до того. – Он с усилием втянул воздух и медленно выдохнул. – Хотя полагаю, что ему было совершенно все равно, кто я такой, пока я не оказался его наследником. Но когда ему пришлось обратить на меня внимание, он возненавидел меня за это. За то, что я вообще понадобился ему. В отместку он превратил мою жизнь в ад.

Его голос дрожал, грудь сжималась от презрения к себе, разъедая душу как кислота. Он не хотел об этом вспоминать. Говорить об этом было еще хуже. Однако, хотя он большую часть жизни делал вид, что прошлого не существует, скрывал от всех свои страхи, недостатки, самого себя, теперь он не мог бороться с искушением рассказать все.

Это стремление было похоже на порыв броситься под поезд или спрыгнуть с высоты. Жажда смерти, как говорил Фрейд. Сейчас именно эта жажда овладела Азизом. Глупое и извращенное желание все рассказать Оливии. Но он знал, что не выдержит того, как она будет смотреть на него потом. Однако сейчас он рискнул взглянуть на нее украдкой. Она была спокойна.

– Сколько тебе было лет, когда ты стал наследником? – спросила она.

– Четыре.

– Ох, Азиз… – Ее голос и взгляд смягчились от сочувствия, которое было для него невыносимо. Ощущалось как жалость.

– Расскажи мне, – снова попросила она, так мягко и печально, что ее голос и слова словно обвили Азиза шелковыми лентами, поймали в плен, оставляя в беспомощной ярости и отчаянии.

– Ты правда хочешь знать все уродливые, жалкие подробности? Меня и мою мать ненавидели и презирали. Над нами насмехались с того момента, как мы переступили порог дворца, издевались все: мой отец, персонал, все до последнего человека. Мою мать это практически довело до смерти. Она была простой девушкой из деревни, шейх выбрал ее в наложницы, не спрашивая ее мнения. Она никогда не хотела стать королевой.

– Азиз… – прошептала Оливия, но он едва ее услышал. Теперь, начав рассказывать, он больше не мог остановиться, пока не изольет все до последней мучительной подробности.

– Сначала все выглядело мелочами: кто-то забыл поклониться, кто-то не выразил почтение, которого она заслуживала при своем титуле. Мама игнорировала это, потому что ей казалось, что так будет легче. Безопаснее. Но потом, с попущения отца, персонал стал смелее, стал издеваться почти открыто. Подставляли подножки. Распускали сплетни во дворце и в городе. И отец ничего с этим не делал. – Азиз сглотнул, чувствуя желчь на языке. – Он превратил нашу жизнь в насмешку. Мать перестала выходить на публику. Жила в своих комнатах, все время боясь, что ее изгонят, как Халиля. И я боялся того же. – Он сглотнул, дыша рывками, пока не смог взять себя в руки отчаянным усилием воли.

Когда он заговорил снова, голос звучал бесстрастно и ровно.

– Мой отец всеми силами старался показать всем вокруг, какое я ничтожество. Он приводил меня на совет министров и высмеивал перед ними.

Азиз все равно старался ему угодить. Часами запоминал все, о чем мог спросить отец: факты из истории Кадара, конституцию, законодательство. Если он ошибался хоть в чем-то, отец называл его бездарностью, отвешивал пощечину и выставлял прочь.

– Ох, – выдохнула Оливия, – Азиз. Мне так жаль.

– Знаешь, что хуже всего? – сказал он едва слышно, не в силах на нее посмотреть. – Я все равно его любил. Бог знает почему. Но я любил его и… – Он осекся, ненавидя себя за то, что рассказывал все это. Что не мог не рассказывать. – Я так хотел, чтобы он тоже меня любил. Делал все, что мог, лишь бы он посмотрел на меня с добром.

Голос сорвался, и Азиз выругался, резко отворачиваясь.

– Один раз я даже спросил его. Спросил в лоб, почему он меня не любит. – Он покачал головой: воспоминание двадцатилетней давности до сих пор заставляло его чувствовать себя маленьким мальчиком с разбитым сердцем. – Знаешь, что он сказал? «Почему я должен тебя любить?»

С бессильным, усталым смешком Азиз невидяще уставился в окно.

– Я так и не смог найти ответ на этот вопрос.

– Зато я могу, – прошептала Оливия, и он понял, как жалко прозвучали его слова. Жалуется на то, что его никто не любил.

– Только не надо читать мне лекцию про самооценку, – сказал он, стараясь, чтобы слова звучали легко, восстанавливая броню плейбоя-джентльмена. – Все равно все это в далеком прошлом.

– Все равно это важно.

– Ну конечно. Потому что это влияет на мои нынешние решения. Но именно поэтому тебе не надо бояться, что я в тебя влюблюсь, Оливия. – Он заставил себя улыбнуться, словно действительно именно этим хотел ее убедить и успокоить. – Не собираюсь снова никому отдавать сердце.

– Я знаю, – тихо сказала она. – Но то, что тебя отверг отец, не значит, что другие тоже отвергнут.

– Я не собираюсь так рисковать. И ты, насколько я помню, тоже не собиралась, – резко сказал он, напоминая им обоим об условиях их брачного союза и о том, почему они поставили именно такие условия. Потому что нельзя убедить кого-то полюбить тебя, как ни пытайся. Лучше не пытаться вообще.

Оливия подтянула колени к груди и обвила тонкими руками.

– Плейбой-джентльмен, – через полминуты сказала она. – Как это началось?

– О чем ты? – напрягся Азиз.

– Как мальчик, который мечтал о любви отца, стал главным Казановой Европы?

Азиз поморщился от ее определения; звучало грубо, хотя и правдиво. Таким уж он был. И оставался до сих пор.

– В пятнадцать лет я открыл для себя женщин. – Он выгнул бровь, заставил себя снова усмехнуться, скрывая чувства. – Первой была наложница отца. Она меня соблазнила, и сначала я согласился только потому, что хотел ему отомстить. Но потом понял, что могу угодить женщинам, и сосредоточился на этом вместо невыполнимой задачи угодить отцу. – Он пытался сказать это беззаботно, но вышло горько.

– Понимаю, – сказала она, и это было правдой. Она видела слишком много.

– Не знаю, зачем мы это обсуждаем.

– Потому что я хочу тебя узнать. Понять.

– И как, удовлетворена? – требовательно спросил он.

Оливия просто посмотрела на него. В темных глазах, в горькой складке рта Азиз читал жалость, и это было невыносимо.

Он резко отвернулся, отошел к окну, стиснул согретый солнцем камень, глядя на небо, заливающееся темно-синим.

– Ну что, – сказал он после долгого молчания, когда смог заставить голос звучать нормально, похоже на тот образ, который он выбрал для себя. – После моей исповеди тебе стало лучше?

Она невесело засмеялась:

– Не сразу. Пока что я просто в шоке и эмоционально вымотана. – Простыни зашелестели, и Оливия поднялась с кровати и встала у него за спиной, положила руку ему на плечо. – Но я надеюсь, что со временем лучше станет тебе. Ты станешь сильнее. И может быть, будешь рад, что рассказал мне.

Азиз в этом сомневался. Он уже жалел, что столько ей открыл, показал свою слабость.

– Азиз… – тихо сказала Оливия и обвила его талию руками, бережно притянула его к себе. Ее мягкое тело прижалось к его спине, но Азиз пока не испытывал желания. Зато он чувствовал что-то более глубокое, ошеломляющее. У него перехватило горло, глаза защипало. Он накрыл ее руку своей, не зная, что именно чувствует, но не давая ей отойти.

Никогда.

– Азиз, – тихо повторила Оливия, все еще обнимая его, сплетаясь с ним пальцами. – Азиз, я знаю, что ты не хочешь этого слышать…

В дверь постучали, и Оливия смолкла. С печальным вздохом она отступила и потянулась за своим халатом. Азиз дождался, пока она оденется, а потом рявкнул:

– Войдите.

К его удивлению, это оказался Малик. Он ни разу не взглянул на Оливию, только на Азиза, и взгляд у него был мрачный.

– Азиз, мы получили сообщение от Халиля. Он желает говорить с тобой.

Несколько секунд Азиз не мог сказать ни слова, пораженный. Но потом выдавил:

– Говорить… со мной?

– Он в Сиаде и может прилететь через час.

Всего час. У Азиза голова пошла кругом от этих новостей, сразу после всего, что произошло только что между ним и Оливией.

– Ты будешь с ним говорить? – уточнил Малик.

Азиз кивнул:

– Да. Приготовь одну из комнат внизу для нашей встречи.

Малик вышел. Азиз обернулся к Оливии; она была бледна как мел и напряжена. Наверное, у него был такой же вид. Чувствовал себя он соответственно. Кто знает, что Халиль собирается ему сказать? Вряд ли отречься от претензий на престол.

А что касается Оливии…

– Что мне делать? – спросила она, и Азиз едва не взял ее за руку, едва не попросил остаться с ним, потому что она была ему нужна. Ее сила, ее сочувствие, ее понимание.

Но он не хотел в этом нуждаться. Не хотел нуждаться ни в ком. Не хотел раскрываться, становиться уязвимым.

Однако было уже поздно. Он пытался защитить свое сердце, но не смог. Он любил Оливию. Любил до боли.

Он представил, как спрашивает Оливию, любит ли она его, и получает в ответ те же слова, которые уже слышал от отца.

«Почему я должна тебя любить?»

Конечно, она сформулирует деликатнее. Может быть, даже извинится. Но все равно даст понять, что не любит его, не сможет полюбить. Ни за что на свете Азиз снова не поставит себя в такое унизительное положение.

– Просто жди здесь, – сказал он и вышел из комнаты.