Генерал де Валуа устроил свой штаб в развалинах некогда укрепленных казарм преторианской гвардии – личной охраны древнеримских императоров. Они находились к северо-востоку от нынешнего Рима, существенно уменьшившегося в границах. А полторы тысячи лет назад, в эпоху расцвета, преторианская гвардия располагалась в пределах города, насчитывавшего миллион жителей. Тогда древний Рим был едва ли не самым крупным городом в мире.

Эцио и кавалеристы без труда догнали Бартоломео и теперь стояли на невысоком холме близ французского лагеря. Они попытались было атаковать лагерь французов, но их пули отскакивали от крепких стен, которые Валуа возвел поверх старых. Кондотьерам пришлось отойти, чтобы не попасть под ответный огонь. Бартоломео не оставалось ничего другого, как поливать врагов отборной бранью.

– Вы, трусы! Что, украли у человека жену и попрятались за стенами крепости? Знаете, кто так делает? Тот, у кого между ног ничего не висит. Вы слышите? Ничего! Vous n’avez même pas une couille entre vous tous![112] Ну что? Такой французский вас устраивает, ублюдки? Думаю, яиц ни у кого из вас вообще нет.

Французы выстрелили из пушки. Она била на достаточное расстояние, и ядро упало всего в паре метров от итальянцев.

– Барто, послушай меня, – сказал Эцио. – Успокойся. Мертвый ты Пантасилее не нужен. Необходимо перестроиться и штурмовать ворота. Помнишь, как мы атаковали венецианский Арсенал, когда боролись с Сильвио Барбариго?

– Твой замысел не сработает, – хмуро возразил Бартоломео. – Французов у ворот больше, чем на парижских улицах.

– Тогда мы влезем на парапеты.

– Туда не влезешь. А если бы даже ты и влез, тебе было бы не продержаться против их толпы.

Бартоломео задумался.

– Пантасилея бы точно нашла решение.

Он снова задумался, зримо погружаясь в отчаяние.

– Может, это… конец, – сумрачно заявил Бартоломео. – Мне придется подчиниться этим поганым лягушатникам: явиться на рассвете в их лагерь с подношениями и надеяться, что этот хлыщ пощадит ее жизнь. Подлый трус!

Эцио тоже было призадумался, но на последних словах верзилы радостно щелкнул пальцами:

– Perché non ci ho pensato prima?![113]

– Ты о чем? Я сказал что-то важное? – недоумевал Бартоломео.

У Эцио сияли глаза.

– Возвращаемся в твой лагерь.

– Зачем?

– Прикажи своим людям вернуться в лагерь. Там я тебе все объясню. Надо поторапливаться!

– Смотри, чтобы потом жалеть не пришлось, – сказал Бартоломео. – Возвращаемся в лагерь! – скомандовал он.

К моменту их возвращения уже стемнело. Лошадей поставили в конюшню, солдатам велели отдыхать. Эцио с Бартоломео прошли в хранилище карт и уселись совещаться.

Ассасин развернул подробную карту, на которой были обозначены развалины преторианских казарм и окрестностей, и ткнул пальцем во внутренний двор.

– Как только мы сюда проникнем, твои люди смогут быстро расправиться с караульными. Согласен?

– Да, но…

– Особенно если те будут застигнуты врасплох.

– Ma certo[114]. Неожиданность – она всегда…

– В таком случае нам понадобятся французские мундиры. Много. И их оружие. Надо торопиться. На рассвете мы туда явимся, но не со склоненными головами. Однако сейчас нельзя терять ни минуты.

До Бартоломео начало доходить, и на его изможденном лице впервые появилась надежда.

– Ах ты, старый мошенник! Эцио Аудиторе, ты всегда был мне по сердцу. Такой ход достоин моей Пантасилеи. Magnifico![115]

– Дай мне нескольких солдат. Мы прогуляемся к их башне, проникнем внутрь и возьмем то, что нам надо.

– Бери хоть всех. Они быстро разденут мертвых французишек.

– Отлично.

– Но, Эцио…

– Что еще?

– Постарайся убить их… как можно чище. Мундиры, забрызганные кровью, могут вызвать подозрение.

– Французы даже не почувствуют, что умирают. Можешь мне верить, – сказал Эцио.

Пока Бартоломео выбирал солдат, годящихся для такого дела, Эцио полез в седельную сумку и достал клинок, впрыскивающий яд.

Небольшой отряд выехал к башне, некогда принадлежавшей войскам Борджиа, а теперь захваченной французами. Копыта лошадям обмотали тряпками, чтобы не цокали. Остановившись неподалеку, Эцио велел солдатам ждать его сигнала, а сам полез на башню. Как и в прошлый раз, он лез с ловкостью кошки и уверенностью жителя далеких Альп. Клинок с ядом убивал малейшим прикосновением. Самоуверенные французы не позаботились о надежной охране башни. Как Эцио и обещал, несколько караульных умерли, не успев понять, что с ними случилось. Устранив их, он открыл главные ворота. Створки ворот громко заскрипели на петлях. У Эцио бешено заколотилось сердце. Он вслушался. Гарнизон спал. Солдаты Бартоломео бесшумно вошли в башню и почти без сопротивления истребили гарнизон. Раздевание мертвых французов заняло несколько больше времени, чем они рассчитывали, однако через час отряд вернулся назад. Миссия была успешно выполнена.

– На одном мундире все-таки есть кровь, – проворчал Бартоломео, перебирая трофеи.

– Это был единственный бодрствующий солдат, – пояснил Эцио. – Мне пришлось утихомирить его мечом.

Солдаты, выбранные для утренней атаки, переодевались во вражеские мундиры.

– Ты бы лучше захватил мне их дрянную кольчугу, – посетовал Бартоломео.

– Не нужна тебе никакая кольчуга, – возразил Эцио, надевая мундир французского лейтенанта.

– Как это не нужна?

– Да так! Вся штука в том, что ты… сдался нам. Мы – французский караул, который доставит тебя к его светлости генералу де Валуа.

– Да… – Бартоломео задумался. – Но что потом?

– Барто, ты меня слушал? Потом твои люди будут атаковать. По моему сигналу.

– Прекрасно! – Бартоломео даже просиял. – Шевелитесь! – прикрикнул он на тех, кто копался с чужими мундирами. – Рассвет уже совсем скоро, а нам далеко ехать.

Они скакали во весь опор, обгоняя уходящую ночь. Лошадей оставили неподалеку от французского штаба, выделив нескольких солдат для охраны. Прежде чем двинуться дальше, Эцио проверил маленький пистолет, сделанный Леонардо по чертежам из Кодекса. Художник внес усовершенствования в старинный чертеж, и теперь из пистолета можно было сделать несколько выстрелов подряд. Аудиторе прикрепил пистолет к наручу. Вскоре он, Бартоломео и несколько «французских» солдат пешком направлялись к Castra Praetoria[116].

– Октавиан думает, будто Чезаре позволит французам править Италией, – говорил по пути Бартоломео.

Они с Эцио шли рядом – ассасину предстояло сыграть роль старшего офицера, который лично сдаст Бартоломео командованию.

– Глупец, каких мало! – продолжал Бартоломео. – Он так помешался на своей капельке королевской крови, что не в состоянии разглядеть замысел сражения. На редкость глупый коротышка. А сколько важности! Но мы-то с тобой знаем: о чем бы там французишки ни мечтали, а Чезаре сам намерен править объединенной Италией.

– Если только мы не вмешаемся.

– Да, – согласился Бартоломео. – Знаешь, ты придумал великолепную уловку, хотя такие игры мне и не по душе. Я верю в честное сражение, где побеждает сильнейший.

– Пойми, Барто: у Чезаре и Валуа могут быть разные методы, однако все их приемы – грязные. Твое благородство они не оценят. Остается единственное – гасить огонь огнем.

– M-да! «Однажды наступят времена, когда люди перестанут обманывать друг друга. И тогда мы увидим, на что в действительности способно человечество…» Кстати, это не мои слова.

– Я их где-то уже слышал.

– Еще бы ты их не слышал! Их написал твой отец.

– Тсс!

Они подошли совсем близко к лагерю французов. Эцио уже видел фигуры караульных, обходящих лагерь по периметру.

– Что теперь делать будем? – вполголоса спросил Бартоломео.

– Я их убью. Караульных не так уж и много. Но сделать это надо бесшумно. Главное, чтобы они не подняли тревогу.

– В твоем клинке достаточно яда?

– Эти французы не спят. И расстояние между ними достаточное. Если я убью одного и меня заметят, я не успею помешать кому-то из них броситься внутрь и поднять тревогу.

– Тогда зачем вообще их убивать? Мы же во французских мундирах… кроме меня.

– Они начнут задавать вопросы. А если мы войдем, ведя тебя в цепях…

– В цепях? – поморщился Бартоломео.

– Тише! Если мы сумеем войти, Валуа настолько обрадуется, что ему и в голову не взбредет спрашивать, откуда мы явились. Во всяком случае, я на это надеюсь.

– У него же куриные мозги! Не беспокойся! Но как мы избавимся от караульных? Стрелять нельзя. Это все равно что затрубить в фанфары.

– Я буду стрелять вот из этой штучки, – сказал Эцио, доставая миниатюрный арбалет. – Заряжается быстро. У меня шесть стрел. Караульных – пятеро. Я сосчитал. Вот только света маловато, чтобы стрелять издали. Надо подойти чуть ближе. Ты пока останься здесь вместе во всеми.

Эцио неслышно двинулся вперед, подойдя к ближайшему караульному шагов на двадцать. Он завел пружину, вложил первую стрелу, вдавил короткий приклад себе в плечо и, быстро прицелившись французу в грудь, выстрелил. Послышался глухой щелчок, затем шипение. Караульный мгновенно рухнул на землю, словно марионетка, у которой обрезали ниточки. Эцио зашел в заросли орляка, подбираясь к следующему караульному. Гнусавое пение тетивы было едва слышным. Стрела ударила второго караульного в горло. Француз издал сдавленный булькающий звук, после чего у него подкосились ноги. Через пять минут с караульными было покончено. Эцио израсходовал все шесть стрел, поскольку в последнего француза был вынужден выстрелить дважды. На мгновение он даже растерялся, но потом быстро перезарядил арбалет и пустил оставшуюся стрелу. Караульный упал раньше, чем успел задуматься о странном негромком звуке, который только что слышал.

Запас стрел кончился, однако Эцио мысленно поблагодарил Леонардо. Арбалет доказал свою полезность и мог очень пригодиться в схожих обстоятельствах. Стараясь действовать бесшумно, ассасин оттащил тела убитых подальше, надеясь, что их никто не заметит. Стрелы он аккуратно выдернул из тел жертв и вернул на место, памятуя совет художника. Затем, убрав арбалет, вернулся к своим «французам» и Бартоломео.

– Всех убрал? – спросил верзила.

– Всех.

– Следующим станет Валуа, – поклялся Бартоломео. – Он у меня будет визжать, как свинья недорезанная.

Небо светлело. Вдалеке, над восточными холмами, уже раскинулось красно-оранжевое покрывало зари. Трава была влажной от росы.

– Нам пора, – заторопил всех Бартоломео.

– Сейчас пойдем, – ответил Эцио, защелкивая на нем кандалы. – Ты не волнуйся, они на пружинах. Сожми кулак покрепче, и они спадут. Но заклинаю тебя: жди моего сигнала. «Караульный», что слева, будет держаться рядом с тобой. У него под плащом спрятана твоя Бьянка. Тебе достаточно протянуть руку и… – В голосе ассасина зазвучали предостерегающие нотки. – Но только после моего сигнала. Иначе все испортишь.

– Так точно, господин ряженый лейтенант, – улыбнулся Бартоломео.

Эцио шел первым. За ним на расстоянии двух шагов шел Бартоломео, сопровождаемый четырьмя «караульными». Ассасин смело двигался к главным воротам. Восходящее солнце блестело на кольчугах и нагрудниках мнимых французов.

– Halte-là![117] – скомандовал сержант у ворот.

За спиной сержанта виднелась дюжина вооруженных до зубов караульных. Разглядев французские мундиры, он потребовал:

– Déclarez-vous![118]

– Je suis le lieutenant Guillemot, et j’emmène le général d’Alviano ici present à Son Exellence le Duc Général Monsieur de Valois. Le général d’Alviano s’est rendu seul et sans armes, selon les exigencies de Monsieur le Duc[119], – бойко отрапортовал Эцио, заставив Бартоломео удивленно вскинуть брови.

– Что ж, лейтенант Гийемо, нашего генерала обрадует новость, что у генерала д’Альвиано наконец-то прочистились мозги, – сказал подоспевший капитан французского караула. – У вас немного странный выговор. Никак не пойму, откуда вы родом.

– Из Монреаля[120], – не моргнув глазом ответил Эцио.

– Открыть ворота! – приказал капитан сержанту.

– Открыть ворота! – рявкнул караульным сержант.

Не прошло и минуты, как ассасин уже вел своих людей в самое сердце французского лагеря. Они немного перестроились, и теперь Эцио и Бартоломео шли почти рядом.

– Я прикончу их всех, – бормотал верзила. – А их почки изжарю себе на завтрак. Кстати, не знал, что ты говоришь по-французски.

– Научился во Флоренции, – небрежно ответил Эцио. – Была у меня пара француженок…

Он молча радовался, что капитан принял его акцент за местный выговор и не заподозрил подвоха.

– Жулик ты! – усмехнулся Бартоломео. – Недаром говорят, это лучшее место, где можно учить иностранные языки.

– Ты про Флоренцию?

– Дурень! Я про постель!

– Заткнись.

– Ты уверен, что кандалы ненастоящие?

– Пока рано, Барто. Имей терпение. И закрой рот!

– Я и так терплю из последних сил… О чем болтают эти лягушатники?

– Потом расскажу.

Эцио убедился: знание французского у Бартоломео исчерпывалось несколькими фразами, почти целиком состоящими из ругательств. Это даже хорошо, что он сейчас не понимал слов, бросаемых французскими солдатами.

– Chien d’Italien[121].

– Prosterne-toi devant tes supérieurs[122].

– Regarde-le, comme il a honte de ce qu’il est devenu![123]

Вскоре смешки и оскорбительные фразы остались позади. «Пленный» и «сопровождающие» остановились у подножия широкой лестницы, что вела в жилище генерала. Валуа стоял наверху, в окружении старших офицеров. Рядом с ним стояла пленная Пантасилея. Ее руки были связаны за спиной. На ноги ей надели кандалы, позволявшие передвигаться мелкими шажками. При виде жены Бартоломео не удержался и сердито зарычал. Эцио пнул его ногой.

Валуа махнул рукой:

– Не надо излишней жестокости, лейтенант. Однако должен поблагодарить вас за проявленное рвение.

Октавиан повернулся к Бартоломео:

– Мой дорогой генерал, кажется, вы наконец-то поняли ваше истинное положение.

– Довольно болтовни! – заорал Бартоломео. – Освободи мою жену и сними с меня кандалы.

– Спокойнее, дорогой д’Альвиано, – сказал Валуа. – Столько требований я слышу от человека, чье имя никому ничего не говорит.

Эцио уже собирался подать сигнал, когда Бартоломео запальчиво крикнул:

– Мое имя говорит само за себя. А вот твое – явная подделка!

Генеральская свита замерла. Французские солдаты, слышавшие слова Бартоломео, – тоже.

– Да как ты смеешь! – забыв про французскую учтивость, закричал взбешенный Валуа.

– Думаешь, командование армией принесет тебе положение и сделает благородным? Настоящее благородство духа свойственно тем, кто честно сражается, находясь рядом со своими солдатами. А когда ты вместо честного сражения похищаешь женщину и ставишь условия – это называется другим словом. Сказать каким?

– Дикарями были, дикарями и остаетесь. Ничему вас жизнь не учит, – прошипел генерал.

Он выхватил пистолет, взвел курок и приставил дуло к голове Пантасилеи.

Эцио понимал: надо действовать быстро. Он тоже выхватил пистолет и выстрелил в воздух. Бартоломео, изнывавший в ожидании сигнала, крепко сжал кулаки и сбросил кандалы.

Началось столпотворение. Переодетые кондотьеры под командованием Эцио бросились на ошеломленных французских солдат. Бартоломео выхватил у «караульного» свою верную Бьянку и бросился к лестнице. Однако Валуа оказался проворнее. Вцепившись в Пантасилею, он потащил ее внутрь и захлопнул дверь.

– Эцио! – взмолился Бартоломео. – Ты должен спасти мою жену. Только ты можешь это сделать. Его логово – настоящая крепость.

Ассасин кивнул и ободряюще улыбнулся старому другу. Потом внимательно оглядел здание. Оно было невелико, но французские военные архитекторы строили сообразно новейшим достижениям фортификации, стремясь сделать его неприступным. О том, чтобы взломать дверь, не было и речи. Оставалось единственное: проникнуть внутрь с крыши. Тамошние караульные явно не ожидали нападения. Возможно, на крыше отыщутся слабые места этой маленькой крепости.

Эцио взбежал по ступеням. Внизу кипел бой, поэтому никто не обратил на него внимания. Он смотрел, выбирая наиболее удобное место для подъема по стене. А к нему уже спешило не менее дюжины французов. Их мечи сверкали на раннем утреннем солнце. К счастью, у них на пути оказался Бартоломео со своей верной Бьянкой.

Возможно, стены жилища де Валуа действительно были неприступными, но они не были гладкими. Там хватало выступов и впадин, что позволило Эцио в считаные секунды залезть по ним на самый верх. Крыша была плоской, с дощатым нижним слоем и черепичным верхним. Пятеро караульных, увидев Эцио, потребовали пароль. Не услышав пароля, караульные с алебардами наперевес бросились к нему. Первого Эцио застрелил. Выхватив меч, он повел сражение с оставшимися четырьмя. Французы бились как черти, все время норовя уколоть его остриями алебард. Одному удалось пропороть его рукав и задеть локоть. Брызнула кровь. Но лезвие алебарды скользнуло по металлическому наручу, не причинив ассасину вреда.

Умело защищаясь наручем и нанося удары мечом, Эцио стоял против караульных, выпады которых становились все неистовее. Бросив бесполезные алебарды, французы взялись за мечи. При своих блестящих навыках Эцио было трудновато сражаться против четверых, но мысли о любимой жене Бартоломео подхлестывали его силы. Он понимал, что не может и не имеет права уступить противнику. Наконец ход сражения изменился в его пользу. Эцио пригнулся, и два меча рубанули воздух. Удар третьего он парировал своим верным наручем, что позволило ему сосредоточиться на четвертом противнике. Своим мечом он отвел меч француза и тут же нанес тому удар в челюсть, раскроив ее. Осталось трое. Эцио занялся караульным, который был ближе всего. Слишком близко для меча, но в самый раз для скрытого клинка. Эцио ударил француза в живот. Остались двое, и вид у них уже был не такой решительный. Похоже, они трусили. Сражаться они умели, но тягаться с Эцио в точности ударов не могли. Еще через минуту Эцио стоял, опираясь на меч, и успокаивал дыхание. Вокруг валялись тела пятерых его недавних противников.

Перезарядив пистолет, Эцио осторожно подошел к краю большого квадратного проема посередине крыши. Как он и ожидал, внизу оказался внутренний двор. Там не было ни деревьев, ни кустов – только две или три каменные скамейки возле сухой чаши неработающего фонтана.

Пока Эцио разглядывал двор, хлопнул выстрел. Пуля пролетела возле самого уха, заставив ассасина отпрянуть. Аудиторе не знал, сколько пистолетов у Валуа. Если всего один, на перезарядку генералу понадобится секунд десять. Эцио жалел, что арбалет остался за стенами лагеря. С собой у него были отравленные дротики, однако метать их с такого расстояния он не решался, боясь ненароком задеть Пантасилею.

– Не смей приближаться! – крикнул ему снизу французский генерал. – Один твой шаг, и я ее убью.

Эцио завис над кромкой, которая ограничивала его угол обзора. Он не видел ни Октавиана, ни Пантасилеи, однако в голосе генерала чувствовалась паника.

– Кто ты такой? – спросил Валуа. – Кто тебя послал? Родриго? Можешь ему передать, что это был план Чезаре.

– А ты мне расскажи все, что знаешь, если хочешь живым добраться до своей Бургундии.

– Если расскажу, ты меня отпустишь?

– Там видно будет. Женщина не должна пострадать. И выйди, чтобы я тебя видел, – приказал Эцио.

Валуа боязливо вышел из-за колоннады, окаймлявшей двор, и встал возле чаши фонтана. Руки Пантасилеи оставались связанными за спиной. На шее у нее было что-то вроде кожаного недоуздка, к которому крепилась вожжа. Другой конец генерал держал в руках. Чувствовалось, женщина недавно плакала. Сейчас она стояла молча, стараясь держать голову высоко. Взгляды, которые Пантасилея бросала на своего мучителя, были настолько испепеляющими, что если бы их превратить в оружие, они бы затмили весь арсенал, изготовленный Леонардо.

Кроме генерала и Пантасилеи, в доме наверняка были другие люди. Сколько их и где они прячутся? Впрочем, испуганный тон Октавиана подсказывал Эцио, что генерал исчерпал все возможности и оказался загнанным в угол.

– Чезаре подкупал кардиналов, переманивая их на свою сторону. Убеждал их не подчиняться папе. После того, как Чезаре распространит власть Рима на всю Италию, я должен буду двинуть свои войска на столицу и захватить Ватикан вместе со всеми, кто противился власти капитана-генерала.

Валуа размахивал рукой с зажатым пистолетом. Еще два были у него за поясом.

– Замысел принадлежал не мне, – продолжал генерал. – Я выше интриг и махинаций.

В его голосе послышались знакомые тщеславные нотки. «Не слишком ли много свободы я ему даю?» – подумал Эцио и с проворством пантеры спрыгнул вниз.

– Не шевелись! – закричал Валуа. – Иначе я…

– Если с ее головы упадет хоть волосок, мои лучники, занявшие крышу, осыплют тебя таким градом стрел, какой не снился святому Себастьяну, – прошипел Эцио. – А теперь скажи, благородная душа, какая тебе во всем этом выгода?

– Я из дома Валуа. Чезаре отдаст мне Италию. Я буду королем, ибо это мое прирожденное право.

Эцио едва сдерживал смех. Бартоломео был прав. У этого хлыща-генерала и впрямь куриные мозги! Но Пантасилея по-прежнему находилась в его власти, а значит, с ним нужно держать ухо востро.

– Я тебя выслушал. Теперь отпусти женщину.

– Сначала выпусти меня. Тогда я ее отпущу.

– Нет.

– Король Людовик прислушивается к моим словам. Скажи, чего бы ты хотел во Франции, и ты это получишь. Может, поместье? Или титул?

– У меня уже есть и то и другое. Здесь. А вот ты никогда не будешь править Италией.

– Борджиа пытаются опрокинуть естественный порядок вещей, – заныл Валуа, сменив тактику. – Я намерен все вернуть на круги своя. Править страной должна королевская кровь, а не грязная жижа, что течет в жилах этого семейства. – Он помолчал. – Я знаю: ты не такой варвар, как они.

– Пока я жив, ни ты, ни Чезаре, ни Родриго не будете править Италией. И пока я жив, моей родиной будет управлять только тот, кто стремится к миру и справедливости, – сказал Эцио, медленно двигаясь вперед.

Казалось, страх пригвоздил французского генерала к месту. Рука, державшая пистолет у виска Пантасилеи, дрожала. Валуа не пытался отступать. Судя по всему, в доме они были одни. Возможно, еще несколько слуг. Но тем хватило ума спрятаться. Снаружи доносились громкие размеренные звуки. Похоже, Бартоломео и его кондотьеры, расправившись с французами, пытались тараном пробить дверь.

– Пожалуйста… – дрожащим голосом произнес генерал, утратив весь свой недавний лоск. – Я ведь ее убью.

Он задрал голову, пытаясь увидеть воображаемых лучников, даже не подумав о том, что луки давно уже уступили место более современному оружию. Хотя сменить стрелу можно было быстрее, чем перезарядить мушкет.

Эцио сделал еще один шаг.

– Я дам тебе все, что хочешь. Здесь есть деньги. Много денег. Ими я плачу жалованье солдатам, но ты можешь их взять. И я… я… сделаю все, что тебе надо.

Теперь генерал умолял. Он превратился в настолько жалкое существо, что Эцио едва сдерживал презрение. Неужели этот человек всерьез видел себя королем Италии?

Ассасин даже сомневался, стоит ли его убивать.

Эцио подошел вплотную. Их глаза встретились. Вначале ассасин медленно забрал из онемевших пальцев генерала пистолет, потом и вожжу. С губ Пантасилеи сорвался возглас облегчения. Она заковыляла в сторону и, отойдя на достаточное расстояние, остановилась, испуганно наблюдая за развязкой.

– Я… я просто хотел уважения, – едва слышно произнес Октавиан.

– Уважение нужно заслужить, его нельзя купить или унаследовать. И уж тем более приобрести силой. «Oderint dum metuant» – пожалуй, одно из наиглупейших изречений, порожденных человеческим умом. Неудивительно, что Калигула так его любил. «Пусть ненавидят, лишь бы боялись». Неудивительно, что нынешний Калигула живет сообразно этому изречению. А ты ему служишь!

– Я служу моему королю, Людовику Двенадцатому. – Вид у Валуа был совсем потерянный. – Возможно, ты прав.

В его глазах мелькнула надежда.

– Мне нужно больше времени…

– Увы, приятель, – вздохнул Эцио. – Твое время истекло.

Он вынул меч, и Валуа, понимая свое положение и стремясь хотя бы умереть достойно, встал на колени и склонил голову.

– Requiescat in расе.

Входная дверь генеральского дома с оглушительным треском расщепилась на несколько кусков и упала. На пороге стоял Бартоломео: запыленный, перепачканный в чужой крови, но невредимый. За его спиной толпились кондотьеры. Он бросился к жене и обнял ее так крепко, что у Пантасилеи потемнело в глазах. Опомнившись, Бартоломео принялся освобождать ее от недоуздка на шее. Он так волновался, что пальцы его не слушались. Эцио пришлось взяться за дело самому. Двумя мощными ударами Бьянки он разрубил скобы кандалов на ногах Пантасилеи, после чего развязал ей руки.

– Пантасилея! Любовь моя, сердце мое, моя единственная! Больше никогда не смей вот так покидать меня. Без тебя я совершенно растерялся.

– Неправда. Ты меня спас.

– Ах! – сокрушенно воскликнул Бартоломео. – Нет, не я. Это Эцио. Он сумел…

– Синьора, я рад, что вы целы и невредимы, – перебил его Эцио.

– Дорогой Эцио, как мне вас благодарить? Вы меня спасли.

– Я был всего лишь исполнителем. Частью хитроумного замысла вашего мужа.

Бартоломео посмотрел на него со смущением и благодарностью.

– Мой принц! – сказала Пантасилея, обнимая мужа. – Мой герой!

Бартоломео покраснел и подмигнул Эцио.

– Ну, если я твой принц, то должен быть достоин этого титула. Так знай: замысел был не совсем мой.

Перед тем как уйти, Пантасилея слегка коснулась щеки Эцио и прошептала:

– Спасибо.