Джейми куда-то увели, а я, дрожащая и бессвязно бормочущая, осталась (вот уж действительно ирония) в личном кабинете губернатора вместе с Марсали, которая, невзирая на мои возражения, обтерла мне лицо влажным полотенцем.

– Они не могут думать, будто папа совершил нечто подобное! – повторила она в пятый раз.

– Они и не думают. – Я наконец совладала с собой в достаточной степени, чтобы говорить с ней. – Но они подозревают мистера Уиллоби, а его доставил сюда Джейми.

Она уставилась на меня расширенными от ужаса глазами.

– Мистер Уиллоби? Но он не мог!

– Это как сказать.

Чувствовала я себя так, словно меня как следует отколошматили дубинкой: трудно сказать, какое место не болело. Я опустилась в бархатное кресло на двоих, рассеянно вертя в руках бокал с бренди.

Мне трудно было не то что разобраться в противоречивых событиях и эмоциях этого вечера, но даже понять, что я чувствую. Мысли метались между устрашающей сценой в уборной и живой картиной, представшей моему взору получасом ранее.

Я смотрела на большой письменный стол губернатора и видела их обоих, Джейми и лорда Джона, как будто они были нарисованы на стене напротив.

– Просто не могу в это поверить! – громко произнесла я, и это высказывание принесло некоторое облегчение.

– Я тоже, – поддержала меня Марсали.

Она расхаживала по комнате, и звук ее шагов менялся от звонкого, когда каблучки стучали по паркету, до приглушенного, когда она ступала по цветастому ковру.

– Не мог он, никак не мог! Я знаю, он, конечно, язычник, но мы же жили с ним рядом! Мы знаем этого человека!

Знаем ли? Знаю ли я Джейми? Еще недавно я была уверена, что да, но теперь…

Я помнила, что он сказал мне в борделе в первую нашу ночь после разлуки: «Англичаночка, ты примешь меня? Готова ты рискнуть и принять человека, которым я являюсь, ради человека, которого ты знаешь по общему прошлому?» Тогда – и до недавнего времени – я была уверена, что разница между этими двумя людьми не столь уж велика. Но не было ли это ошибкой?

– Нет! – пробормотала я, яростно стискивая бокал. – Никакой ошибки!

Если Джейми мог состоять в любовной связи с лордом Джоном и скрыть это от меня, то он совсем не тот человек, каким я его представляла. Всему этому должно было найтись объяснение.

«Но он не рассказывал тебе и о Лаогере», – вкрадчиво шепнул внутренний голос.

– Это другое дело! – возразила я ему почему-то вслух.

– Что «другое дело»? – удивленно спросила Марсали.

– Ничего. Не обращай внимания. – Я провела рукой по лицу, словно пытаясь стереть растерянность и усталость. – Как долго они там возятся!

Ореховые часы отбили два часа дня, прежде чем дверь отворилась и на пороге появился Фергюс в сопровождении мрачного вида ополченца.

Выглядел Фергюс неважно: большая часть пудры с его волос осыпалась на плечи, как перхоть, а то, что осталось, придавало волосам оттенок седины, словно он за одну ночь постарел лет на двадцать.

Впрочем, ничего удивительного. Примерно так же чувствовала себя и я.

– Мы можем отправляться, chèrie, – тихо сказал он Марсали и повернулся ко мне. – Вы поедете с нами, миледи, или подождете милорда?

– Лучше подожду, – ответила я, не собираясь ложиться, пока не вернется Джейми, сколько бы это ни продлилось.

– Тогда я распоряжусь, чтобы экипаж вернулся за вами, – пообещал он и, положив руку на спину Марсали, направил ее к выходу.

Когда они проходили мимо, ополченец пробормотал что-то себе под нос. Я не расслышала, а вот Фергюс явно уловил. Глаза его сузились, он напрягся и резко развернулся к солдату. Ополченец подался навстречу со злобной, выжидающей ухмылкой: кажется, он очень хотел, чтобы Фергюс бросился на него и тем самым дал повод для расправы.

Однако, к его удивлению, Фергюс приветливо улыбнулся, блеснув белыми зубами.

– Спасибо тебе, mon ami, за помощь в столь затруднительных обстоятельствах.

Он протянул затянутую в черную перчатку руку, которую ополченец с растерянностью принял.

В следующее мгновение француз неожиданно рванул руку на себя. Послышался треск разрываемой материи, на паркет тоненькой струйкой посыпались отруби.

– Оставь себе на память, – сказал Фергюс все с той же очаровательной улыбкой. – Как маленький знак моей признательности.

С чем и отбыл, оставив ополченца с отвисшей челюстью таращиться на оставшуюся в его ладони оторванную человеческую руку.

Прошел еще час, прежде чем дверь открылась снова и впустила губернатора. Он сохранял элегантную опрятность, как белая камелия, которая, если присмотреться, уже начала увядать по краям.

Увидев его, я отставила нетронутый бокал с бренди, поднялась на ноги и спросила:

– Где Джейми?

– Его продолжает допрашивать капитан Джейкобс, командир ополчения. – Грей опустился в свое кресло и с удивлением сказал: – Понятия не имел, что он так превосходно говорит по-французски.

– Полагаю, вы вообще не много о нем знаете, – отрезала я, умышленно бросая приманку.

Мне очень хотелось выяснить, насколько хорошо он знает Джейми.

Лорд Джон не клюнул. Он просто снял свой парик, отложил в сторону и с облегчением пригладил рукой влажные светлые волосы.

– Перевоплощение впечатляющее, но удастся ли ему ничем себя не выдать?

Это был не вопрос, обращенный ко мне, а скорее мысль, высказанная вслух. Похоже, губернатор был поглощен раздумьями, связанными с убийством и с Джейми, и едва осознавал мое присутствие.

– Да, – коротко ответила я и направилась к двери. – Где он?

– В официальной приемной. Но я не думаю, что вам следует…

Не дослушав, я открыла дверь, высунула голову в холл, но тут же отступила назад и захлопнула дверь.

По холлу шествовал адмирал, исполненный мрачной решимости. Впрочем, с одним адмиралом я бы как-нибудь сладила, но его, как флагмана, сопровождала целая флотилия младших офицеров. Лицо одного из них было мне знакомо, только вместо великоватого капитанского на нем сейчас красовался мундир со знаками отличия первого лейтенанта.

Он побрился и отдохнул, но лицо, все еще опухшее, наводило на мысль о не столь уж давних побоях. Несмотря на внешние изменения, узнать Томаса Леонарда было совсем не трудно, и я прекрасно понимала, что он тоже мигом узнает меня, несмотря на лиловый шелк.

В отчаянии я огляделась по сторонам, ища, где бы спрятаться, но в кабинете не было подходящего места, разве что под письменным столом между тумбами. Губернатор смотрел на меня, удивленно подняв брови.

– Что… – начал было он, но я приложила палец к губам и произнесла мелодраматическим шепотом:

– Не выдавайте меня, если хоть сколько-нибудь дорожите жизнью Джейми!

С этими словами я упала на бархатное кресло, схватила влажное полотенце и прикрыла им лицо. Затем сверхчеловеческим усилием воли заставила все мои члены расслабиться, как будто я сплю или валяюсь без чувств.

В следующий миг послышался звук открывающейся двери и высокий ворчливый голос адмирала.

– Лорд Джон… – начал он, но, видимо, заметив мою распростертую фигуру, осекся, а потом несколько понизил голос. – О! Я вижу, вы заняты.

– Нет-нет, адмирал. – Реакция у Джона Грея была превосходная, следовало признать. Он мигом овладел собой и заговорил как джентльмен, на попечении которого оказалась беспомощная дама: – Дело в том, что леди, увидев мертвое тело, испытала такое потрясение, что ей стало дурно.

– О, вполне понимаю, – проговорил адмирал с сочувствием. – Страшное зрелище, совсем не для леди.

После паузы он спросил сиплым шепотом:

– Вы думаете, она спит?

– Думаю, да, – ответил губернатор. – Она выпила столько бренди, что этого хватило бы, чтобы свалить лошадь.

Пальцы мои судорожно сжались, но я заставила себя лежать смирно.

– Правильно. Бренди – лучшее средство от шока, – продолжил адмирал голосом, напоминающим скрип несмазанных дверных петель. – Я хотел сказать вам, что послал на Антигуа за подкреплением. Дополнительные силы будут предоставлены в ваше распоряжение для поисков, если, конечно, ополченцы не схватят убийцу раньше.

– Надеюсь, этого не случится, – прозвучал полный злобы голос одного из офицеров. – Мне бы хотелось самому изловить желтого содомита, потому что простого повешения для него будет недостаточно. Вы меня понимаете?

Офицеры поддержали товарища одобрительными возгласами, но адмирал строго призвал их к порядку.

– Ваши чувства понятны и похвальны, джентльмены, и заслуживают уважения, но закон будет соблюден неукоснительно во всех отношениях. Доведите до сведения всех состоящих под вашим началом людей, что, как только злодей будет пойман, он предстанет перед судом губернатора и, заверяю вас, понесет заслуженную кару.

Слово «кара» было произнесено с нажимом, что не понравилось мне, но вызвало хор одобрительных восклицаний со стороны офицеров.

Отдав приказ обычным голосом, адмирал снова понизил его до шепота, когда перед расставанием проскрипел:

– Я останусь в городе, в гостинице Макадамса. Если вам, ваше превосходительство, потребуется любая помощь, не раздумывая, обращайтесь ко мне.

Послышалось шарканье ног и приглушенные голоса: морские офицеры расходились, стараясь не шуметь из снисхождения к моему состоянию. Затем я услышала приближающиеся шаги, но уже одного человека, за которыми последовал громкий вздох и скрип кресла под тяжело опустившимся на него телом. Ненадолго воцарилась тишина, а потом лорд Джон Грей произнес:

– Теперь вы можете встать, если вам угодно. Полагаю, вы потрясены не до такой степени, чтобы лишиться чувств, – добавил он с едкой иронией. – Мне почему-то кажется, что простого убийства недостаточно, чтобы лишить сил женщину, в одиночку боровшуюся с эпидемией брюшного тифа.

Я убрала полотенце и села лицом к нему. Он сидел за письменным столом, опершись подбородком на руки, и смотрел на меня.

– Потрясение потрясению рознь, – заметила я, пригладив мокрые волосы и встретив его взгляд. – Если вы понимаете, о чем речь.

В его взгляде промелькнуло удивление, сменившееся, впрочем, проблеском понимания. Он сунул руку в ящик стола и извлек оттуда мой веер – белый шелк, расшитый фиалками.

– Вероятно, он ваш? Я нашел его в коридоре. – Он криво усмехнулся. – Все ясно. Тогда вы имеете некоторое представление о том, какое воздействие произвело на меня ваше появление этим вечером.

– Вот уж не думала, что настолько сильное, – проскрежетала я.

У меня было такое чувство, будто я проглотила что-то большущее и холодное, неприятно давившее теперь под грудиной. Попытка, набрав воздуха, протолкнуть этот ком глубже оказалась безуспешной.

– Разве вы не знали, что Джейми женат?

Он прикрыл глаза, но недостаточно быстро, чтобы скрыть от меня промелькнувшую в них боль, словно от внезапного удара по лицу.

– Мне известно, что он был женат, – уточнил Грей, бесцельно перебирая разные мелкие предметы, лежащие на столе. – Он говорил мне – во всяком случае, дал мне понять, – что вы умерли.

Грей взял со стола маленькое серебряное пресс-папье и принялся вертеть его, уставившись на полированную поверхность. Вставленный в вещицу большой сапфир, отражая огонь свечи, испускал мерцающий голубоватый свет.

– Он никогда не упоминал обо мне? – тихо спросил Грей.

Трудно было сказать, что скрывалось за этими словами – боль или гнев. Сама того не желая, я испытала к нему некоторое сочувствие.

– Почему же, упоминал. Называл вас своим другом.

Он поднял глаза. Лицо с тонкими чертами немного посветлело.

– Правда?

– Вы должны знать… – начала я. – Он… Нас разлучила война, восстание. Мы оба считали друг друга мертвыми. Мне удалось разыскать его только… Господи, неужели это случилось всего четыре месяца назад?

Меня бросило в дрожь, и не только из-за событий этого вечера. Я чувствовала себя так, будто прожила несколько жизней, прежде чем отворила дверь типографии в Эдинбурге и увидела Александра Малькольма, склонившегося над печатным станком.

– Понимаю, – медленно произнес Грей. – Вы не видели его с… Боже, прошло двадцать лет! – Он воззрился на меня в ошеломлении. – И четыре месяца? Но почему… как…

Он покачал головой, словно отметая эти вопросы.

– Ладно, в данный момент это не имеет значения. Но он не сказал вам… говорил ли он вам что-нибудь об Уилли?

Мой взгляд выражал полное непонимание.

– Кто такой Уилли?

Вместо ответа Грей наклонился, выдвинул ящик письменного стола, достал оттуда какой-то маленький предмет и, положив на столешницу, подвинул ко мне.

Это был портрет, овальная миниатюра, заключенная в рамку, вырезанную из какого-то тонковолокнистого темного дерева. Я бросила на него взгляд, и у меня замерло сердце, лицо Грея расплылось и затуманилось, уподобившись облаку на горизонте. Дрожащими руками я поднесла миниатюру к глазам, чтобы разглядеть получше.

Первая моя мысль была о том, что он мог бы быть братом Бри. Вторая, пришедшая миг спустя, поразила меня, как солнечный удар: господи, да он и есть брат Бри! В этом нет никаких сомнений!

На портрете был изображен мальчик лет девяти-десяти, с еще по-детски мягкими чертами лица и каштановыми, а вовсе не рыжими волосами. Но чуть раскосые глаза, смело смотревшие поверх прямого, длинноватого для этого лица носа, высокие, как у викинга, скулы, выступавшие из-под гладкой кожи, и та же уверенная, с легким наклоном, посадка головы не оставляли ни малейших сомнений в том, от кого он унаследовал этот облик.

Руки мои дрожали так, что я едва не выронила миниатюру, а потому положила ее на стол, придерживая ладонью, словно она могла вскочить и укусить меня. Грей глядел на меня пристально и с сочувствием.

– Вы не знали? – спросил он.

– Кто… – прохрипела я, откашлялась и начала заново: – Кто его мать?

Грей помедлил, продолжая присматриваться ко мне, потом пожал плечами.

– Она умерла.

– Ну так кем она была?

Потрясение, распространявшееся волнами из центра желудка, вызвало онемение пальцев ног, звон в ушах и боль в темени, но голосовые связки, по крайней мере, оставались под контролем. Мне вспомнились слова Дженни: «Он не из тех людей, которые могут спать одни».

Да уж, точно не из тех.

– Ее звали Джинива Дансени, – сказал Грей. – Она была сестрой моей жены.

– Вашей жены? – воскликнула я, глядя на него с изумлением.

Он вспыхнул и отвел глаза.

Если до сего момента у меня и были сомнения относительно природы тех взглядов, которые бросал этот человек на Джейми, то теперь они полностью развеялись.

– Думаю, вы обязаны как следует растолковать мне, какое отношение вы имеете к Джейми, и к этой Джиниве, и к этому мальчику, – процедила я.

Грей холодно поднял бровь: он тоже испытал потрясение, но уже вполне совладал с собой.

– А мне кажется, что у меня нет перед вами никаких особых обязательств.

Я подавила порыв расцарапать ему физиономию, но, должно быть, это желание явственно отразилось на моем лице, потому что он отодвинулся в кресле и подобрал под себя ноги, готовый мгновенно вскочить. Его глаза поглядывали на меня с опаской.

Я несколько раз глубоко вдохнула, разжала кулаки и заговорила со всем возможным спокойствием:

– Хорошо. Вы не обязаны. Но я была бы весьма благодарна, если бы вы сочли это возможным. И вообще, зачем было показывать мне портрет, если вы не собирались поделиться со мной сведениями? Тем более что мне уже известно достаточно для того, чтобы добиться правдивого рассказа обо всем остальном от Джейми. Почему бы вам не поведать свою часть истории прямо сейчас? – Я бросила взгляд на окно: небо за полуоткрытыми ставнями оставалось бархатным, без какого-либо намека на рассвет. – Время у нас есть.

Грей тоже глубоко вздохнул и вернул на место пресс-папье.

– Полагаю, да. – Он кивнул на графин. – Хотите бренди?

– Хочу, – быстро ответила я, – но категорически настаиваю на том, чтобы и вы выпили тоже. Сдается мне, вы нуждаетесь в этом не меньше.

На миг его губы изогнулись в подобии улыбки.

– Можно считать это медицинским предписанием, миссис Малькольм?

– Вот именно. Врачебным рецептом.

Таким образом, установилось некое перемирие, и Грей откинулся в кресле, катая свой бокал между ладонями.

– Значит, Джейми упоминал обо мне? – спросил он.

Должно быть, недовольство тем, что кто-то позволяет себе называть моего мужа уменьшительным именем, отразилось у меня на лице. Во всяком случае, мой собеседник тут же нахмурился и сказал:

– Если вы настаиваете, я буду называть его по фамилии, как мне случалось в официальной обстановке.

– Не стоит. – Я махнула рукой и сделала глоток бренди. – Да, он говорил, что вы служили начальником тюрьмы в Ардсмуре, где он содержался после вынесения приговора, что вы друг и что вам можно доверять.

Последние слова были произнесены мною с неохотой. Может, Джейми и считал, что может доверять лорду Джону Грею, но я его оптимизма не разделяла.

На сей раз его улыбка была не столь мимолетной.

– Рад это слышать, – тихо сказал Грей, глядя на янтарную жидкость в своем бокале и слегка покачивая его, чтобы полнее раскрыть букет бренди.

Он пригубил напиток и, набравшись решимости, поставил бокал на стол.

– Я встретился с ним в Ардсмуре, как он и рассказывал, – начал губернатор. – Когда эту тюрьму закрыли, а осужденных продали на принудительные работы в Америку, я устроил так, чтобы Джейми вместо высылки оставили под надзором в Англии – под честное слово, что он не попытается бежать, – приписав к поместью Хэлуотер, принадлежавшему давним друзьям моей семьи.

Он заколебался, нерешительно глядя на меня, но все же продолжил:

– Понимаете, сама мысль о том, что я могу его больше не увидеть, была для меня непереносима.

Потом в нескольких коротких фразах он поведал мне голые факты о смерти Джинивы и рождении Уилли.

– Он любил ее? – спросила я.

Благодаря бренди руки и ноги чуточку согрелись, но растопить ледяной ком в животе напитку не удалось.

– Он никогда не говорил со мной о Джиниве, – ответил Грей.

Он залпом допил бренди, закашлялся и налил новую порцию. Только после этого губернатор снова поднял на меня глаза и добавил:

– Но лично я, зная ее, сильно в этом сомневаюсь.

Губы его скривились в усмешке.

– Вообще-то он и об Уилли мне не рассказывал, но вокруг мальчика с рождения ходило множество слухов. О том, что юная Джинива родила сына не от старого лорда Эллсмира, поговаривали с самого начала, а годам к пяти внешность мальчика уже достаточно определенно указывала на его отца всякому, кто взял бы на себя труд полюбопытствовать.

Грей сделал еще один большой глоток бренди.

– Полагаю, моя теща была как раз из их числа, но она, разумеется, не проронила ни слова.

– Неужели?

– Конечно! – воскликнул он. – А вы, как поступили бы вы, оказавшись перед выбором – быть вашему внуку девятым графом Эллсмиром или незаконнорожденным отпрыском шотландского преступника?

– Понимаю.

Я пригубила бренди, стараясь представить себе Джейми в объятиях юной англичанки по имени Джинива, и весьма в этом преуспела.

– Вот именно, – сухо сказал Грей. – Джейми тоже это понимал. И принял весьма разумное решение оставить имение прежде, чем сходство станет очевидным для всех.

– И как раз тут в этой истории снова появляетесь вы?

Он кивнул с закрытыми глазами. В резиденции царила тишина, хотя какие-то отдаленные, приглушенные звуки давали понять, что люди здесь все-таки есть.

– Совершенно верно, – ответил Грей. – Джейми поручил мальчика мне.

* * *

Конюшня в Эллсмире была выстроена добротно: зимой обеспечивала уют и тепло, а летом простор и прохладу. Крупный гнедой жеребец прянул ушами, отгоняя пролетевшую муху, но стоял неподвижно, явно довольный тем, как ухаживал за ним конюх.

– Изабель весьма вами недовольна, – сказал Грей.

– Правда?

В голосе Джейми звучало безразличие. У него больше не было причин беспокоиться по поводу неудовольствия кого-либо из Дансени.

– Она сказала, что вы сообщили Уилли о своем намерении и это страшно его разозлило. Он орал и буянил целый день.

Джейми стоял вполоборота, но от Грея не укрылось, как взбухла от напряжения жила на его шее. Он качнулся назад, привалился к стене конюшни и некоторое время молча наблюдал, как энергично и равномерно ходит туда-сюда скребок, оставляя после себя темные следы.

– Ведь на самом деле было бы гораздо проще ничего не говорить мальчику, – тихо сказал Грей.

– Полагаю, да, ради леди Изабель.

Фрэзер повернулся, поднял скребок и рассеянно похлопал жеребца по крестцу. Грею в этом жесте увиделась какая-то завершенность: завтра Джейми должен будет уехать. У него перехватило горло, но он сглотнул, оторвался от стены и последовал за Фрэзером к дверям конюшни.

– Джейми, – произнес он, положив руку на плечо Фрэзера.

Шотландец развернулся, поспешно стараясь придать лицу бесстрастное выражение, но скрыть боль в глазах не сумел. Он стоял неподвижно, глядя на англичанина сверху вниз.

– То, что вы уезжаете, это правильно, – сказал Грей.

В глазах Фрэзера вспыхнула тревога, тут же сменившаяся настороженностью.

– Неужели?

– Кое-что может заметить каждый, даже глядя вполглаза, – сухо пояснил Грей. – Просто чудо, что до сих пор никто толком не присмотрелся к вам обоим, иначе все стало бы ясно.

Он оглянулся на гнедого жеребца.

– Они, например, всегда имеют внешнее сходство с производителем. И я склонен предположить, что любой ваш отпрыск был бы безошибочно узнаваем.

Джейми ничего не сказал, но Грей мог бы поклясться, что шотландец побледнел.

– Конечно, вы сами видите… хотя нет, откуда? – возразил он сам себе. – Ведь у вас нет зеркала?

Джейми покачал головой.

– Нет, – произнес он с отсутствующим видом, – я бреюсь, глядя на отражение в воде.

Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.

– Ну ладно, – сказал он и посмотрел в сторону дома.

Застекленные двери веранды были открыты на лужайку: в погожие деньки так приятно выбежать сюда поиграть сразу после ланча.

Фрэзер повернулся к Грею с неожиданной решимостью.

– Может, прогуляетесь со мной? – предложил он и, не дожидаясь ответа, вышел из конюшни.

Свернув, он зашагал по дорожке, что вела от загона к нижнему пастбищу. Пройдя не менее четверти мили, Джейми остановился на залитой солнцем прогалине рядом с ивняком на берегу пруда.

Грей вдруг осознал, что запыхался от быстрой ходьбы, и мысленно укорил себя за то, что вконец раскис от лондонской жизни. То ли дело Фрэзер – даже не вспотел, несмотря на теплый день.

Шотландец заговорил без предисловий, глядя Грею в лицо, и взгляд его слегка раскосых глаз был так же прям, как и характер этого человека.

– Я хотел бы попросить вас об одной любезности.

– Если вы думаете, что я могу кому-то рассказать… – начал Грей, но осекся и покачал головой. – Нет, такого вы обо мне подумать не могли. В конце концов, я знал – или, во всяком случае, догадывался – уже давно.

– Нет, что вы! – На лице Джейми появилась легкая улыбка. – Ни в чем подобном я вас не подозревал. Просто хотел попросить…

– Я согласен, – не раздумывая ответил Грей.

У Джейми дернулся уголок рта.

– И вы даже не хотите сначала узнать, в чем заключается моя просьба?

– По-моему, я и так догадался: вы хотите, чтобы я приглядел за Уилли. Может быть, посылал вам порой весточку о нем.

Джейми кивнул.

– Ну да, о том и речь. – Он бросил взгляд на склон, туда, где спрятался среди рдеющих кленов дом. – Хотя, наверное, это уже слишком: просить, чтобы вы то и дело ездили сюда из Лондона, только чтобы проведать его. Путь-то неблизкий.

– Вовсе нет, – прервал его Грей. – Как раз сегодня я приехал, чтобы сообщить вам новость: я женюсь.

– Женитесь? – На лице Джейми отразилось искреннее изумление. – На женщине?

– Полагаю, возможности для иного более чем ограничены, – сухо ответил Грей. – Но раз уж вы спрашиваете, отвечу: да, на женщине. На леди Изабель.

– Господи боже! Вы не можете!

– Могу, – заверил его Грей и поморщился. – В Лондоне я выиграл процесс о своей правоспособности. Будьте уверены, я смогу стать для нее полноценным мужем. Чтобы совершить какое-то действие, вовсе не обязательно, чтобы оно доставляло вам наслаждение. Впрочем, возможно, вам это известно.

Джейми невольно мигнул, что не прошло мимо внимания Грея, и покачал головой, явно не зная, что сказать.

– Дансени стал слишком стар, чтобы управлять имением, – объяснил Грей. – Гордон умер, а Изабель и ее матушке одним с владениями не справиться. Наши семьи были близки десятилетиями, и это, конечно, самая подходящая партия.

– Вот как?

В голосе Джейми звучала явная ирония. Грей вспыхнул, повернулся к нему и резко ответил:

– Именно так! Речь идет не о плотской любви, а о браке. Что гораздо важнее.

Фрэзер отшатнулся от него. Он шагнул к самому краю водоема, так что его сапоги погрузились во влажную, смешанную с тиной прибрежную грязь, и молча уставился на покрытую рябью воду. Грей терпеливо ждал, использовав это время, чтобы привести в порядок свои густые светлые волосы.

По прошествии немалого времени Фрэзер медленно, с поникшей головой, словно погрузившись в раздумья, вернулся назад и, лишь оказавшись с Греем лицом к лицу, поднял глаза.

– Вы правы, – тихо сказал он. – Я не должен думать о вас дурно, если вы не имели в виду ничего, бросающего тень на честь леди.

– Разумеется, нет, – заверил его Грей. – Кроме того, – добавил он с некоторым оживлением, – это значит, что у меня будет возможность постоянно видеть Уилли.

– То есть вы намерены выйти в отставку?

– Да, – ответил Грей с печальной улыбкой. – Это будет своего рода облегчением. Мне кажется, я не предназначен для армейской жизни.

Фрэзер задумался и заговорил не сразу.

– Тогда… наверное… я был бы благодарен, если бы вы смогли взять Уилли под опеку и заменить отца моему… сыну. – Он, вероятно, никогда прежде не произносил это слово вслух, и одно его звучание потрясло Джейми до глубины души. – Я был бы вам весьма обязан.

Ворот его рубахи был расстегнут, но голос прозвучал сдавленно, будто на шее затянули удавку. Грей с любопытством взглянул на него и вдруг увидел, что лицо его собеседника помрачнело и мучительно покраснело.

– Взамен… если вам угодно… то есть если вы желаете…

Грей подавил внезапный приступ веселья, дотронулся своими легкими пальцами до мощной руки шотландца и заметил, как тот напрягся, не позволяя себе содрогнуться от прикосновения.

– Мой дорогой Джейми, – сказал Грей, разрываясь между смехом и раздражением, – правильно ли я понял, что вы предлагаете мне ваше тело в уплату за обещание позаботиться об Уилли?

Фрэзер покраснел до корней волос.

– Ну да, – проговорил он, еле ворочая языком. – Вы хотите этого или нет?

В ответ Грей разразился таким смехом, что никак не мог остановиться и в конце концов вынужден был сесть на поросший травой берег, чтобы прийти в себя.

– Боже мой, – сказал, утирая глаза. – Вот уж не думал, что доживу до подобного предложения!

Фрэзер молча стоял над ним. Его силуэт четко обрисовывался в утреннем свете, шапка рыжих волос пламенела на фоне бледно-голубого неба. В мимолетной усмешке, слегка изогнувшей уголки его рта, Грей почувствовал облегчение.

– Стало быть, вы не хотите меня?

Грей поднялся на ноги, отряхивая штаны.

– Видимо, я буду желать вас до своего смертного часа. – Эти слова прозвучали в его устах как нечто само собой разумеющееся. – Это такое искушение…

Он покачал головой, стряхивая с ладоней мокрую траву.

– Вы и вправду думали, будто я могу потребовать – или принять – какую-либо плату за подобную услугу? – спросил он. – На самом деле я считал бы свою честь глубоко задетой этим предложением, не будь мне известна глубина чувства, подтолкнувшего вас к нему.

– Да, конечно, – пробормотал Джейми. – Я вовсе не хотел вас обидеть.

Грей не знал, смеяться ему или плакать. Он протянул руку и коснулся щеки Джейми, снова вернувшей цвет светлой бронзы.

– Кроме того, – произнес он еще тише, – вы не можете дать мне то, чего не имеете.

Сказав это, Грей скорее ощутил, чем увидел, что напряжение несколько отпустило этого рослого человека.

– Я обещаю вам свою дружбу, – тихо сказал Джейми. – Если, конечно, для вас это имеет какую-то ценность.

– Великую ценность, заверяю вас.

Несколько мгновений двое мужчин стояли молча, потом Грей вздохнул и, подняв глаза, прищурился на солнце.

– Становится поздно. Полагаю, у вас сегодня еще очень много дел.

Джейми прочистил горло.

– Да, конечно. Наверное, мне и впрямь пора заняться делами.

– Наверное.

Грей одернул полы жилета, собираясь идти. Но Джейми немного замешкался, а потом, как будто это решение только что созрело, шагнул вперед, наклонился и взял лицо вновь обретенного друга в свои руки.

Грей ощутил кожей тепло больших ладоней и мгновенное прикосновение мягкого широкого рта к его губам.

Это касание оставило мимолетное впечатление силы и нежности, обдало слабым запахом эля и свежеиспеченного хлеба. Затем все развеялось, и Джон Грей остался один, щурясь под сияющим солнцем.

– О… – сорвалось с его губ.

Джейми смущенно улыбнулся и пробормотал:

– Ну ладно. Надеюсь, я ничего не испортил.

Он повернулся и скрылся в ивняке, оставив лорда Джона Грея возле воды в полном одиночестве.

* * *

Несколько мгновений губернатор молчал, потом поднял глаза и с бесцветной улыбкой тихо сказал:

– То был первый случай, когда он хотя бы прикоснулся ко мне по доброй воле. Первый и последний, если не считать нынешнего вечера, когда я вручил ему другой экземпляр миниатюры.

Я сидела совершенно неподвижно, забыв о бокале с бренди в руках, и сама не могла бы сказать, какие именно чувства меня одолевали: потрясение, ярость, ужас, ревность, жалость, – все они омывали мое сознание, волна за волной, взаимно перекрываясь, смешиваясь и порождая более сложные эмоции.

Совсем недавно была жестоко убита женщина, и после увиденной сцены эта миниатюра – маленький, выполненный в красноватых тонах портрет – казалась нереальной.

На мгновение мы оба забыли о преступлении, воздаянии – вообще обо всем, кроме того, что лежало сейчас между нами.

Губернатор пристально всмотрелся в мое лицо и первым нарушил молчание:

– Надо же, мне ведь еще на корабле показалось, что я вас узнал. Но я решил, что ошибся, так как был уверен, что вы давно умерли.

– Ну, там же было темно, – ляпнула я очевидную глупость и провела рукой по волосам, чувствуя легкое головокружение из-за бренди и недосыпа. А потом до меня дошло, что он сказал. – Узнали меня? Но мы никогда не встречались!

Он помедлил и кивнул.

– Помните темный лес в горной Шотландии, возле Кэрриарика, двадцать лет назад? И юнца, совсем еще мальчишку, со сломанной рукой? Вы мне ее вправили.

Он поднял и продемонстрировал руку.

– Господи боже!

Я схватила бокал и сделала такой большой глоток бренди, что поперхнулась, закашлялась и уставилась на него слезящимися глазами. Сейчас, когда стало ясно, где и когда мы виделись, мне действительно вспомнились прежние, юношеские черты этого лица. Возмужание и возраст лишили его былой мягкости.

– Вы были первой женщиной, грудь которой мне посчастливилось увидеть, – сухо сказал он. – Такое, знаете ли, не забывается. То было настоящее потрясение.

– От которого вы, похоже, успели оправиться, – довольно холодно отозвалась я. – Надеюсь, вы также простили Джейми за то, что он тогда сломал вам руку и угрожал вас расстрелять.

Он слегка покраснел, поставил свой бокал и сбивчиво пробормотал:

– Я… ну… да.

Некоторое время мы сидели молча, потому что оба не знали, что сказать. Раза два он набирал воздух с очевидным намерением заговорить, но оно так и осталось неосуществленным. В конце концов он закрыл глаза, словно вверяя свою душу Богу, а открыв их, посмотрел на меня.

– Знаете ли вы…

Он уставился на свои сцепленные руки. На его пальце, точно слеза, поблескивал голубой камень.

– Знаете ли вы, – произнес он снова, тихо, как будто обращаясь к своим ладоням, – что значит любить кого-то и знать, что никогда – никогда! – вам не принести любимым ни покоя, ни радости, ни счастья? Знать, что вы не способны сделать их счастливыми, причем не потому, что вы или они в чем-то виноваты, но всего лишь из-за того, что вы родились неподходящим для них человеком?

Я сидела молча, видя перед собой не его, а совсем другого человека, привлекательного, но не блондина, а темноволосого, и ощущала не теплое дыхание тропического вечера, а ледяную руку бостонской зимы. Видела красный свет, пульсирующий, словно вытекающая толчками из сердца кровь, на белых больничных простынях.

«…Только потому, что вы родились неподходящим для них человеком…»

– Знаю, – прошептала я, сцепив руки на коленях.

Я говорила Фрэнку, чтобы он оставил меня. Но он не мог, так же как я не могла любить его по-настоящему, потому что истинная любовь преследовала меня повсюду.

«О Фрэнк, – мысленно сказала я. – Прости меня».

– Полагаю, что могу задать вопрос о том, верите ли вы в судьбу, – продолжил лорд Джон. – По-моему, вы могли бы ответить на него лучше, чем кто бы то ни было.

– Вы и правда так думаете? – произнесла я без всякого выражения. – Но, увы, мне известно ничуть не больше, чем вам.

Он покачал головой, потянулся и взял миниатюру.

– Наверное, мне повезло больше, чем многим, – тихо произнес он. – Было нечто, что он от меня принял. И… – черты его смягчились, когда он смотрел на лежавшее на его ладони детское лицо, – сам взамен дал мне нечто драгоценное.

Моя рука непроизвольно коснулась живота. Мне Джейми сделал столь же драгоценный подарок – и ему это обошлось так же дорого.

Снаружи донеслись приглушенные ковром шаги, резко открылась дверь, и в кабинет просунулась голова ополченца.

– Леди уже пришла в себя? – спросил он. – Капитан Джейкобс закончил со своими вопросами, и экипаж месье Александра вернулся.

Я поспешно вскочила на ноги.

– Да, со мной все в порядке.

Я повернулась к губернатору, не зная, что ему сказать.

– Спасибо вам за… за…

Он кивнул и вышел из-за стола, чтобы проводить меня к выходу.

– Весьма сожалею, мадам, что вам пришлось пережить столь ужасные события, – произнес он, и в его голосе не прозвучало ничего, кроме учтивости.

Ему удалось полностью восстановить официальную манеру держаться, гладкую и скользкую, как навощенный паркет.

Я последовала за ополченцем, но у самой двери неожиданно обернулась.

– Я рада, что вы не знали, кто я, когда мы встретились той ночью на борту «Дельфина». Вы… понравились мне. Тогда.

Секунду его лицо сохраняло выражение отстраненного, вежливого равнодушия. Затем маска спала.

– Вы тоже понравились мне, – тихо сказал он. – Тогда.

Чувство было такое, будто я еду рядом с чужим человеком. Занимался серый рассвет, и даже в сумраке экипажа мне было видно, как осунулось от изнеможения лицо сидящего напротив меня Джейми. Как только мы покинули правительственную резиденцию, он снял нелепый парик, позволив появиться из-под маски лощеного француза взъерошенному шотландцу. Его не завязанные в хвост волосы, казавшиеся в этом скудном, скрадывавшем все краски свете, темными, волнами ниспадали на плечи.

– Думаешь, он правда это сделал? – спросила я, просто чтобы что-то сказать.

– Не знаю, – прозвучал усталый ответ. – Я сам себя спрашивал об этом тысячу раз, а другие спрашивали меня и того больше.

Он сильно потер лоб костяшками пальцев.

– Представить себе не могу, чтобы человек, которого я знаю, совершил нечто подобное. Однако… ты сама знаешь, что, напившись, он превращается черт знает в кого. И ему уже случалось убивать в пьяном виде. Вспомни хоть таможенника в борделе.

Я кивнула, а он подался вперед, опершись локтями о колени и уронив голову на руку.

– И все же это другой случай. Мне трудно и подумать, но – все возможно. Припомни, что он говорил о женщине на корабле. А если эта миссис Алкотт пыталась флиртовать с ним, дразнить его…

– Так оно и было, – вставила я. – Сама видела.

Джейми, не поднимая глаз, кивнул.

– Так поступали и многие другие люди. Но если она заставила его думать, будто имела в виду нечто большее, чем она хотела на самом деле, а потом оттолкнула его, посмеялась над ним… а он был пьян, как свинья, и ножи там развешаны по всем стенам…

Он тяжело вздохнул и выпрямился.

– Бог все знает, – уныло сказал Джейми, приглаживая ладонью взлохмаченные волосы, – но я не Бог. Есть еще кое-что, имеющее к этому отношение. Я сказал им, что едва знал мистера Уиллоби, что мы познакомились с ним на борту пакетбота, следовавшего с Мартиники, и хотя отзывался о нем доброжелательно, на самом деле не знал, откуда он взялся и что он за человек.

– Они этому поверили?

Он криво усмехнулся.

– До поры до времени. Но через шесть дней пакетбот вернется, они допросят капитана и выяснят, что на его глазах месье Этьен Александр и его жена были прямо-таки неразлучны с маленьким желтым злодеем-убийцей.

– Это может стать дополнительной неприятностью, – отозвалась я, думая о Фергюсе и ополченце. – Мы и без того не слишком-то популярны с легкой руки мистера Уиллоби.

– Это ерунда по сравнению с тем, что будет, если по прошествии шести дней его не найдут, – возразил Джейми. – К тому же шесть дней – это, возможно, то самое время, за которое слух о гостях Макиверов доберется от «Дома голубой горы» до Кингстона. Ты ведь понимаешь, слуги прекрасно знают, кто мы такие.

– Черт бы их всех побрал!

– Ты выражаешься как настоящая леди, англичаночка. Но это значит, что нам необходимо найти Айена за эти самые шесть дней. Мне придется отправиться в Роуз-холл, а перед этим необходимо немножко отдохнуть.

Он широко зевнул, прикрыв рот рукой, и потряс головой.

Больше мы не заговаривали, пока не прибыли в «Дом голубой горы» и на цыпочках прошли через дремотное здание в нашу комнату.

В гардеробной я переоделась, сбросив тяжелую верхнюю одежду прямо на пол, распустила, вытащив булавки, волосы и, оставшись лишь в шелковой сорочке, вошла в спальню. Джейми, стоя в рубашке у окна, любовался лагуной.

Заслышав мои шаги, он обернулся, приложил палец к губам и шепнул:

– Иди сюда, взгляни.

В лагуне плескалось маленькое стадо ламантинов. Большие серые тела то погружались в темную воду, то появлялись на поверхности, выставляя гладкие и округлые, поблескивавшие, словно влажные валуны, бока. В кронах деревьях возле дома уже звучали голоса ранних птиц, перекатывались над темной водой. Щебетание, шумные вздохи выныривавших набрать воздуху ламантинов, их перекличка, походившая на отдаленные, жутковатые завывания, – вот и все звуки, которые нарушали тишину утра.

Мы стояли бок о бок и молча смотрели, как первые лучи утреннего солнца, коснувшись поверхности лагуны, придали воде зеленоватый оттенок. Крайнее утомление, как ни парадоксально, обострило чувства, и я ощущала Джейми так, как если бы касалась его.

Откровения Джона Грея избавили меня от значительной части моих страхов и сомнений, но оставался тот тревожащий факт, что Джейми ничего не сказал мне о своем сыне. Разумеется, основания для этого у него были, и веские, но неужели он думал, что мне нельзя доверить такой секрет? Мне вдруг подумалось, что причина могла быть связана с матерью мальчика. Что бы ни думал по этому поводу Грей, возможно, Джейми все-таки любил ее?

Она умерла, так имело ли это теперь значение? Имело. Я сама двадцать лет считала Джейми умершим, но это ничуть не меняло моего отношения к нему. Что, если он по-настоящему любил эту молодую англичанку?

В горле встал плотный ком, и я сглотнула, пытаясь набраться храбрости, чтобы задать вопрос.

У Джейми был отсутствующий вид. На его лбу, контрастируя с рассветной красотой лагуны, залегли хмурые морщины.

– О чем задумался? – спросила я, не находя в себе сил попросить его успокоить меня и страшась услышать правду.

– О чем еще можно сейчас думать? – отозвался Джейми, не отводя взгляда от ламантин. – Об Уиллоби, ясное дело.

Мне события минувшей ночи уже представлялись отдаленными и не столь значительными. Но факт оставался фактом – убийство было совершено.

– И до чего додумался?

– Сначала я вообще не мог поверить, что Уиллоби мог совершить что-то подобное. Разве такое возможно?

Он помолчал, чертя пальцем узоры по запотевшему стеклу.

– Но все же…

Джейми повернулся ко мне с озабоченным лицом.

– Мне кажется, я понял. Он был одинок, страшно одинок!

– Странник в чужой стране, – тихо произнесла я, припоминая стихи, запечатленные в таинстве четких черных чернил, вверенные морю и посланные на крыльях белой бумаги в полет к давно утраченному дому.

– Да, то-то и оно.

Он остановился, задумался, поскреб пятерней в волосах, заблестевших медью в лучах солнца нового дня.

– И когда мужчина бывает настолько одинок… Ну, может быть, говорить такое не совсем прилично, но единственный способ хотя бы на время забыть об этом одиночестве состоит в том, чтобы заняться любовью с женщиной.

Джейми опустил голову и уставился на руки.

– Вот что побудило меня жениться на Лаогере, – тихо сказал он. – Не жалость к ней и к двум маленьким девчонкам. И уж конечно, не то, что мои яйца не давали мне покоя!

Тут уголок его рта дернулся, но быстро расслабился.

– Только необходимость забыть о том, что я одинок, – заключил он и, не находя себе места, снова отвернулся к окну. – Полагаю, что китаец пришел к ней, желая этого – нуждаясь в этом! – но она не приняла его.

Джейми пожал плечами, устремив взгляд на зеленую гладь лагуны.

– И боюсь, он мог это сделать.

В центре лагуны, перевернувшись на спину, лениво плавала на поверхности ламантина, подставив солнышку брюхо и сидевшего на нем детеныша.

Несколько минут Джейми молчал, и я тоже, не зная, как вернуть разговор к тому, что было увидено и услышано мной в резиденции губернатора.

Джейми тяжело вздохнул и повернулся ко мне. Несмотря на явные следы усталости, лицо его было полно решимости. Примерно так он, бывало, выглядел перед битвой.

– Клэр, – начал Джейми, и я тут же напряглась, ибо по имени он называл меня лишь в очень серьезных обстоятельствах. – Клэр, мне нужно тебе кое-что сказать.

– Что? – машинально спросила я, вдруг осознав, что на самом деле не хочу это слышать.

Я непроизвольно отступила на шаг, но он удержал меня за руку.

Что-то было зажато у него в кулаке. Он взял мою несопротивляющуюся руку и вложил в нее это «нечто». Мне и без взгляда стало ясно, что это такое: ладонь ощутила изгиб рамки и легкую шероховатость покрытой краской поверхности.

– Клэр… – произнес он с трудом. – Клэр, должен признаться тебе… у меня есть сын.

Ничего не сказав, я разжала руку. Да, именно этот портрет я уже видела в кабинете у Грея: дерзкий, самоуверенный мальчишка, каким мог бы быть в детстве человек, находившийся сейчас рядом со мной.

– Я никогда никому о нем не рассказывал, даже Дженни.

Это удивило меня настолько, что я уточнила:

– То есть Дженни не знает?

Он покачал головой и отвернулся, уставившись на ламантин. Встревоженные нашими голосами, они отплыли на некоторое расстояние, но вскоре успокоились и снова принялись пастись на водорослях лагуны.

– Это случилось в Англии. Я… я не мог дать ему свое имя, даже не мог сказать, что он мой. Он бастард, понимаешь?

Щеки его порозовели – впрочем, может быть, то были лишь отблески восходящего солнца. Джейми закусил губу и продолжил:

– Я не видел его с тех пор, как он был еще ребенком.

Джейми взял у меня маленький портрет, который лег в его ладонь, как детская головка, и склонился над ним.

– Я боялся говорить тебе, – сказал Джейми, понизив голос. – Боялся, как бы ты не подумала, будто у меня дюжины бастардов… Как бы ты не подумала, будто Брианна значит для меня меньше из-за того, что есть и другое дитя. Но я люблю Брианну, Клэр, люблю гораздо сильнее, чем в состоянии выразить словами.

Он поднял голову и посмотрел прямо на меня.

– Ты простишь меня?

– Ты… – Слова не шли у меня с языка, но вопрос необходимо было задать. – Ты любил ее?

На его лице отразилась глубокая печаль, но глаз Джейми не отвел.

– Нет, – тихо сказал он, – даже не хотел; это она хотела меня. Мне следовало бы найти какой-то выход, как-то остановить ее, но я не смог. Она хотела, чтобы я разделил с ней ложе. Так и вышло, а в итоге она умерла.

Он опустил взгляд, длинные ресницы закрыли глаза.

– Перед лицом Господа я виноват в ее смерти, и тем более виноват, потому что не любил ее.

Ничего не сказав, я лишь коснулась рукой его щеки, он же в ответ положил свою руку на мою, крепче прижал ее к щеке и закрыл глаза. На стене рядом с нами сидел геккон почти такого же желтого цвета, как и штукатурка. Светало, и его шкурка начинала поблескивать.

– Какой он? – тихо спросила я. – Твой сын?

Джейми, не открывая глаз, слегка улыбнулся.

– Избалованный и упрямый, – прозвучал такой же тихий ответ. – Со скверными манерами, шумный, несдержанный.

Джейми заговорил еще тише, так что его было едва слышно:

– А еще красивый, обаятельный, сильный и храбрый.

– И твой, – добавила я, и его рука напряглась, прижимая мою к колючей щетине.

– И мой, – повторил Джейми с глубоким вздохом, и я заметила выступившие из-под опущенных век блестящие капельки слез.

– Ты должен верить мне, – сказала наконец я.

Он медленно кивнул и открыл глаза, продолжая удерживать мою руку.

– Разумеется, должен. Но я все время думал, как рассказать тебе про Джиниву, Уилли, про Джона, наконец. Ты знаешь про Джона?

Он слегка нахмурился, но расслабился, когда я кивнула:

– Он мне рассказал. Обо всем.

Джейми удивленно поднял брови, но справился с собой и продолжил:

– Особенно после того, как ты узнала о Лаогере. Как я мог рассказать тебе обо всем этом и ожидать, что ты поймешь разницу?

– А в чем она, разница?

– Джинива – мать Уилли – желала моего тела, – тихо произнес он, глядя на пульсирующие бока геккона. – Лаогере нужны были мое имя и мои руки, способные трудиться, чтобы содержать ее и детей.

Джейми повернул голову и вперил в меня взгляд темно-голубых глаз.

– Что же до Джона… – Он пожал плечами. – Я никогда не мог дать ему того, чего он хотел, и ему хватало дружеского такта об этом не просить. Но сейчас, когда я рассказал тебе обо всем, – с нажимом произнес Джейми, и линия его рта стала жесткой, – я утверждаю, что всегда любил и люблю только тебя. Можешь ли ты мне верить?

Вопрос повис в воздухе между нами, мерцая, словно отблеск от воды снизу.

– Раз ты так говоришь… – прозвучал мой ответ, – я тебе верю.

– Веришь? – В его голосе прозвучало легкое удивление. – Почему?

– Потому что ты честный человек, Джейми Фрэзер, – ответила я, улыбаясь, чтобы не заплакать. – И да пребудет с тобой за это милость Господня.

– Только ты, – заговорил он так тихо, что мне едва удавалось разобрать слова. – Только тебе я хочу поклоняться и служить, отдавая всего себя, тело и руки, свое имя, а с ним и свою душу. Только тебе. Потому что ты веришь мне и любишь меня.

После этих слов я положила ладонь на его руку и сказала:

– Джейми, ты больше не один. Навсегда. Навсегда!

Он повернулся и взял в руки мое лицо.

– Клянусь тебе, – сказала я. – Когда я приносила клятву на нашей брачной церемонии, я не имела это в виду, но теперь… теперь имею.

Взяв в обе ладони кисть его руки, я нащупала пальцами то место, где бился пульс, и прижала свое запястье к его запястью, пульс к пульсу, биение сердца к биению сердца.

– Кровь от крови моей, – шептали мои губы.

– Плоть от плоти моей.

Его шепот был глубоким и хриплым. Неожиданно он опустился передо мной на колени и вложил свои сомкнутые руки в мои: ритуальный жест, которым у горцев сопровождалось принесение клятвы верности вождю.

– Вручаю тебе свою душу, – выдохнул он, склоняя голову над руками.

– Пока наша жизнь не придет к концу, – мягко заключила я. – Но ведь она еще не пришла к концу, верно?

Он встал и чуть отстранился от меня. Я легла на узкую кровать, притянула его к себе и призвала домой, домой, снова домой, навстречу нашему нерасторжимому единению.