Дженни присела со мной на кровать, издавая всхлипывания, вызванные то ли сочувствием ко мне, то ли собственным потрясением. Я смутно различала маячившие в дверях фигуры, наверное слуг, но мне было не до них.

– Я найду тебе что-нибудь, чтобы одеться, – прошептала она, взбивая подушку и укладывая меня на нее. – И может быть, тебе стоит капельку выпить. Как ты?

– Где Джейми?

Дженни бросила на меня быстрый взгляд, в котором сочувствие мешалось с любопытством.

– Не бойся, я больше не пущу его к тебе, – решительно заявила она, но потом поджала губы и нахмурилась, подтыкая под меня одеяло. – Как он мог дойти до такого?

– Он не виноват, то есть сто раз виноват, но не в этом! – Я пробежала рукой по спутанным волосам, отражавшим мое смятение. – Я сама виновата не меньше, чем он. Это мы оба. Он… я…

Я уронила руку, не в силах что-либо объяснить. Наверное, со стороны я выглядела ужасно: поцарапанная, дрожащая, с опухшими, искусанными губами.

– Понятно, – только и сказала Дженни.

Она бросила на меня долгий оценивающий взгляд, и мне показалось, что ей и вправду все понятно. Говорить о недавних событиях не хотелось, и она почувствовала это, потому что некоторое время молчала, потом тихо отдала распоряжение кому-то в коридоре и походила по комнате, наводя порядок. Я заметила, как она замерла, увидев дырки в стенке шкафа, затем наклонилась и подняла большие осколки разбитого кувшина.

Когда она сложила их в тазик, внизу хлопнула дверь парадного входа. Дженни подошла к окну и отодвинула занавеску.

– Это Джейми, – сказала она, взглянув на меня и опустив занавеску. – На холм двинул. Когда у него проблемы, он каждый раз туда тащится. Или туда, или напивается с Айеном. Лучше уж на холм.

Я хмыкнула.

– Да, думаю, что у него на самом деле проблемы.

В коридоре прозвучали легкие шаги, и появилась Джанет, осторожно несшая поднос с печеньем, виски и водой. Вид у нее был напуганный.

– Ты… ты в порядке, тетя? – осторожно спросила она, поставив поднос.

– В порядке, – заверила я ее, сев прямо и взявшись за графин с виски.

Дженни окинула меня быстрым взглядом, погладила дочку по руке и повернулась к двери.

– Побудь с тетей, – велела она. – Я пойду поищу платье.

Джанет послушно кивнула и села на табурет возле кровати, наблюдая за мной.

Слегка перекусив, я почувствовала себя гораздо сильнее физически. Внутренне я совершенно онемела, последние события казались похожими на сон, только вот этот проклятый «сон» четко запечатлелся в сознании. Я могла припомнить все до мельчайших деталей: голубые воланы на платье дочери Лаогеры, крохотные лопнувшие сосудики на щеках самой Лаогеры, неровно обрезанный ноготь на безымянном пальце Джейми.

– Ты знаешь, где Лаогера? – спросила я Джанет.

Девочка смотрела вниз, разглядывая свои руки. Услышав мой вопрос, она подняла голову и заморгала.

– Конечно, тетя, – с готовностью ответила она. – Лаогера, Марсали и Джоан отправились обратно в Балригган, туда, где они живут. Дядя Джейми велел им уехать.

– Велел, значит, – без выражения произнесла я.

Джанет закусила губу, теребя руками фартук. Неожиданно она подняла на меня глаза.

– Тетя, я так сожалею!

Ее теплые, карие, как у отца, глаза быстро наполнялись слезами.

– Все в порядке, – сказала я, не имея ни малейшего представления о том, что она имела в виду, но стараясь ее успокоить.

– Но это же я! – выпалила она с совершенно несчастным видом, но твердой решимостью признаться. – Это я… я сказала Лаогере, что вы здесь. Потому она и явилась.

– О!

«Тогда понятно», – подумала я, допила виски и осторожно поставила стакан обратно на поднос.

– Я не думала… у меня и в мыслях не было устроить такой скандал, правда. Я не знала, что ты… что она…

– Все в порядке, – сказала я снова. – Одна из нас рано или поздно узнала бы обо всем. – Хотя это было уже не важно, я посмотрела на нее с некоторым любопытством. – Слушай, но зачем ты вообще рассказала ей об этом?

В это время на лестнице послышались шаги, и девушка, оглянувшись через плечо, наклонилась ко мне поближе.

– Мне велела мама, – прошептала она, встала и поспешно вышла из комнаты, разойдясь с матерью в дверях.

Расспрашивать Дженни я не стала. Она раздобыла мне платье из гардероба одной из старших дочерей и молча помогла одеться. Лишь уже обувшись и причесавшись, я обратилась к ней:

– Мне нужно уехать. Прямо сейчас.

Дженни не стала возражать. Она окинула меня взглядом, оценивая мое состояние, и кивнула. Темные ресницы прикрыли раскосые голубые глаза, так похожие на глаза ее брата.

– Я думаю, что это лучше всего, – тихо сказала она.

Поздним утром я покинула Лаллиброх, наверное, в последний раз. На поясе у меня висел кинжал для защиты, хотя маловероятно, чтобы он мне понадобился. Запаса еды и эля в седельных сумках должно было хватить на дорогу до каменного круга. Я подумывала забрать из плаща Джейми фотографии Брианны, но после минутного колебания оставила их. Она принадлежала ему навсегда, даже без меня.

Был холодный осенний день, серый рассвет обещал моросящий дождь, и это обещание уже начинало исполняться. Никого не было видно вблизи дома, когда Дженни вывела лошадь из конюшни и подержала уздечку, чтобы я могла сесть верхом.

Я надвинула капюшон плаща пониже и кивнула ей. В прошлый раз мы прощались со слезами и объятиями, как сестры. Теперь же она отпустила поводья и отступила назад, когда я разворачивала лошадь в сторону дороги.

– Бог в помощь! – услышала я за спиной ее напутствие.

Но не ответила и не оглянулась.

Я находилась в пути почти весь день, не разбирая, куда еду, обращая внимание только на общее направление и предоставив мерину самому выбирать себе дорогу через горные перевалы.

Лишь когда стало темнеть, я остановилась, стреножила коня, чтобы пощипал травку, прилегла, завернувшись в плащ, и почти сразу провалилась в сон: бодрствовать было страшно из-за неизбежных воспоминаний и мыслей. Беспамятство сна было единственным моим прибежищем: даже зная, что оно лишь временное и ничего не решает, я цеплялась за его серый покой до последней возможности.

Только голод вынудил меня на следующий день вернуться к действительности. На протяжении всего предыдущего дня я не делала привалов, чтобы перекусить, и утром двинулась дальше, не позавтракав, но к полудню желудок начал громко протестовать, так что мне поневоле пришлось остановиться в узкой долине близ журчащего ручейка и достать припасы, которые Дженни сунула мне в седельную сумку.

Там были овсяные лепешки, эль и несколько маленьких свежеиспеченных хлебцев, разрезанных пополам и начиненных овечьим сыром и домашними соленьями. Сэндвичи горной Шотландии, еда пастухов и воинов, характерные для Лаллиброха, как арахисовое масло для Бостона. То, что мои похождения заканчиваются одним из них, очень даже символично.

Я съела сэндвич, выпила бутылочку эля и снова запрыгнула в седло, направив лошадь на северо-восток. К сожалению, еда не только подкрепила тело, но и обострила чувства, и на смену отупению пришло отчаяние. Настроение мое, и с самого-то начала неважное, по мере того как я поднималась все выше и выше, падало все ниже и ниже.

Коню дорога была в охотку, а вот мне – нет. Во второй половине дня я почувствовала, что просто не в состоянии продолжать путь, свернула в рощицу, чтобы ни меня, ни коня не было видно с дороги, стреножила животное, а сама поплелась еще глубже в заросли, пока не набрела на разукрашенный зелеными пятнами мха ствол упавшей осины.

На него я и уселась, опершись локтями о колени и уронив голову на руки. У меня болели решительно все суставы. Не от напряжения предыдущего дня, не от усталости, не от долгой езды верхом. Просто от горя.

Важную часть моей жизни составляли рассудительность и самоограничение. Ценой некоторых усилий мне удалось освоить искусство врачевания, подразумевающее способность отдавать и заботиться, но я всегда останавливалась, не доходя до того опасного момента, где было бы отдано слишком много. Ради эффективности мне пришлось научиться отстраненности и неучастию.

Жизнь с Фрэнком научила меня уравновешенности, при которой привязанность и уважение не переходят незримой границы, отделяющей их от страсти. Конечно, Брианна была исключением. Любовь к ребенку вообще не может быть свободной; с первых признаков движения в чреве возникает привязанность столь мощная, сколь и безоглядная, неукротимая, как процесс самого рождения. Но при всей силе этого чувства оно всегда под контролем, ибо родитель несет ответственность за дитя, будучи защитником, охранителем и попечителем. Пусть родительская любовь и могучая страсть, но никогда не безответственная.

Всегда, всегда мне приходилось уравновешивать сострадание мудростью, любовь – рассудительностью, человечность – суровостью.

Только с Джейми я отдала все, что имела, рискнула всем. Я отбросила осторожность, рассудительность и мудрость, а также удобства и ограничения сделанной с таким трудом карьеры. Я не принесла ему ничего, кроме самой себя, была с ним никем, кроме самой себя, подарила ему душу и тело, дала ему увидеть себя обнаженной, доверилась ему, чтобы он познал меня целиком и потакал моим слабостям. Потому что когда-то он это делал.

Я боялась, что он не сможет этого снова. Или не захочет. А потом познала те немногие дни совершенной радости, полагая, что в одну реку можно войти дважды и былое может повториться. Я была вольна любить его и думать, что он любил с искренностью, под стать моей.

Горячие слезы текли по лицу и просачивались между пальцами. Я оплакивала Джейми и себя, какой я была с ним.

«Знаешь, – прошептал его голос, – что это значит, снова сказать “Я люблю тебя”, и сказать искренне?»

Я знала. И, сидя под соснами, уронив голову на руки, знала теперь и другое – что этого мне уже не дано.

Погруженная в печальные раздумья, я не услышала приближающихся шагов. И лишь когда поблизости хрустнула под ногой ветка, я, словно всполошившийся фазан, вскочила и развернулась на звук – с сердцем в пятках и кинжалом в руке.

Человек отпрянул от обнаженного клинка, явно перепугавшись не меньше меня.

– Какого черта ты тут делаешь? – требовательно спросила я, прижав свободную руку к груди.

Сердце стучало, будто литавра, и я была уверена, что побледнела, как и мой преследователь.

– Господи, тетя Клэр! Где ты научилась так орудовать ножом? Ты меня до смерти напугала.

Юный Айен провел ладонью по лбу.

– Ты тоже меня напугал, – заверила я его, пытаясь вернуть кинжал в ножны.

Эта операция оказалась слишком сложной для моих дрожащих рук. Колени подгибались, и я тяжело опустилась на ствол осины, положив нож на бедро.

– Повторяю, – сказала я, стараясь овладеть собой, – что ты здесь делаешь?

На самом деле ни что он здесь делает, ни почему заявился, не было для меня никаким секретом. Просто мне требовалось время, чтобы оправиться от испуга и обрести способность действовать уверенно.

Юный Айен закусил губу, огляделся по сторонам и по моему разрешающему кивку неловко присел на ствол рядом со мной.

– Меня послал дядя Джейми… – начал он, и дальше я слушать не стала.

Пусть у меня тряслись руки, пусть подгибались колени, но я встала, заткнула кинжал за пояс и отвернулась.

– Постой, тетя! Пожалуйста!

Он схватил меня за руку, но я вырвалась, отстранившись от него.

– Мне это не интересно, – сказала я, отбрасывая ногой листья папоротника. – Отправляйся домой, мальчик. Мне есть куда идти.

Во всяком случае, я на это надеялась.

– Но это не то, что ты думаешь! – Не в состоянии помешать мне уйти с прогалины, он последовал за мной, выкладывая на ходу свои доводы. – Ты нужна ему, тетя, правда нужна! Ты должна вернуться со мной!

Я подошла к лошади и нагнулась, чтобы расстреножить ее.

– Тетя Клэр! Неужели ты не выслушаешь меня?

Долговязый малый смотрел на меня поверх седла, стоя по другую сторону лошади, и был чертовски похож на своего отца. То же добродушное лицо, напряженное от беспокойства.

– Нет, – отрезала я, засунула конские путы в седельную сумку, вставила ногу в стремя и поднялась в седло, широко взмахнув юбками, включая нижнюю.

Увы, мое величественное отбытие оказалось существенно затруднено тем фактом, что Айен ухватил мерина под уздцы.

– Отпусти, – произнесла я тоном, не допускающим возражений.

– Нет, пока ты не выслушаешь меня, – твердо заявил он.

Лицо у него было хмурое, губы упрямо сжаты, карие глаза блестели. Я бросила на него сердитый взгляд. Пусть долговязый и тощий, он был жилистым, на отцовский манер, а стало быть, сильным. Особого выбора у меня не было: если я не хочу пустить коня вскачь и сбить мальца с ног, придется его выслушать.

Ну ладно, решила я. Черта лысого это поможет его дядюшке, но я, так и быть, выслушаю.

– Говори, – сказала я, призвав на помощь все свое терпение.

Он набрал воздуха, с опаской глядя на меня, выдохнул, да так, что затрепетали мягкие каштановые волосы над лбом, и, расправив плечи, заговорил.

– В общем, – начал он, растеряв всю уверенность. – Это… я… он…

Я тихо зарычала от раздражения.

– Вот что, приятель, начни сначала. Только не устраивай из этого песни и пляски, ладно?

Парнишка кивнул, сосредоточенно закусил верхнюю губу и начал:

– После того как ты уехала, а дядя Джейми вернулся, в доме поднялся такой тарарам – сущий ад.

– Наверняка так оно и было, – сказала я, но невольно почувствовала, как во мне просыпается любопытство, которое я попыталась скрыть, изобразив на лице полнейшее безразличие.

– Я никогда не видел дядю Джейми в такой ярости, – сказал Айен, внимательно глядя на мое лицо. – Да и маму тоже. Ох они и схлестнулись, просто жуть. Отец попытался утихомирить их, но они как будто и не слышали. Дядя Джейми назвал маму чертовкой, лезущей не в свое дело, и еще… множеством нехороших слов, – добавил он, покраснев.

– Ему не следовало сердиться на Дженни, – сказала я. – Она лишь пыталась помочь, я думаю.

Мне было неприятно сознавать, что причина всего этого раздора – я. Дженни была главной опорой Джейми еще с детства, с кончины их матери. Неужели не будет конца тому ущербу, который я причинила своим возвращением?

К моему удивлению, сын Дженни улыбнулся:

– Ну так ведь не он один знает крепкие словечки. Моя матушка не тот человек, который смиренно сносит оскорбления, сама знаешь. Так что дядюшке Джейми тоже изрядно досталось.

Вспоминая этот эпизод, Айен слегка вздрогнул.

– Я думал, они друг друга покалечат: матушка пошла на дядю Джейми с железной сковородкой, а он выхватил ее и выкинул в кухонное окно. Распугал кур во дворе, – добавил он с едва заметной ухмылкой.

– Поменьше о курах, мальчик, – сказала я, холодно глядя на него с высоты седла. – Давай выкладывай, мне пора в путь.

– Так вот, дядя Джейми сбил книжную полку в гостиной. Я не думаю, что он сделал это нарочно, – поспешно добавил Айен, – просто был взбешен и ничего перед собой не видел – и вышел в дверь. Отец высунул голову в окно и спросил, куда дядя направился, и он сказал, что будет искать тебя.

– Тогда почему же здесь ты, а не он?

Я слегка подалась вперед, не спуская глаз с его руки на поводьях: если его пальцы чуть ослабнут, мне, возможно, удастся выхватить поводья.

Юный Айен вздохнул.

– В общем, когда дядя Джейми выезжал на своей лошади, тетя… э-э… то есть его… – Он покраснел с совершенно несчастным видом. – Лаогера. Она… спустилась с холма и явилась в палисадник.

На этом месте я отбросила попытки притвориться, будто мне все равно.

– Что же случилось?

Он нахмурился.

– Произошло что-то ужасное, но я мало что слышал, тетя. Лаогера… она не умеет драться, как моя матушка и дядя Джейми. Она просто плачет да завывает. Матушка говорит «сопли распускает». Но вышло не совсем так.

– Ммфм, – промычала я. – А как?

Лаогера соскользнула со своего пони, схватила Джейми за ногу и, по словам Айена, стащила его с седла, после чего плюхнулась в лужу посреди двора, хватая Джейми за колени, и тут уж завыла в голос, как это у нее в обычае.

Лишенный возможности убежать, Джейми рывком поднял Лаогеру на ноги, перекинул ее через плечо и понес в дом и вверх по лестнице, не обращая внимания на перепуганные взгляды семьи и слуг.

– Отлично, – сказала я с трудом, потому что оказалось, что у меня стиснуты зубы, и пришлось приложить усилие, чтобы их разжать. – Значит, он послал тебя за мной, потому что слишком занят со своей женой? Мерзавец! Он думает, что может послать кого-то за мной, чтобы вернуть обратно, как шлюху, потому что у самого у него руки, видишь ли, заняты женой. Но ее ему мало, ему двоих подавай, да? Наглец, эгоист, распутник… шотландец! – выпалила я худшее, что пришло на ум.

Костяшки моей руки, вцепившейся в край седла, побелели, и я, уже не думая об учтивости, ухватилась за поводья.

– Пусти!

– Но, тетя Клэр, все не так!

– Что еще не так?

Отчаяние в голосе парнишки, пытавшегося что-то донести до меня, не могло не тронуть.

– Дядя Джейми остался не затем, чтобы ухаживать за Лаогерой!

– Тогда почему он послал тебя?

Айен сделал глубокий вдох, с новой силой ухватившись за мои поводья.

– Она выстрелила в него. Дядя послал меня за тобой, потому что он умирает.

– Если ты солгал мне, Айен Муррей, – повторила я в двенадцатый раз, – ты будешь жалеть об этом до конца своих дней, каковые будут недолгими!

Чтобы он услышал меня, мне пришлось повысить голос: поднявшийся ветер свистел в ушах, трепал мои волосы, плотно прижимал юбки к ногам. Сама погода прониклась драматизмом момента: огромные черные тучи наползли на горные перевалы, клубясь над утесами, словно морская пена, а отдаленный гром рокотал, как прибой, набегающий на плотный прибрежный песок.

Айен, которому ветер сбивал дыхание, лишь покачал наклоненной вперед головой. Он шел пешком, ведя обоих коней под уздцы по узкой коварной тропке на краю небольшого озерца. Я машинально бросила взгляд на свое запястье, но часов «Ролекс» там, увы, не было.

Тучи затягивали западную половину неба. Было трудно сказать, где находилось солнце, но верхний край мрачных, брюхатых облаков светился белой с золотистым оттенком каймой. Определить время по солнцу в таких условиях было затруднительно, но мне казалось, что сейчас еще не вечер.

Лаллиброх находился в нескольких часах езды; я сомневалась, что мы успеем добраться туда до наступления темноты. Следовало признаться, что, направляясь к Крэг-на-Дун, я не слишком спешила: чтобы добраться до лесочка, где меня настиг Айен-младший, мне потребовалось почти два дня, а вот ему на погоню – только один. Правда, он примерно представлял себе, куда я могу направиться, а поскольку сам подковал лошадь, на которой я ехала, то легко узнавал заметные на глинистых проплешинах среди вереска следы копыт.

Два дня с моего отъезда и один – или больше – на обратный путь. Значит, три дня с тех пор, как был подстрелен Джейми.

Подробностей от Айена удалось выведать не много: он свою задачу выполнил и в дальнейших разговорах смысла не видел, поскольку стремился как можно скорее вернуться в Лаллиброх.

Правда, он сказал, что Джейми ранен в левую руку, но пуля попала еще и в бок, что уже гораздо хуже. Когда парнишка уезжал, Джейми был в сознании, но у него начинался жар. В ответ же на вопросы о возможных последствиях шока, серьезности горячки или применявшихся способах лечения юный Айен только пожимал плечами.

Так что, может быть, Джейми умирает, а может быть, и нет. Это не тот довод, на который я могла бы купиться, как прекрасно понимал и сам Джейми. У меня даже мелькнула мысль, не мог ли он сам выстрелить в себя, сочтя это способом вынудить меня вернуться. Другие не годились: наш последний разговор наверняка оставил его в сомнении относительно перспективности попытки догнать меня и уговорить или вернуть силой.

Пошел дождь, мои ресницы и щеки сделались мокрыми, словно из-за слез. Миновав болотистый участок, юный Айен снова сел верхом, направляясь к последнему перевалу перед Лаллиброхом.

Да уж, Джейми хватило бы хитрости, чтобы придумать такой план, и, безусловно, смелости, чтобы его осуществить. С другой стороны, я никогда не знала за ним безрассудства. Он нередко смело шел на риск (тут мне пришло на ум, что, увы, одним из таких рискованных поступков была его женитьба на мне), но всегда учитывал возможную цену и был готов ее заплатить. Неужели он решил, что ради моего возвращения в Лаллиброх стоит рискнуть жизнью? Это казалось далеким от какой-либо логики, а логике Джейми Фрэзер был весьма привержен.

Я натянула капюшон плаща пониже, чтобы усиливавшийся ливень не попадал на лицо. Плечи и бедра Айена были темны от влаги, дождь стекал с опущенных полей его шляпы, но он сидел в седле прямо, не обращая внимания на непогоду со стойкостью истинного шотландца.

Ладно. Допустим, Джейми не стрелял в себя. Тогда стреляли ли в него вообще? Возможно, он просто сочинил эту историю и отправил своего племянника ко мне? Все, конечно, возможно, да только не тот из юного Айена актер, чтобы ему удалось так убедительно преподнести мне эту ложь.

Я пожала плечами, отчего спереди под плащ затек холодный ручеек, и стала настраивать себя на то, чтобы не гадать попусту, а дождаться приезда на место. Годы медицинской практики научили меня не поддаваться предчувствиям; каждый случай по-своему уникален, и такой же должна быть моя реакция. Правда, одно дело – профессиональная реакция, а другое – личные чувства, держать которые под контролем гораздо труднее.

Каждый раз, покидая Лаллиброх, я думала, что никогда туда не вернусь. И вот я снова здесь. Я уже дважды покидала Джейми, уверенная, что больше никогда его не увижу. Однако я возвращаюсь к нему, как прикормленный голубь на свою голубятню.

– Я скажу тебе одну вещь, Джейми Фрэзер, – проворчала я себе под нос. – Если ты не будешь стоять одной ногой в могиле, когда я до тебя доберусь, ты об этом пожалеешь!