Ульяновск стоял на горе, высоко поднимаясь над Волгой, утопая в густой зелени садов. Наверное, и в далеких отсюда степных заволжских селах был виден этот город, озаренный робким розовеющим светом.
Геннадий долго глядел на город, в котором родился Ленин. Вдруг в самом высоком доме вспыхнули оранжевым пламенем все окна, вспыхнули так, что на них невозможно стало смотреть. А спустя секунду-другую заполыхали окна и в другом доме, а потом и в третьем, и в четвертом…
— Вот бы на берег попасть! — сказал Геннадий, обращаясь к стоявшему рядом с ним радисту Кнопочкину. — Я сразу бы в музей пошел.
— Я года два назад там был, а как сейчас все помню, — отозвался Кнопочкин. — Стоит деревянный дом. А наверху комната Ленина… Он тогда в гимназии учился. Маленькая такая, чистая. Тут и кровать, и стол перед окном, и полка с книгами.
— А книг много? — спросил Геннадий.
— Много. Там только самые его любимые. А еще он из библиотеки брал, и научные и разные другие… На одни пятерки учился. Гимназию окончил с золотой медалью. — Вдруг Кнопочкин дернул Геннадия за рукав: — Посмотри-ка теперь сюда.
Геннадий глянул влево. Дымчато-серый великан мост был уже совсем близко. Он протянулся через всю Волгу. Какое множество огромных и в то же время таких, казалось бы, тонких и легких, совсем невесомых, решетчатых ферм, покоившихся на гигантских устоях из белого камня!
Их даже сразу не окинешь взглядом!
Геннадий сказал, прищелкнув языком:
— Эге, мост!
Навстречу «Соколу» шел буксир «Сочи». Он вел за собой чуть ли не десяток деревянных барж, словно селезень послушных уток.
— Порожняк тащит, — кивнул Кнопочкин.
На крыше каюты передней баржи стоял огненно-рыжий голенастый петух. Важно выпятив грудь и приподнявшись на цыпочки, петух на всю Волгу кричал: «Ку-ка-ре-ку-у!»
А в это время над заволжской степью, из-за дальнего лесочка, сиреневой ниточкой показавшегося на горизонте, всходило солнышко — не жаркое еще пока.
Наискосок через Волгу протянулась светлая, вся в золотых рябинках дорожка. И чем выше поднималось солнышко, тем дорожка делалась ярче, точно кто-то подбрасывал в нее золотых рябинок. На дорожку нельзя было смотреть не прищурившись.
«Сокол» и «Сочи» уже разминулись, а все еще было слышно, как расходившийся петух кричал свое «ку-ка-ре-ку».
— Ну и горластый! — засмеялся Агафонов, пробегая мимо Геннадия и Кнопочкина. — Пошли, Жучков, наверх, оттуда все как на ладони!
Геннадий сорвался с места и понесся вслед за рулевым к трапу на верхнюю палубу.
На мостике стоял Глушков и, наклонившись к переговорной трубе, отдавал какие-то распоряжения в машинное отделение.
Чтобы практикант не мешал капитану, Агафонов подтолкнул его к штурвальной рубке, открыл дверь.
— Сидеть и не шуметь, — шепотом проговорил он, когда Геннадий вошел в рубку.
У штурвала стоял Давыдов. Он даже не оглянулся на вошедших.
Геннадий подошел к окну и тут только заметил Юрия.
Он сидел ссутулившись на скамейке и глядел на плот, совсем не замечая остановившегося рядом с ним Геннадия.
Вдруг Юрий зашевелился, и Геннадий, боясь, как бы он не оглянулся, перевел взгляд на окно.
Приближался ответственный момент. Надо было так рассчитать и так выровнять длинный плот, чтобы он прошел через пролет, словно натянутая струна.
Если же хоть одно челено налетит на каменный бык, крушение неминуемо. Тотчас начнут лопаться счалы, и по кипящей воде в хаотическом беспорядке валом повалят бревна…
Особенно сложна проводка плота под мостом в ветреную погоду. Тогда трудно сдерживать и выравнивать плот в пролете. А нынче с рассветом, как назло, снова поднялся ветер.
Сильная машина «Сокола» работала на полную мощность. Пароход старался завести переднюю часть плота навстречу свежему, напористому ветру, дувшему из-за Волги. Малыш «Уралец», ночью сопровождавший «Ульяновца», теперь помогал «Соколу». Упершись носом в корму плота, он толкал его против ветра и то и дело жалобно гудел, точно говорил: «Слабова-ат я! Слабо-ва-ат!»
Середину длинной гибкой ленты плота никто не сдерживал, и озорной степной гуляк сносил ее, образуя выпучину. А вот плот уже стал похож на непомерно огромный деревянный серп.
Тараща испуганные глаза, Геннадий оглянулся назад.
Мост надвигался. Все ближе и ближе белые высоченные устои. Натыкаясь на каменные быки, вода бесилась и, разбрасывая хлопья пены, устремлялась в пролеты.
Сердце у Геннадия сжалось щемящей болью, в спину кто-то дохнул холодом, и он почувствовал себя так, точно ему сейчас предстояло прыгнуть с отвесной скалы в пропасть. Не в силах больше глядеть на мост, Геннадий перевел взгляд на плот с тайной надеждой увидеть его уже выровнявшимся и прямым. Но плот по-прежнему плыл изогнутым серпом. Что же теперь произойдет?
Геннадий не помнил, как он присел на скамейку, как положил на плечо Юрия руку.
— Юрка, — шепнул он и в ту же секунду осекся, отдернув руку.
Юрий даже не оглянулся. Но, быть может, он тоже волновался и ничего не слышал?
Всех находившихся в рубке оглушил раскатистый гудок. Это капитан давал приказ плотовой команде.
«Опускайте лоты, опускайте лоты!» — настойчиво требовал он, размахивая флажками.
Потом последовали новые гудки. Теперь они касались малыша «Уральца»:
«Подойди к середине плота и выжимай выпучину!»
Стоило опустить лоты, и плот затормозился, начал медленно вытягиваться. А послушный «Уралец», ткнувшись носом в среднее челено, тоже помогал плоту принять нужное положение. И едва плот вытянулся в линейку, как «Сокол» вплотную подошел к мосту.
Казалось, пароход стоял на одном месте, а великан мост сам надвигался на него. Громыхая колесами, по мосту несся товарный поезд. Нескончаемой вереницей замелькали красные вагоны. Через все судно медленно проплыла узорчатая тень от фермы, и «Сокол» поравнялся с устоями.
Внизу бурлила вода, над головой все еще перестукивали колеса вагонов, и вокруг стоял такой грохот и гул, что оторопь охватывала.
— Видел? — снова забывшись, спросил Геннадий Юрия, когда «Сокол» вышел из-под моста.
— Да это что, — сказал тот, — пароход всегда свободно пройдет, а вот как плот…
И он замолчал.
Геннадий прислонился горячим лбом к прохладному стеклу окна.
Только вот сейчас между устоями показались первые челенья плота. Он шел по самой середине пролета. Когда передняя часть плота миновала мост, «Сокол» тотчас изменил курс, став грудью против ветра. Первая половина плота изогнулась, зато средняя его часть тоже пошла по самому центру пролета. А в это время увертливый «Уpaлец» приблизился к мосту и втолкнул в пролет корму. Еще миг — и уже весь плот был вновь на просторе.
— Ну, видели, как надо проводить плоты под мостом? — заговорил Агафонов, обращаясь к практикантам.
Вдруг в рубку вошел Глушков. Геннадий и Юрий вскочили, торопливо одергивая помятые гимнастерки.
Капитан курил папиросу, затягиваясь не спеша и так же не спеша выпуская изо рта тонкие струйки голубоватого дыма.
— В десять производственное совещание, — сказал он, мельком глянув на часы. — Обсудим предложение о коротком тросе. Ты, Михаил, сделаешь информацию.
— А может быть, вы доложите, Сергей Васильич? — спросил Агафонов.
— Предложение твое, и ты уж сам познакомь с ним. — Капитан повернулся к практикантам и, скрывая улыбку, полушутливо добавил: — А вам, волгари, не мешает часик-другой доспать.
Глаза у него по привычке были прищурены, и от них лучиками разбегались морщинки.
Глушков не спросил ребят, почему они так рано поднялись, но и Юрий и Геннадий по выражению его глаз видели, что он все знает, что он доволен ими.
Скрипнула и отворилась дверь, и на пороге появился радист Кнопочкин с наушниками в одной руке и листочками зеленоватой бумаги в другой. Прихрамывая, он подошел к Глушкову и сказал:
— Радиограммы… сразу три!
— С Камы и Енисея. Команды плотоводов «Чкалов» и «Шторм» поздравляют с большим рейсом. — Капитан смущенно хмыкнул и торопливо спрятал листки в карман.
Третья радиограмма была от чапаевцев.
С командой плотовода «Чапаев» сокольцы соревновались уже не первый год.
— Хорошо! Совсем хорошо! — негромко, как бы для себя, сказал Глушков, читая эту радиограмму. — Апрельско-майский план выполнили на сто тридцать три процента. И все-таки выходит…
— Обогнали мы их! — подсказал Кнопочкин, сверкая синеватыми белками. — У нас сто сорок пять. А в июне, Сергей Васильич, и подавно не угнаться чапаевцам за нами. Доставим этот плот на стройку…
— Рано гадаешь, — перебил капитан радиста и скользнул по его лицу неодобрительным взглядом. — Доставить еще надо… А как нога?
— Да ничего, Сергей Васильич, подживает!
Кажется, и спал-то Юрий после Ульяновского моста не больше часа, но зато сколько светлых, радостных снов приснилось ему за это время! И, проснувшись, он почувствовал себя так, словно умылся прозрачной водицей из лесного студеного ключа.
Юрий совсем не хотел думать о Жене. Но странное дело — мысли о ней все чаще и чаще приходили в голову. Она даже приснилась ему. Они стояли на высоком берегу, взявшись за руки, и Юрий ощущал, как в кончиках Жениных пальцев стучит горячая кровь.
Все это утро, что бы Юрий ни делал — писал ли письма матери и дяде Пете, присутствовал ли на производственном совещании, на котором было одобрено предложение Агафонова, ездил ли с Михаилом на плот подготовлять новый, уменьшенный на одну треть трос, — его не покидало светлое чувство ожидания какой-то большой несбыточной радости. Возвращаясь с плота на судно, Юрий вспомнил о весле.
«Эх, забыл утром покрасить!» — подумал он с сожалением и решил без промедления заняться этой работой.
Он поднялся на корму «Сокола» раньше всех, подошел к пролету, то и дело подныривая под развешанное на веревках белье, и вдруг увидел весло, приставленное к стене камбуза. Оно поблескивало не высохшей еще краской. Это было его весло. Кто-то уже все сделал за него. Но кто же?
Не торопясь, Юрий придирчиво осмотрел со всех сторон зеленое весло с красной лопастью. Весло было покрашено старательно, так, как сделал бы это сам Юрий, а быть может, даже и лучше.
«Это, пожалуй, Миши Агафонова работа, — подумал Юрий, — Но когда он успел покрасить?»
… Юрий стоял на носу парохода и смотрел на Волгу. Ветер трепал, путал волосы на голове, темные и густые, напористо толкал в грудь, а Юрию было хорошо. Он подставлял под упругие, освежающие струи разгоряченное лицо и всматривался нетерпеливым взглядом в манящие дали. Даже с закрытыми глазами он мог бы почувствовать этот необозримый волжский простор с запахом луговых трав, всплесками воды, пронзительным криком чаек, свистом все крепчавшего ветра.
Вдали показалось село Шиловка, растянувшееся по известняковым холмам. На фоне медленно надвигавшейся с востока черной тучи, словно клубами сизого дыма окутанной по краям, эти белые холмы вырисовывались необыкновенно отчетливо.
Уже недолго оставалось до счалки. «Сокол» несколько раз просил гудками показавшегося вдали «Ульяновца» сбавить скорость. И теперь с каждой минутой «Сокол» все ближе и ближе подходил к вспомогательному судну. Можно было разглядеть и домики на плоту и пароход с бьющимся на мачте флажком.
На Волге начали появляться барашки. Юрий с любопытством наблюдал, как они зарождались на спокойной глади реки, пока еще ярко освещенной отвесными лучами солнца. Тихо. Блещет, нежится Волга, и вдруг, неизвестно отчего, нет-нет да и взвихрится то тут, то там маленький завиток снежной белизны. И снова все спокойно, снова ни морщинки на ровной поверхности. А потом опять, совсем в другом месте, запенится вихорок. И вот уже побежал и барашек, за ним другой, да сразу оба и пропали, и появляться барашки стали все чаще и чаще.
Из окна красного уголка высунулась чубатая голова кочегара Ильи.
— Ну и ту-уча-а! — протянул он. — Видно, не напрасно у нашего Антоныча поясница болела… Быть буре!
За спиной кочегара раздался смех. В красном уголке синеглазый матрос играл в шахматы с помощником механика.
— Не верь, Илюшка, дедушкиным побасенкам! — донесся до Юрия насмешливый голос матроса. — Утром Кнопочкин принимал радиограммы — о шторме и словом не обмолвились.
Илья еще раз глянул на непомерно расплывшуюся лохматую громаду, не спеша наползавшую на небо, такое пронзительно синее, и, кому-то погрозив кулаком, скрылся в окне.
А Юрий все всматривался и всматривался вперед, ему уже стало казаться, что он видит Женю на вышке одного из домов плота. Вон она: веселая, озорная, та самая Женя, которая еще позавчера на плоту стремглав бежала навстречу ему, легко, словно коза, перепрыгивая с бревна на бревно. И сердце у Юрия заныло, когда он на миг представил себе, что, возможно, и сегодня во время счалки плотов ему не придется увидеть Женю.
Он сбегал за биноклем и, волнуясь, ощущая приятную теплоту в груди, навел его на плот.
Долго-долго не выпускал Юрий из одеревеневших рук бинокля, но Женю так и не увидел. И он стоял разочарованный и грустный.
К Юрию подошел, опираясь на палку, Кнопочкин. Взяв у практиканта бинокль, он тоже поглядел на приближавшийся плотокараван.
— А погода портится, — вздохнул Кнопочкин, опуская бинокль.
Юрий стоял, задрав вверх голову, и молчал. Высоко-высоко над головой черными точками застыли два коршуна. Они словно не замечали надвигавшейся тучи и всё парили в поднебесье. Внезапно один из них ожил, медленно описал круг-другой и камнем упал в Волгу. Прошло мгновение, хищник оторвался от воды и взмыл вверх, издавая победный клекот: в острых когтях он держал извивавшуюся рыбешку.
— Видел, как коршун… ловко, правда? — сказал Юрий.
— Видел, — кивнул Кнопочкин и, чуть помедлив, добавил: — Да это все что… Вот лет эдак шесть назад был на Волге случай… Редкостный! — Радист повертел в руках бинокль и, заметив на нем глубокую царапинку, осторожно колупнул ее ногтем. — Хороший артиллерийский бинокль. Это где ты его так?
— А это не я… это от пули. Бинокль мне после отца остался. Он в войну капитаном артиллерии был. — Юрий отвернулся. Помолчав, он спросил: — Какой, Алеша, случай был?
— Какой случай-то? — проговорил Кнопочкин, стараясь не глядеть на Юрия. — Вот какой. У меня отец — бакенщик. Из Услады. Есть такое село на речушке Усе, в Жигулях. А Уса в Волгу впадает. Тихая такая речушка. Из нашей Услады чуть ли не все мужики бакенщиками работают. Мальчишкой я каждое лето у отца на посту жил. Избушка его на острове стояла, как раз напротив Молодецкого кургана в Жигулевских горах… Помню, обедали мы раз с отцом. Сварили уху и прямо тут же, на берегу, и расположились. Вдруг смотрю — над Волгой орел кружит. Кружил, кружил да как махнет вниз! Вроде этого коршуна. И что бы ты думал? Упал в воду, а подняться не может. Машет, машет крыльями, а от воды никак не оторвется. Крылища знаешь какие — во! — Радист раскинул руки. — Отец тоже заметил орла. «Похоже, говорит, с ним что-то приключилось». А орел как расправил крылья и понесся встречь течению по-над самой водой. Во все стороны брызги, будто быстроходный катер летит. От волнения меня как лихорадка забила. Вот-вот, думаю, он сейчас в небо взовьется. Да не тут-то было. Не может орел подняться вверх, да и все тут! Отец улыбнулся в усы и опять говорит: «Не под силу, сердешный, добычу поймал». — «Какую добычу?» — спрашиваю. «Крупная, должно быть, рыбина попала. Орел ее вверх норовит поднять, а она его в глубину тянет. Силы, видать, равные». — «Едем, говорю, поймаем их!» Отец кивает: «Давай попробуем». Оставили мы уху, сели в лодку и поплыли.
— Поймали? — вырвалось у Юрия.
— Поймали. Долго гонялись, а поймали… Когда уж и орел и рыба из сил выбились.
— Что за рыба была?
— Белуга. Пуда на три.
— Алеша, а почему орел не улетел, раз ему не под силу оказалась белуга? — спросил Юрий. — Бросил бы ее — и вверх!
— Он бы с охотой улетел, да вот вцепился когтями в белужью спину и вытащить их не может!
— Ну, дальше что было?
— А ничего особенного. Орла мы отпустили. Пусть его живет. Этот орел-белохвост — редкая птица в наших краях. Полезная птица. А белугу в Ставрополь отвезли… В столовую.
К Юрию и Кнопочкину подлетел Геннадий. Он был взволнован.
— Алеша, — сказал он, не глядя на Юрия, — в камбузе Люба плачет.
— А что с ней?
— Я туда сунулся… чтобы насчет обеда узнать, а Люба у плиты стоит… Печальная такая. А из глаз будто слезы. — Он оглянулся назад — не подслушивает ли кто, и сжал кулаки. — Если бы узнать, кто он такой!.. Да поговорить бы с ним по душам!
— Про кого это ты? — не понял Кнопочкин.
— А про того самого, из-за которого Люба убивается, — обозлился Геннадий. — Она… — и тише добавил: — Я сам слышал, как жена масленщика Любе говорила: «Полюбила ты, глупая, на свою беду… Как свеча, говорит, таешь, а ему и горя мало! Он и знать ничего не хочет про твою любовь».
Кнопочкин вдруг махнул рукой, сунул Юрию бинокль и зашагал прочь.
— Он… Что это он такой? — Геннадий недоуменно глядел вслед радисту.
Юрий не ответил. Он смотрел на тучу, готовую вот-вот навалиться на солнце своим бесформенным, извивающимся телом и уже не казавшуюся вблизи такой страшной.
… Счалку делали при боковом забористом ветре.
Между сближавшимися плотами бились волны, точно их поймали в западню и они осатанели от злобы. «Уралец» изо всей силы толкал корму горного плота, а плот наваливало на луговую половину серединой… И все же первыми соприкоснулись корма с кормой, потом середины и последними — хвосты, и тотчас же началась счалка.
Некоторое время «Ульяновец» и «Сокол» шли рядом, бок о бок. Неожиданно откуда-то из-под борта «Сокола» с присвистом вырвались косматые клубы пара, на минуту все скрылось в душном облаке, пропахшем мазутом. Но вот облако стало таять, и вначале показался решетчатый борт «Ульяновца», потом чьи-то ноги в новых калошах. Откуда-то вкусно пахнуло жареной картошкой. В серой колеблющейся мгле образовалась дыра, и на секунду в ней мелькнуло усатое мужское лицо. А когда весь пар рассеялся, показался бравый матрос-усач, обладатель сверкающих калош. Он подмигнул Геннадию, глазевшему на него из окна туалетной комнаты, где тот прибивал полочки для мыла, и пробасил:
— А что, хлопец, у вас дивчины казистые есть?
Покончив с полочками, Геннадий вышел на палубу.
На капитанских мостиках обоих пароходов стояли Глушков и Шаров.
— Спасибо, Петр Петрович, за помощь, — сказал Глушков. — Спасибо!
— Не за что, Сергей Васильич. Служба такая. Сейчас отправляюсь «Руслана» встречать, — ответил капитан-наставник и поглядел на восток. — Мне так думается: может, еще стороной пройдет? Бывает так: погрозится, погрозится непогода, да на том все и кончится.
— Неплохо бы, — поддакнул капитан «Сокола». — А то с таким возом тяжеловато будет… Радиограмму только что из пароходства получили: в ночь, сообщают, возможен шторм.
— Если шторму не миновать — держитесь! Ниже ни одного подходящего местечка не найдется для безопасной стоянки.
— А стоять… у нас времени для этого в плане не отведено!
«Ульяновец» отдал трос и стал поворачиваться назад, а «Сокол» направился к плоту.
— Счастливого рейса! — кричал в рупор Шаров.
На «Уральце» тоже что-то кричали, но из-за ветра ничего нельзя было расслышать.
Потом на вспомогательных судах раздались прощальные гудки, и буксиры взяли курс на Ульяновск. Город отсюда был еще виден. А в бинокль можно было различить даже легкие контуры многоэтажных домов. Там светило солнце. Но здесь оно уже скрылось, и Волга сразу принахмурилась. Легкая, редкая волна, как бы играючи пробегавшая от берега к берегу, отсвечивала сизым блеском.
Во время замены временных тросов основным, теперь уменьшенным по предложению Агафонова на одну треть, Юрий украдкой поглядывал на Женю.
Девочка стояла у борта «Сокола» и разговаривала с матерью кочегара Ильи. Закутанная в овчинный полушубок и клетчатую шаль, старуха плохо слышала, что ей говорила девочка, и часто переспрашивала: «Пришибло? Эко ты! А кого пришибло-то, касатка?»
Один раз до Юрия отчетливо донеслись слова, сказанные Женей:
— А вы как тут поживали? Не скучали без нас?
И Юрию показалось, что вопрос этот относится только к нему.
«А что, если мне… первому заговорить? Вот как закончим возню с тросом, так и подойти к ней, — спросил он вдруг себя и в ту же минуту почувствовал, как у висков сильно-сильно застучала кровь. — Нет, нет… зачем же я полезу ей на глаза!»
Он так смешался, что на вопрос Агафонова: «Не устал?» — ответил невпопад: «А зачем?»
Группа Агафонова, в которой работал Юрий, первой закончила заделку правого троса.
— Ну, богатыри, за пояс заткнули мы Давыдова с его молодцами! — весело проговорил рулевой. — Поможем отстающим? Или пусть сами выкручиваются?
— Выручим несчастных! — подал голос один из матросов.
— Тогда вперед!
И все дружно последовали за Агафоновым к другому краю плота. Пройдя несколько шагов, Юрий вдруг обнаружил, что потерял рукавицу. Он бегом вернулся на то место, где только что работали, и стал шарить между бревнами. Но рукавицы нигде не было.
«И куда она могла деться? — начал он сердиться. — Уж не в воду ли упала?»
— Юра, это ты потерял? — неожиданно раздался над его головой знакомый голос.
Юрия бросило в жар. Он не сразу разогнул спину, не сразу выпрямился. Рядом стояла Женя, немного смущенная, с широко открытыми пугливыми глазами и такая вся хорошая и добрая! Дыша прерывисто, она подбрасывала на ладони брезентовую рукавицу.
— Твоя рукавичка?
У Юрия пропал голос, и он только кивнул, боясь взглянуть на Женю.
— Ты на меня… сердишься? — спросила Женя негромко и посмотрела на Юрия с подкупающей нежной застенчивостью во взгляде.
— Я… я не знаю. — Юрий окончательно смутился, поняв, что сказал глупость.
Женя прижала к губам рукавицу, но не смогла сдержаться и засмеялась.
Юрий, набравшись решимости, посмотрел Жене в мягко сиявшие серые глаза. Посмотрел пристально, в упор.
— Извини меня, я погорячилась позавчера… и сама не знаю, что говорила. — Женя залилась румянцем, еще больше похорошела. — Как подумаю, что завтра на стройку прибудем, ну не знаю, что готова сделать!
Женя опять засмеялась, теперь уже весело, шагнула к Юрию и подала ему скомканную рукавицу. Маленькая горячая рука ее на миг коснулась руки Юрия.
— Женя… — Юрий попытался удержать Женю за руку.
Но она вырвалась и побежала. Побежала так стремительно, что была уже далеко, когда Юрий пришел в себя.
На плоту закончили заделку троса. Проверив работу, капитан остановился, глянул на окруживших его девушек. Взгляд задержался на бойкой черноглазой Зине.
— Как, не растеряетесь, если шторм начнется? — спросил Глушков. — Видно, нынче не плясать и не петь… Уж на стройке устроим праздник, с окончанием рейса.
Зина выдержала испытующий взгляд капитана.
— Маменьки наши далеко, — сказала девушка. — Как-нибудь сами справимся! Да и робеть некогда будет… Так, что ли, Верочка? — И она обняла за талию стоявшую рядом с ней Веру Соболеву.
— Да вы не тужите о них, товарищ Глушков, — сказал, останавливаясь напротив капитана, рябоватый парень, «Наш Петуня». — Девки тут все отчаянные. Ну, а если что… мы их в обиду не дадим!
— Вижу — смелые девушки! — согласился Глушков, улыбаясь. — Если туго придется — подмогу пришлю… Думаю, что теперь легче будет управлять плотом. Новинку одну решили испробовать. Трос вот уменьшили.
— Слышали, — сказала Зина, лукаво скосив глаза на Соболеву. — Нам об этом вашем изобретателе все уши прожужжали. Был бы только толк!
И она рассмеялась, теснее прижалась к подруге. Вера вспыхнула и отстранилась от Зины.
— Мы тут все комсомольцы, Сергей Васильич, — вдруг горячо и серьезно сказала она. — Не сомневайтесь, не подведем!
Сплавщицы проводили Глушкова до парохода.
У борта «Сокола» с баграми в руках стояли матрос, Юрий и Геннадий. Капитан поднялся на судно и приказал отчаливать. Юрий с размаху воткнул в бревно багор и навалился на него, натуживаясь и краснея.
— А ну, нажмем! А ну, нажмем! — приговаривал Геннадий, тоже налегая на багор.
Едва «Сокол» начинал отваливать от челена, как волны снова прибивали его к бревнам.
— Мало, сердешные, каши поели! — как бы вскользь заметила Зина, с увлечением щелкая семечки.
Подбежал рулевой Агафонов. Когда рулевой, выхватив из рук Геннадия багор, вонзил его в первое попавшееся бревно, пароход стал отходить, и водяная полоса между ним и плотом все разрасталась и разрасталась.
Агафонов бросил багор и взмахнул фуражкой.
Девушки на плоту тоже замахали руками. Одна Соболева стояла неподвижно, зябко кутаясь в пуховый платок… Неожиданно, словно спохватившись, она подняла руку и медленно помахала носовым платочком.
Отошли от плота метров на пятьдесят, когда вдруг натянулась левая нить троса.
— Трос зацепился, Сергей Васильич! — наперебой закричали Кнопочкин и Юрий.
Но капитан уже сам все заметил.
— Стоп! — сказал он в машинное отделение. — Назад тихий.
«Сокол» снова стал приближаться к плоту.
— Здравствуйте пожалуйста! — развела руками Зина. — Никак не расстанемся!
И, подбоченясь, громко запела:
Пароход остановился,
Все подумали — пожар.
Оказалось, что женился
По дороге кочегар!
Из-за плеч сгрудившихся у борта «Сокола» парней высунулось чумазое лицо кочегара Ильи.
— Ошибка, Зиночка! — закричал он. — Может, кто и женится, но только не я!
— Ну-ка, ребята, наподденьте трос баграми, — сказал Глушков, когда пароход подошел к плоту. — Не отцепится ли?
Из сплавщиков первым схватился за багор «Наш Петуня». К нему на помощь кинулись еще два парня. Но все их старания оказались напрасными: трос задел за угол бортового челена где-то внизу и никак не хотел отцепляться.
— Придется в воду лезть, — вздохнул Агафонов.
Он спрыгнул на плот и принялся раздеваться.
Оставшись в одних трусах, рулевой встал на край челена, потрогал ногой беспокойно плескавшуюся, взбаламученную воду, поежился и с размаху бросился вниз головой.
Агафонов три раза нырял, но трос так и не отцепил. Его сменил матрос. Подмигивая девушкам, матрос в шутку перекрестился и полез в воду.
— Уж как ни ловчился… и так и этак — не отцеплю, да и только! — говорил Агафонов, лязгая зубами и растирая ладонями посиневшее тело. — Под самым нижним накатом бревен зацепился… Будто черт его там держит!
— Одевайся, Михаил! — приказал капитан. — Такой ветер до костей прознобит.
Матрос тоже безуспешно нырял несколько раз и вылез ни с чем.
— Эх вы, волгари! — сплюнул «Наш Петуня». — Я вот сейчас в момент!
Проворно сбросив кумачовую рубашку, он кинул ее через плечо стоявшему позади товарищу. Тот на лету подхватил надувшуюся пузырем рубашку.
— Я сейчас… — начал снова «Наш Петуня» и запнулся: запутавшись в штанах, он чуть не упал.
Кто-то из девушек хихикнул.
— Покажи, покажи им, Петуня, где раки зимуют! — подбодрила сплавщика Зина. — Да гляди сам не зацепись!
— Ого-го, водица! — крикнул расхрабрившийся парень, отдергивая от воды ногу.
— Кусается? — ласково спросила Зина.
«Нашего Петуню» точно наотмашь стегнули кнутом: он подпрыгнул и бухнулся в воду.
— Самому, видно, надо лезть, — угрюмо сказал капитан. — Время идет, а дело ни с места.
Над водой показалась большая голова «Нашего Петуни». Схватившись рукой за бревно, он жадно глотнул раскрытым ртом воздух и принялся ругаться.
Глушков кинул под ноги фуражку, расстегнул китель.
— Подождите, Сергей Васильич, я полезу! — вдруг закричала стоявшая позади всех Люба Тимченко.
Но когда она, расталкивая локтями сокольцев, приблизилась к борту судна, в воду прыгнул Давыдов. Его тело, совсем не тронутое загаром, на секунду мелькнуло перед глазами пораженной команды «Сокола». Никто не заметил, когда он спустился на плот, когда разделся.
— Вот так Давыдов! — сказал восхищенный Геннадий. — И ахнуть не успели, а он прыг — и все тут!
Второй штурман долго не показывался из воды. Потом он на минуту вынырнул и, отдышавшись, снова скрылся под водой. На этот раз он пропадал дольше прежнего. Агафонов уже начал стаскивать с себя телогрейку, готовясь броситься на выручку Давыдову, когда голова штурмана высунулась из воды у самого края челена. Обессиленный, он беспомощно схватился за ослизлое бревно, но рука сорвалась, и он опять скрылся под водой. Но вот Давыдов вынырнул вновь, Агафонов подхватил его под мышки и, поднатужившись, втащил на плот.
— Отцепил! — это было первое слово, которое сказал штурман.
На плот проворно спустилась Люба Тимченко. Сунув в руки дрожавшего всем телом Давыдова мохнатое полотенце, она так проворно взобралась на борт парохода, что Давыдов не успел даже поблагодарить девушку.
Внезапно подул резкий верховой ветер. Клочкастые облака, плывшие по небу навстречу «Соколу», сразу повернули в обратную сторону, словно метнувшееся в испуге стадо белых овец. По Волге заходила крупная зыбь, а над песчаными островами желтым дымком закурились пески.
Надвигался дождь. Он шел сплошной дымчатой стеной, подгоняемый ветром.
Ветер уже не свистел в вантах, а завывал, и мачта жалобно скрипела.
В быстро приближающихся сумерках темно-лиловая вода то вздымалась невиданными курганами, то опускалась, проваливаясь вертящимися воронками. На эти ямины было и страшно и интересно смотреть. Думалось: еще мгновение — и покажется желтое песчаное дно Волги.
Остроребрые волны нагоняли друг друга и сшибались, вскипали ноздреватыми шапками пены.
Посмотрев в бинокль на неясные очертания качающихся берегов, Сергей Васильич Глушков повернулся к плоту. Резкий ветер с яростью рвал полы черного плаща, затруднял дыхание, а капитан все не отрывал глаз от бинокля.
Стена дождя подступала к плоту. Вот скрылись за густой пеленой избы, вот исчез и весь плот. Ветер доносил гул надвигавшегося ливня. Но Глушков не собирался уходить с мостика. Он даже не накинул на фуражку капюшона.
Ливень грянул сразу, и штурвальную рубку со всех сторон окружил туман из мельчайших брызг. С потолка закапало, и на полу образовалась лужа.
Распахнулась дверь, и с клубами пара в рубку вошел Глушков, мокрый с головы до ног. Он молча подошел к Давыдову, и тот, без слов поняв намерение капитана, передал ему штурвал.
Ливень зыбунами, волна за волной, прохаживался по Волге, и впереди нельзя было различить даже мачты на носу судна, но Глушков уверенно стал к штурвалу.
Ближе к полночи шторм достиг невиданной силы. Ветер гнал по взбесившейся, ревущей Волге двухметровые волны. Холодные брызги долетали до капитанского мостика. Ливень давным-давно перестал, но по-прежнему не было видно ни зги. И хотя ветер был попутным, управлять пароходом становилось все труднее и труднее. Плот шел с опущенными лотами. Многопудовые железные грузы, волочась по дну реки, должны были замедлять раскаты плота. Но они не помогали. С капитанского мостика раздавалось:
— Трави правую вожжевую[4]!
— Набивай левую!
Агафонов с помощью матроса еле управлялся у носовой лебедки парового брашпиля. Приходилось то «набивать» — накручивать на барабан звенящие цинковые тросы, то «травить» — отпускать их. Клубы пара расстилались по мокрой палубе, поднимались над лебедкой, и ветер рвал их в клочья и уносил в кромешную мглу.
— Ну прямо как в октябре — темень, холод! — говорил Агафонов.
Он на миг разгибал спину, вглядываясь вперед, туда, где мерцали чуть приметные огоньки бакенов. Матрос молчал, вытирая с лица градом катившийся пот. Не успел он еще закурить, как с капитанского мостика снова донесся басовитый, простуженный голос капитана:
— Тра-ави ле-евую!
Юрия и Геннадия поставили к вожжевым: они должны были следить, чтобы тросы, протянутые вдоль бортов «Сокола» с носа до кормы, не зацепились за что-нибудь.
— Смотреть в оба! — строго сказал Агафонов. — А то зацепится вожжевая за кнехт или за румпель[5] — такая начнется увертюра! Надо, скажем, вправо повернуть плот, а он ни с места. А момент строгий: упустил минуту — и авария.
С подтянутого Юрия в наглухо застегнутом пиджаке Агафонов перевел взгляд на Геннадия: фуражка сдвинута набекрень, ватник нараспашку. Полы ватника трепал ветер, надувал парусом, но Геннадий не обращал на это никакого внимания, гордо выпячивая грудь.
Рулевой ничего не сказал Геннадию, но тот вдруг надвинул на лоб фуражку, надвинул глубоко, до бровей, потом запахнул ватник и принялся с усердием застегивать его на все пуговицы, сердито посапывая носом.
— С кормы ни шагу. Ты, Панин, следи за правым бортом, а ты, Жучков, — за левым. Если что — кричите капитану.
Ребята заняли свои посты.
Вожжевая, около которой стал Геннадий, то свободно лежала на обносной решетке, то сильно натягивалась, и тогда слышно было, как скрипели деревянные кранцы — толстые бревна, опущенные вдоль борта судна.
Волны захлестывали борт. Геннадий вытирал с лица брызги и начинал шагать, представляя себя капитаном океанского корабля, захваченного в открытом море ураганным штормом.
Но постепенно ему стало надоедать однообразное хождение. «А может, эта вожжевая за всю ночь ни разу ни за что не зацепится», — вдруг подумал он. Вот если бы им с Юркой поручили дежурить у носовой лебедки! Там сейчас некогда расхаживать, успевай только выполнять приказания Сергея Васильевича.
Отойдя от борта, Геннадий глянул на Юрия. Тот шагал, как журавль, медленно переставляя длинные ноги. Юрий, казалось, ничего не замечал, кроме вожжевой.
Геннадий вздохнул и вернулся на свое место. Здесь все было по-старому. В этот самый момент на корму прибежал Давыдов.
— Панин! — закричал штурман. — Готовь лодку! На плот отправляемся. Едем втроем: ты, я и кочегар Илюшка.
— Брать с собой ничего не будем? — спросил Юрий.
— Часа через два к Бектяжскому перекату подойдем! — придерживая рукой фуражку, снова закричал Давыдов.
Геннадий бросился к штурману.
— Борис Наумыч, возьмите и меня! — охрипшим от волнения голосом сказал он, вытягиваясь перед Давыдовым в струнку.
Давыдов с недоумением уставился на Геннадия.
— Борис Наумыч, я все, что вы прикажете… возьмите только!
— А ты, старик, храбрый человек! — улыбнулся Давыдов, глянул за борт и поежился: — Чертова, однако, погодка! Но помочь ничем не могу: распоряжение капитана! — Он рысцой побежал к себе в каюту за плащом.
Геннадий осторожно приблизился к самой корме и посмотрел вниз. Там все кипело.
А в это время Юрий, упираясь ногами в решетку, подтягивал за цепь ближе к корме лодку. Тяжелая лодка металась на волнах из стороны в сторону.
«Ему одному вовек не справиться», — подумал Геннадий и, шагнув вперед, тоже схватился за цепь.
— Взяли! — крикнул Геннадий, поднатужась.
И Юрий, подчиняясь его команде, тоже рванул на себя цепь.
Когда нос лодки был совсем рядом с кормой «Сокола», Геннадий сказал, с трудом переводя дыхание:
— Прыгай теперь.
— А удержишь? — отрывисто спросил Юрий.
— Удержу!
Надвинув на брови фуражку, Юрий чуть пригнулся, прыгнул.
— Бросай! — донеслось до Геннадия откуда-то снизу.
Он выпустил из рук цепь и в изнеможении плюхнулся на решетку. Лодку рвануло назад, и она снова заплясала на волнах. Юрий как ни в чем не бывало ковшом отливал из нее воду. Вот он вскинул голову и погрозил Геннадию:
— Ты так за вожжевыми следишь?
— Эх и верно, забыл! — спохватился Геннадий и вскочил. — Хотел у капитана попроситься на плот… а тут эти вожжевые!
Он повернулся назад и чуть не столкнулся с Любой Тимченко. Девушка шла быстро, слегка нагнувшись, чтобы не задеть головой за буксирные арки. На ходу она стягивала как можно туже пояс широкого мужского плаща, сидевшего на ней мешковато. Позади Любы бежал Илья в лоснящейся спецовке. Кепку он предусмотрительно сдвинул чуть-чуть назад, чтобы не сломать жесткого, свисавшего на лоб чубика. Под мышкой кочегар нес пиджак.
— Юрий, а знаешь, кто с нами еще едет? — закричал кочегар, бросая в лодку пиджак. — Люба!.. Люба, говорю!
Геннадий пробежал вдоль бортов и снова вернулся к корме. Он никак не мог примириться с мыслью, что Юрий сейчас уедет на плот, а он останется здесь, на «Соколе».
Илья с Любой уже были в лодке. Люба сидела на веслах, а Илья стоял на носу и распутывал цепь.
Геннадий слышал, как Юрий предупредил кочегара:
— Подожди развязывать цепь, Давыдова еще нет!
— Пусть будет все наготове. Придет Давыдов…
Вдруг Илья взмахнул руками и полетел на дно лодки.
В тот же миг лодка оторвалась от парохода и понеслась, понеслась по вздыбленным волнам куда-то назад, в непроглядную темноту. Еще секунда — и она совсем скрылась из глаз.
К перепуганному Геннадию подбежал Давыдов с плащом через плечо. Заглянув за борт, он попятился назад.
Несколько часов подряд капитан не покидал мостика. Намокший шуршащий плащ холодил спину, руки стыли на ветру, но Глушков точно не замечал ни пронизывающего ветра, ни скатывающихся за ворот кителя студеных капель. Он то и дело зорко всматривался в плотную, непроницаемую тьму, обступившую со всех сторон судно, лишь угадывая, а не видя очертаний берегов.
Глушков выслушал сбивчивый рассказ Геннадия с видимым спокойствием. Он стоял, заложив за спину руки. Капитан только что раскурил трубку, набив ее новой порцией табака. Когда он сильно затягивался, табак вспыхивал, как вспыхивают угольки в едва теплящемся костерке, если на них подуть, и лицо его на миг озарялось странным, призрачным светом. В глаза бросались глубокие морщины, резко прочерченные по обеим сторонам плотно сжатых губ.
Геннадий кончил говорить, а капитан не проронил еще ни слова. Давыдову, стоявшему рядом с практикантом, было не по себе от этого молчания.
Сжимая в руке бинокль, Глушков направил его в сторону плота. Но разве разглядишь хрупкую лодчонку, затерявшуюся среди разъяренных, взлохмаченных волн? Если бы на плоту не мигали тусклые огоньки, то даже и его не всякий бы заметил в этой густой, тревожащей мгле!
— Следить за плотом, — сказал, наконец, капитан, опуская на грудь бинокль и не глядя на штурмана. — О прибытии лодки должны просигналить… А ты, Жучков, шагай на корму и глаз с вожжевых не своди. Понял?
— Есть, товарищ капитан! — отчеканил Геннадий.
Теперь Геннадий ходил от одного борта к другому. Кто знает, а вдруг какая-нибудь из вожжевых все-таки возьмет да и зацепится? И что скажет о Геннадии капитан, если он не обнаружит этого вовремя?
Тревожило Геннадия и происшествие с лодкой. Ведь если бы Илья не торопился, подождал распутывать цепь, пока не подойдет Давыдов, лодку не унесло бы. А теперь вот… Геннадий вздыхал, всматривался в сторону плота, и ему начинало мерещиться, будто он видит еле различимую в темноте лодку. Но проходила секунда, другая, и вместо лодки перед глазами возникали тускло-красные шары. Геннадий моргал веками, и шары пропадали.
Подойдя к левому борту, Геннадий похолодел — произошло то, чего он не ожидал: вожжевая плотно обвила одну из чугунных стоек среднего кормового кнехта.
Нагнувшись, он схватил руками трос и попытался сбросить его за стойку кнехта. Но вожжевая была натянута и не поддавалась. Ворот ватника врезался в горло. Геннадий рванул его так, что отлетела пуговица. Большая и черная, она закружилась, заплясала на палубе.
— Сергей Васильи-ич! — закричал Геннадий, прижимая к губам рупором сложенные руки. — Серге-ей Ва-аси-ильич!
Наверху, у трубы, выросла темная и, как показалось Геннадию, очень высокая фигура.
— Левая вожжевая… вожжевая зацепилась за кнехт! — еще громче закричал Геннадий.
— Левая? — в рупор переспросил незнакомым голосом капитан.
— Левая, товарищ капитан!
Глушков побежал на нос, на ходу крича:
— Ослабить левую!
Когда Геннадий снова склонился над кнехтом, трос уже свободно лежал на чугунной плите, не касаясь стойки. Схватив трос обеими руками, Геннадий хотел было перебросить его за стойку, но остановился, подумал, как бы трос не зацепился за другой кнехт. Лучше, пожалуй, выйти на обносную решетку и тут-то опустить вожжевую вдоль борта.
Он поставил ногу на влажную решетку в серых комках пены, нечаянно глянул вниз, в разверзшуюся перед ним пучину, и оторопел… И уж не было силы ни шагнуть вперед, ни попятиться назад. Но вот Геннадий медленно разогнул спину и, весь до озноба ожесточившись против страха, вдруг шагнул к самому краю решетки и выпустил из рук трос.
Внезапно на борт рухнула водяная лавина. Геннадий метнулся назад, поскользнулся и упал. Падая, он схватился за стойку кнехта. Волна окатила его и, злобно сипя и урча, отпрянула.
Кто-то подхватил Геннадия за руки и перетащил за борт.
— Пустите… я… я сам, — глотая ртом воздух, сказал Геннадий и вскочил на ноги.
Перед ним стоял запыхавшийся Агафонов.
От сильного толчка, когда лодка рванулась назад, освободившись от привязи, Люба и Юрий упали. Юрий так стукнулся подбородком о борт, что из глаз брызнули искры и он не сразу поднялся на ноги. А Люба вскочила сразу. Держась рукой за скамейку, она наклонилась над Ильей, тронула его за руку:
— Илюша!.. Илюша!
— По голове… цепью, — через силу проговорил тот, приподнимаясь с мокрой елани.
Илья попытался сесть на скамейку, но лодка накренилась на бок, и он опять упал.
— Юрий, за кормовик! — крикнула Люба. А лодку уже мотало из стороны в сторону все сильнее и сильнее. Волны ловчились захлестнуть ее и пустить ко дну.
«Поставить бы носом против ветра… тогда ничего, тогда не страшно бы!» — думал Юрий, изо всей силы налегая на кормовик.
Лодка разворачивалась с трудом. Точно сговорившись, волны норовили вырвать из рук Юрия весло, повернуть лодку поперек течения, чтобы потом в один миг расправиться с ней.
Вдруг корму захлестнула тяжелая хмельная волна, и лодка в ту же секунду полетела вниз, в черную клокочущую бездну. «Идем ко дну!» — пронеслось в голове у Юрия. Ежась от стекавших по спине ледяных струек, он все еще судорожным движением рук хватался за валек весла. Хотя теперь, казалось, не нужны были ни весло, ни лодка: вот-вот они очутятся на песчаном дне Волги.
Но произошло чудо: лодка не провалилась в кипящий котел, она уже летела вверх, дыбясь носом к нависшему над рекой непроглядному, дышавшему сыростью небу.
— Загребай вправо! — донесся до Юрия Любин голос.
И ему показалось, что он услышал, как скрипнули уключины и по воде забили весла.
Юрий снова навалился на кормовик и вдруг почувствовал, что лодка удивительно послушно повернулась и встала носом против ветра.
— Так держать! — закричала Люба. — Теперь наша взяла!
И тут только Юрий понял, что девушка уже сидела на веслах и что лишь с ее помощью удалось ему повернуть лодку.
Водяные валы то и дело преграждали путь лодке. Она взлетала на взмыленные гребни, какой-то миг висела над пропастью, потом, как с ледяной горки, катилась вниз.
На дне лодки зашевелился Илья.
— Лежи, Илья… одна я справлюсь! — с одышкой сказала Люба.
Кочегар оперся локтями о скамейку:
— Мне вроде лучше.
И он приподнялся, шагнул к девушке. Та потеснилась, и кочегар тяжело опустился рядом с ней, взялся за весло.
«Удачно отделался Илья, могло и хуже быть», — подумал Юрий, еле удерживая вырывавшийся из рук валек кормовика.
Юрию казалось, что они уже давно плывут по Волге и пора бы показаться плоту. Но когда он стал всматриваться вперед, то чуть различил слабые мигающие огоньки. Это горели фонари на сигнальных мачтах, стоявших на хвосте плота. Но как до них еще далеко!
Под ногами, на дне лодки, плескалась вода. Волны захлестывали борта, вода уже залила елани и все время прибывала. Ее надо бы отчерпать, но разве до этого было сейчас?
Думая о плоте, Юрий не заметил прыгавшего на волнах поплавка — пустой железной бочки, к которой была прикреплена правая нить троса.
— Поплавок с левого борта! — закричал вдруг Илья. — Держи вправо!
Юрий расслышал лишь два последних слова. Еще не понимая, что за беда грозит им, он резко потянул на себя кормовик.
Неожиданно что-то загрохотало, и лодка пронеслась мимо метавшейся на волнах бочки.
Приподнявшись с сиденья, Юрий огляделся. Кругом одни вздыбленные, вскосмаченные волны. И только вдали, на плоту, — слабые огоньки. Они вселяли надежду…
Вдруг Илья схватил багор и, став лицом к носу лодки, со всего размаху опустил его перед собой.
— Илья, что там такое? — закричал Юрий.
— Плот! Бери цепь и прыгай!
— Вставай, Люба! Добрались, — сказал Юрий девушке, все еще не выпускавшей из рук весла.
Люба молчала.
— Крепче завязывай, — пропуская мимо себя Юрия, сказал кочегар. Дышал он тяжело, всей грудью.
Юрий схватил цепь и прыгнул на челено. Всюду между бревнами плескалась вода.
— Готово! — немного погодя крикнул Юрий.
Илья помог Любе сойти на плот.
— А я… как на карусели каталась… Голова кружится, — тихо засмеялась девушка, опираясь на руку кочегара.
Илья тоже засмеялся:
— Меня когда цепью ударило, чуть сознание не потерял: А сейчас ничего. Только шишка на голове вздулась… Как, Юрий?
— Все в порядке! — ответил Юрий и посмотрел прямо перед собой.
О том, что существовал «Сокол», можно было догадаться лишь по редким огонькам, видневшимся впереди. Изредка кромешная тьма над мигающими огоньками швыряла вверх пригоршни золотых искринок.
«Даже трубы не видно, — подумал Юрий. — А что поделывает сейчас Геннадий?»
— Ну как, пошли? — спросил Илья и зашагал в сторону кормы.
Юрий и Люба последовали за ним. Казалось, они шли по острову, сотрясаемому толчками землетрясения. Челенья плота то кренились набок, то лезли вверх, то вдруг ускользали из-под ног. Со всех сторон плескалась вода.
— А от капитана нам не попадет, — вдруг спросил Юрий, — за то, что мы без Давыдова укатили?
— Ведь мы не нарочно без него уехали. Так вышло! — возразила Люба. — Надо только кого-то тут попросить, чтобы на судно сигнал дали о нашем приезде. А то… думаешь, там не тревожатся? — Девушка вздохнула. — Из-за этого шторма и концерт наш сорвался. А так готовились!
Идти по мокрым, колеблющимся бревнам Юрию показалось не менее трудным делом, чем плыть на лодке в шторм. Они шли вдоль правого борта, шли осторожно, ощупью, боясь провалиться между бревнами. Миновали сигнальную мачту с фонарем и тронулись дальше.
Илья вдруг поскользнулся и чуть не упал. Юрий вовремя схватил его за руку и потянул к себе.
— А тут… обрыв какой-то! — вскрикнул кочегар.
— Подожди, Илья, у меня фонарик!
Юрий нажал на кнопку, и молочно-золотистый лучик вдруг пробежал по темным, с разбухшей корой бревнам, скользнул по зеленоватой мутной воде, плескавшейся между челеньями, впился в густую и вязкую мглу и, точно ослабнув, погас.
Внезапно налетел тяжелый водяной вал и с ревом обрушился на плот. Что-то охнуло, затрещало… Люба схватила Юрия за руку и прижалась к нему плечом.
Медленно оседая, челенья погружались в шипящие потоки воды.
— Помогите! Помогите! — истошно завопил кто-то совсем рядом.
— Дай сюда! — Кочегар почти силой вырвал у Юрия фонарик и направил луч света прямо перед собой.
В нескольких шагах от Ильи, по следующему челену, бежала девушка и махала руками:
— Скорей, скорей!
— Юрий, за мной! — приказал Илья и, разбежавшись, прыгнул.
За ним водную прогалину перемахнули Юрий и Люба.
— Зинку волной накрыло, — сказала перепуганная девушка-сплавщица. — Вон на крайнем челене… Утопла, поди!
Илья распахнул пиджак и кинулся вперед.
Но Зина была жива и невредима. Замешкавшись, она не успела вовремя отбежать в сторону, и волна сшибла ее с ног, но она не растерялась и вцепилась руками за счал. И лишь волна схлынула, Зина поднялась и как ни в чем не бывало принялась отжимать подол прилипшего к ногам платья.
— Эх, парень, и накупалась! — со смехом сказала она подбежавшему Илье и, глянув в лицо кочегара, с удивлением протянула: — Думала, кто-то из наших ребят… Зачем тебя в такой штормище принесло сюда?
— Вам помогать. Да я не один. Там вон Юрий и Люба…
— Помогать? Ну-ну… Тогда давайте все сюда! Моя помощница удрала, а тут где-то из пучка бревна вышибает. Без всякого промедления крепить надо. Веревки, багор — все под руками.
Илья обернулся назад и закричал:
— Юрий, Люба!
Шагая по пролету, Геннадий столкнулся с механиком Александром Антонычем, которого он побаивался и сторонился. С начала шторма старый механик находился в машинном отделении. Он поднялся на палубу всего лишь на минутку: подышать свежим воздухом.
Поправив очки, съехавшие на кончик тонкого носа, старик задвигал густыми бровями и скрипуче сказал:
— Ба-ба! Это ты где же, поколение, душ принимал?
— А это меня так… чуть-чуть волной задело, — с виноватой улыбкой ответил Геннадий и покосился на свои ноги.
Синие рабочие штаны прилипли к икрам, и с них на палубу капала вода.
— Говоришь, «чуть-чуть»? А куда путь держишь?
— В каюту. Просился-просился у Миши еще постоять у вожжевых, а он и слушать не хочет!
— Пойдем-ка сначала ко мне. У котлов отогреешься обсохнешь и тогда уж на боковую, — проговорил Александр Антоныч и подтолкнул Геннадия к люку. — Полезай!
В машинном отделении, как показалось Геннадию, было удивительно тихо: здесь не завывал ветер, а бой колес и плеск воды за бортом сюда доносились приглушенно, как благодушная воркотня далекого грома.
У огромных белотелых котлов, точно впитавших в себя весь зной июньского солнца, стоял оголенный до пояса кочегар, то и дело поглядывая на стрелки манометров. А стрелки застыли на красных черточках и никуда не хотели двигаться.
— Тепло у нас? — спросил механик.
— У вас тепло и чисто… и вон как все блестит, — оглядываясь по сторонам, одобрительно сказал Геннадий.
Механик усмехнулся:
— Ишь ты, понравилось!
Он снял очки и, протирая платком стекла, поглядел на Геннадия, моргая подслеповатыми глазами.
— В нас, парень, большая сила. Вот, к примеру, надо капитану побыстрее пройти перекат, он нам звонит и говорит: «Прибавить!» — «Уважим, — отвечаем. — Раз требуется — пожалуйста!» И прибавляем ходу.
Вдруг Александр Антоныч почесал затылок и со словами: «Ах, старый пень!» — засуетился вокруг Геннадия.
— Снимай пиджак да у котлов погрейся. Вот так… пар костей не ломит… Ванюша! — окликнул он кочегара. — Согрей-ка для гостечка забористого чайку.
— Можно, — нараспев проговорил кочегар, обнажая в улыбке белые зубы.
Некоторое время Геннадий не спускал пристального взгляда с бушевавшего в топке пламени, но скоро заломило в глазах от нестерпимого жара, и он отвернулся, стал к котлу спиной.
Покручивая ус, к Геннадию снова подошел Александр Антоныч. Кожа на руке механика была местами пятнистая, словно он когда-то невзначай ошпарил руку кипятком.
«Раньше я почему-то не замечал, что у него рука обожжена… да они у него обе такие. И где же он так?» — подумал с сочувствием Геннадий.
— Согреваешься? — Александр Антоныч опустил руку в карман старой, с заплатами куртки. В кармане звякнули какие-то железки.
— Ага, — кивнул Геннадий и спросил, удивляясь, откуда у него взялась такая решимость: — А что у вас с руками?.. Болели?
— Так, пустяки, — отмахнулся механик. — В Отечественную войну наш «Сокол» боеприпасы подвозил Сталинградскому фронту…
— Вас ранило?
— Экий же ты… привязчивый! — рассердился старик. — Ничуть и не ранило, а просто… кирпичные арки в жаровых трубах перекладывал. А из котла пар только-только спустили. Жарища! Ну и обжег малость руки. Вот… и все тут!
Через полчаса Геннадий сидел на железном трехногом стуле, глотал обжигающий губы чай и жевал размоченную в кружке черствую булку.
«Мне здесь хорошо, а вот как там нашим приходится? — с тревогой спрашивал он себя. — А что, если лодка перевернулась?.. Что тогда с ними будет?»
Геннадий опустил на колени эмалированную кружку. Ему уже не хотелось ни есть, ни пить.
«Пойду наверх. С плота, наверное, уж просигналили о лодке», — подумал он и, попрощавшись с механиком и кочегаром, вылез на палубу.
Ватник Геннадий нес на руке: он не только высох, но был даже горячий, как после глаженья.
Шторм все не утихал. В пролете ветер катил по палубе скомканную газету, словно сухой стебель перекати-поля по степной дороге. Взъерошенный кот Кузьма сидел на баке с кипяченой водой и не спускал разгоревшихся глаз с шуршащего чудовища. Геннадий наподдал газетный ком ногой и пошел дальше. Вдруг перед его носом распахнулась дверь радиорубки, и на пороге показался Кнопочкин с чернильницей-непроливайкой в руках.
— Алеша, — бросился к радисту Геннадий, — скажи, с плота не сигналили… о лодке?
— Как же, только что! Живы, добрались до плота. — Кнопочкин улыбнулся. — Ты куда путь держишь?
— Да никуда, — ответил повеселевший Геннадий, глядя в осунувшееся лицо радиста. Теперь его широкие, выдающиеся скулы стали еще приметнее и совсем портили и без того некрасивое лицо Кнопочкина. — Меня Миша спать прогнал, а я не хочу…
— Сбегай в красный уголок и налей сюда вот чернил. А то мне от станции отойти нельзя. Вернешься, вместе будем дежурить.
— Я в момент! — обрадовался Геннадий и, бросив на пол радиорубки свой ватник, побежал в красный уголок, размахивая зажатой в кулаке чернильницей.
Все случилось в какой-то миг. Люба Тимченко работала вместе с другими девушками, поправляя багром бревна в челене, когда на плот обрушилась высокая гривастая волна. С визгом и смехом сплавщицы бросились в стороны, подталкивая и обгоняя друг друга. Тимченко тоже побежала. Она была уже вне опасности, когда вдруг оступилась и с разлета упала на бревна. Превозмогая острую боль, пронзившую все тело, Люба вгорячах вскочила, но в ту же минуту опять упала.
Юрий, бежавший позади Любы, остановился, приподнял девушку за плечи:
— Люба, что с тобой?
— Ой, нога… — тихо сказала Люба и прижала к губам ладонь.
— Девчата! — закричал Юрий — Сюда!
На самодельных носилках Любу отнесли в дом, в котором жили девушки, и положили на постель Веры Соболевой.
Верин топчан стоял неподалеку от окна. Но в доме было так темно, что оконный проем еле угадывался серовато-лиловым расплывчатым пятном. Тут так сильно пахло сосновой смолой, что с непривычки першило в горле.
— Вы теперь идите, — шепнула Вера Юрию и еще двум девушкам, помогавшим нести носилки. — Я пока сама с ней побуду.
Боясь наткнуться на топчаны, стоявшие у стен рядами, девушки ощупью тронулись к выходу. Юрий тоже побрел за ними. Но у самой двери он остановился, присел на чью-то постель, чтобы вылить из ботинок хлюпавшую воду и отжать носки.
— Так ничего? — спросила Вера, видимо прикрывая Любу одеялом, и, помолчав, добавила: — Нога очень болит?
— Не очень, — не сразу ответила Люба.
Девушки помолчали. Юрий уже снял с ноги ботинок, когда послышался Любин голос:
— Вот я и допрыгалась…
И Люба тотчас умолкла.
— Вера… — вдруг опять заговорила Люба, и в голосе ее послышалась отчаянная решимость. — Скажи, Вера, ты его… очень любишь? А?.. Ну, что ты молчишь?
— О ком это ты, Любочка? — испуганно прошептала Вера.
— Ты же знаешь, о ком я говорю!
Вера не ответила.
— Люби Мишу! Люби его! Он такой хороший… он такой… — Люба не договорила и заплакала.
Юрий сидел ни жив ни мертв. Он невольно подслушал чужой разговор и теперь не знал, что ему делать.
Сильный порыв ветра вдруг с грохотом распахнул дверь и вихрем закружил по избе, срывая с постелей одеяла. Не помня себя, Юрий выбежал из дома и бросился на вышку.
На вышке спиной к Юрию стояли Илья и Женя.
Совсем неожиданно выкатилась из-за облаков луна, и все вокруг неярко засверкало, точно с неба просыпалась серебристая пыль.
Начинался Бектяжский перекат. Юрий глянул на Волгу и едва не вскрикнул. Штормовой ветер развернул огромный плот, и он встал поперек реки. Корма приближалась к правому, холмистому берегу. У этих холмов были белесые, как бы ободранные бока.
На хвосте плота стояли девушки и хором кричали, будто их могли услышать на «Соколе»:
— Эй, заде-е-нет! Заде-е-нет!
— Что-то теперь будет? — сказала Женя, придерживая руками полосатый шарф, каким-то чудом державшийся у нее на голове, и зябко повела плечами.
— Видишь, как «Сокол» встал? Носом к берегу, — заговорил Илья и прикрыл девочку от ветра полой своего пиджака. — Плот хочет выравнивать.
«Сокол» и на самом деле шел полным ходом к берегу. А что, если стальные тросы не выдержат такую нагрузку? Вдруг они лопнут и пароход, подгоняемый волнами, выскочит на берег? Об этом, вероятно, думали не только стоявшие на вышке, а все, кто находился на плоту.
Но тросы выдержали, «Сокол» вовремя выровнял плот. Корма плота прошла от берега так близко, что Юрий успел разглядеть протоптанную в осыпях щебня дорожку, прижимавшуюся к меловому отвесному выступу горы.
Когда миновали перекат, Илья оглянулся и увидел Юрия.
— Ты… когда поднялся? — удивленно проговорил кочегар.
Женя тоже обернулась:
— Еще бы немножко — и корма… Я так… так переполошилась…
— А знаете, что нас спасло? — перебивая Женю, спросил Юрий. — Знаете, почему «Сокол» успел-таки оттащить корму от яра?
— А что? — Женя перевела свой вопрошающий взгляд с Юрия на Илью. — Что же такое?
— Новый короткий трос? — сказал Илья.
— Именно он! — кивнул Юрий. — Если бы не предложение Агафонова, сидеть бы нам на яру!
Женя посмотрела, все еще не без опаски, в сторону горы, о которую чуть не стукнулась корма, потом перевела взгляд на луну, с неудержимой, устрашающей быстротой катившуюся по мглистой промоине меж облаков.
— Вот несется… голова даже кружится, — вздохнула она, опуская взгляд. Вдруг она обратилась к Юрию: — А что там с Любой? Когда я увидела носилки, я прямо чуть не обмерла. Если бы не Илья, не знаю, что со мной и было бы! Это он меня сюда затащил. — Женя снова посмотрела на Юрия. — Ты что же молчишь? Или ей совсем худо?
— До свадьбы все заживет! — успокоил Женю Илья. — Люба у нас боевая. Она еще в пляс пустится, когда поправится.
— Она… ничего, лежит, — с трудом сказал Юрий.
— Но ее надо везти в больницу, — сказала Женя. — Ей надо гипс наложить на ногу. Когда у нас зимой одна девочка сломала себе ногу…
Илья не дал Жене договорить:
— А может, она только зашибла ногу? Лишь бы непогода к рассвету утихомирилась. На рассвете Девичье будем проходить, районное село, тогда в два счета переправим Любу на берег… Для Любы все сделаем, будь спокойна! — И кочегар, улыбаясь, потянул к себе конец шарфа, свисавшего Жене на плечо.
Шарф соскользнул с ее головы, но она не рассердилась, как того хотелось Юрию, наоборот — она весело засмеялась.
Юрий отвернулся, шагнул к лесенке.
— Юра, куда ты? — спросила Женя. — Юра, подожди!
Но он не отозвался. Вскочив верхом на затрещавшие перила, он стремглав скатился вниз и пошел прочь от вышки, куда глаза глядят.
«А я еще хотел адрес у нее спросить, чтобы переписываться, — с обидой думал Юрий, — а она… Ну и пусть! Пусть она… с Ильей переписывается!»
Вдруг кто-то тронул Юрия за руку. Он повернулся назад и столкнулся лицом к лицу с запыхавшейся Женей.
— Я еле догнала тебя! — с радостным смехом сказала девочка, поймав его руку.
Юрия точно качнуло.
— Женя! — одними губами произнес он и бережно сжал в своих руках ее холодную руку. — Я тебе сейчас на нее подышу.
Они стояли у одного из нежилых домов, в тени, но Юрий отчетливо видел лицо Жени с широко открывшимися большими глазами. Глаза были с такими яркими повлажневшими белками, что они, казалось, даже в темноте сверкали нежной белизной.
— Ты есть не хочешь? — нарушая молчание, прошептала Женя и достала откуда-то два больших круглых пряника. — Это я у Веры из чемодана взяла… Она только к чаю дает пряники, а я их так люблю грызть. На, ешь!
И Женя положила на ладонь Юрию пахнущий патокой пряник. Пряник был жесткий, как железо, но Юрию подумалось, что он никогда еще не ел ничего более сладкого.
— Вкусно? — спросила Женя и вдруг схватилась рукой за шею: — Ой, а я шарф на вышке обронила!
— Давай, я тебя до вышки донесу, — предложил Юрий. — Думаешь, не донесу?
— А зачем? Я и сама дойду. Я еще вот как умею! — Женя сорвалась с места и понеслась, перепрыгивая через бревна, громко и весело хохоча.
А Юрии стоял и смотрел ей вслед, не в силах сделать шага. И хотя с прежней силой завывал, посвистывая, ветер и между бревнами плескалась шипучая вода, ему почему-то было так хорошо, что не хотелось больше ни говорить, ни двигаться.