Все утро Геннадий чистил деревянные ручки штурвального колеса. Вчера во время большой приборки про них совсем забыли. За неделю ручки загрязнились, засалились. А когда они грязные, рука штурмана или рулевого может соскользнуть, и произойдет ненужный поворот руля.
Геннадий чистил «колышки» — так он называл ручки — мягкой шкуркой. Из грязно-коричневых они постепенно делались светло-желтыми. Не скользили уже и пальцы, когда брались за «колышки». Работа была легкой и приятной: стоишь рядом со штурманом, будто сам управляешь судном.
А нынче и Давыдов оказался на редкость разговорчивым. А так от него и слова не скоро добьешься. По мнению Геннадия, Давыдов был скучным человеком. Другие играли в шахматы, на бильярде, занимались в кружке самодеятельности, а Давыдов ничем не увлекался. Он и смеялся редко. «Но если судить справедливо, — думал Геннадий, — второй штурман имел и свои положительные качества: он был аккуратным, точно знающим свои обязанности человеком».
На «Сокол» Давыдов поступил летом прошлого года. Но здесь он так ни с кем и не сблизился. И звали его все просто по фамилии: Давыдов. «Ты, Давыдов, подготовь лекцию о международном положении», — говорил штурману Агафонов. «Эй, Давыдов, — окликал штурмана капитан, — у меня к тебе просьба».
За глаза же молодые ребята прозвали Давыдова «знаменателем бесконечности». В минуты хорошего настроения второй штурман любил говорить красиво и загадочно: «Ну-ка скажите, что значит числитель жизни по сравнению со знаменателем бесконечности?»
Сегодня в рубку с утра заявился Кузьма — полосатый сибирский кот с хитрющими зелеными глазами, похожий на тигренка. Он везде был желанным гостем.
Кузьма был особенный кот: он совсем не боялся воды. Во время приборки он безбоязненно ходил по мокрой палубе, трубой задрав кверху пушистый хвост. В жаркие дни Люба Тимченко мыла Кузьму в тазу, чесала его гребенкой, и он, зажмурив от удовольствия глаза, сладко мурлыкал.
Неслышно ступая мохнатыми лапами по полу, Кузьма первым делом по-хозяйски заглянул во все углы рубки. Но, не найдя там ничего интересного, Кузьма подошел к Геннадию, колесом изогнул спину и потерся о его ногу.
Геннадию было некогда — он даже не взглянул на кота, и тот, обиженный холодным приемом, прыгнул на подоконник. Усевшись напротив Давыдова и ни на кого не глядя, Кузьма принялся умываться.
— Ну что, хвостатый продукт природы, — заигрывая с котом, спросил штурман, — кормила тебя нынче хозяйка иль ей не до тебя?
Кузьма и ухом не повел.
— Быстро голову теряет, — продолжал загадочно Давыдов, — не очень-то самолюбива!
«Это он про Любу так. Но в чем же она провинилась?» — подумал Геннадий, и ему стало обидно за девушку. Люба была добрая. Она частенько подливала в миску Геннадия лишний половник супа или борща.
— А Люба… она ничего… она хорошая! — сказал, запинаясь, Геннадий.
Щуря красивые цыганские глаза, Давыдов снисходительно улыбнулся:
— А кто говорит, что плохая? Девица… ничего. Недурна собой… Не так ли, Кузьма?
Штурман протянул руку, намереваясь потрепать кота, но тот неожиданно ощетинился, замахнулся лапой.
— Пошел вон, дурак! — закричал Давыдов.
Добежав до конца подоконника, Кузьма прыгнул на столик с лоцманской картой и как ни в чем не бывало стал укладываться спать, распустив свой длинный хвост. Хвост пересек Волгу, голубой змейкой протянувшуюся через весь лист карты из угла в угол, но Кузьму это обстоятельство нисколько не тревожило.
Штурман уже больше не возобновлял разговора о Любе, весь отдавшись управлению судном, и Геннадий рад был этому.
Заканчивая протирать последний «колышек», Геннадий посмотрел в заднее окно рубки и смял в кулаке шкурку.
За плотом простиралась песчаная коса. Она тянулась вдоль левого берега, острым клином, точно предательская сабля, врезаясь в русло Волги, делавшей в этом месте пологую излучину. «Сокол» полчаса назад миновал небезопасное место, где водителю судна не положено зевать, а сейчас с косой поравнялся большой пассажирский пароход, выпуская из трубы клубы черного дыма. Пароход был весь на виду, за косой скрывались лишь колеса. И казалось, пыхтя и отдуваясь, он взбирался на ослепительно белые пески, решившись на непростительно дерзкую выходку: не огибать косу, а пересечь ее напрямик, чтобы как можно быстрее догнать плотокараван.
— Борис Наумыч, гляньте-ка, — прошептал Геннадий. — Ну прямо как по суше катит!
Не выпуская из рук штурвала, Давыдов оглянулся, лениво обронил:
— Просто обман зрения.
Геннадию стало как-то не по себе. Он с недоумением перевел взгляд на штурмана и, все еще чего-то не понимая, медленно отвернулся.
Немного погодя, заслышав гудки обгоняющего судна, Давыдов сказал:
— Иди махни ему с правого борта.
И полез в карман за папиросой.
— Совсем другая жизнь, скажу тебе, на этих больших, не то что на нашей посудине, — штурман вздохнул. — Совсем другая, — немного помолчав, раздумчиво повторил он. Вдруг, что-то, видимо, вспомнив, он ухмыльнулся, разглаживая усики и косясь на трап. Вахта Давыдова подходила к концу, и вот-вот на мостик должен был подняться капитан, которому из-за болезни первого штурмана приходилось нести и его вахту. — Там, черт возьми, весело!
Наконец пассажирский пароход, шумливый и пестрый-пестрый от нарядной публики, столпившейся на верхней палубе у борта, поравнялся с «Соколом». Это был «Яков Воробьев», камич. Отличить камский пароход от волжского можно было по флагу: на камских судах флаги двухцветные — сине-красные.
Секунду-другую «Яков Воробьев» шел рядом с «Соколом», как равный с равным, а потом стал обгонять его. Пассажиры что-то кричали, махали руками сокольцам. Геннадий не удержался и, выскочив из рубки, тоже замахал фуражкой. Повернувшись назад, он чуть не налетел на рулевого Агафонова, неистово махавшего свернутым в трубку листом бумаги вслед удалявшемуся пароходу.
— Дружок на «Воробьеве» служит, — сказал Агафонов Геннадию и улыбнулся: — Во-он на корме стоит.
— Объявление о завтрашнем концерте? — спросил Геннадий, прикасаясь рукой к жесткому листу бумаги.
— Не угадал. — Агафонов вошел в рубку и направился прямо к столику, — Вставай, Кузьма, хватит спать!
Но Кузьма и не думал вставать. Он лишь лениво глянул на рулевого и тотчас прикрылся лапой: его ослепило солнце.
— Экий лежебока! — Агафонов отнес лоцманскую карту вместе с котом на скамейку и неторопливо развернул на столе свой шуршащий свиток.
— Что это у тебя? — спросил Давыдов.
— Да вот… хочу посоветоваться, — как можно небрежнее обронил Агафонов и умолк.
Склонившись над столиком, он прикалывал углы бумаги кнопками. Кнопки все что-то ломались: не то они оказались плохими, не то рулевой слишком сильно вдавливал их в крышку стола. Наконец он разогнул спину и повернулся к Давыдову.
— Скажи, Давыдов, ты не ломал себе голову над тем, чтобы придумать такое… ну, приспособление, что ли, такое, которое облегчило бы сплав большегрузных плотов?
Тонкие губы штурмана тронула улыбка.
— Особенно в местах с сильным свалом воды нам сейчас туго приходится. Еле успеваем вовремя оттаскивать концы плота от яра, — продолжал Агафонов, не глядя на Давыдова. — Я и стал задумываться: а что, если нам укоротить трос, за который мы ведем плот… ну, хотя бы на одну треть? Не легче ли тогда будет управлять плотом? Как ты думаешь?
— Так, так… А это что за грамота на столе?
— Схема… В жизни все это, конечно, сложнее…
— Постой-ка за штурвалом.
Агафонов встал к штурвальному колесу, а Давыдов подошел к столику. Геннадий последовал за ним.
«Это Любина работа, — подумал Геннадий. — Она в красном уголке чертила».
На листе бумаги черными жирными линиями была нарисована Волга — участок пути Зольное — Ундоры. На схеме были начерчены и острова, и песчаные мели, и перевалы, и свальные яры, и обстановочные знаки — все как есть в действительности. А по фарватеру шел «плотокараван»: «буксирный пароход», сделанный из листочка отрывного календаря, и прикрепленный к нему нитками «плот» — дощечка от разломанной спичечной коробки. Такой же «плотокараван» находился в запасе — на углу листа.
— У одного из твоих «судов» трос короче? — спросил Давыдов. — Так, так… Решил новаторством заняться? Интересно. — Штурман поглядел на трап. — Как будто еще никто не осмеливался укорачивать трос? Его длина всегда равнялась ширине плота…
— Возможно, и никто. — Агафонов упрямо наклонил голову. — Но ведь никто до нас и не водил такие плоты!
На мостик упругим шагом поднялся Глушков. На секунду он задержался в дверях рубки, окидывая всех сосредоточенным взглядом, потом подошел к скамейке, сел.
В рубке воцарилось неловкое молчание. Но вот Давыдов как-то боком отодвинулся от столика и сказал:
— Не хотите ли взглянуть, Сергей Васильич? Агафонов сейчас принес.
Капитан молча приблизился, наклонился над схемой. Давыдова, начавшего было давать объяснения, он жестом попросил замолчать. Агафонов закурил самокрутку, но тотчас смял ее в кулаке.
Глядя на Агафонова, Геннадий подумал: «Смотри, как волнуется, даже губу закусил. А не разнесет ли его капитан?» Но, к удивлению Геннадия, Глушков не «разнес» Агафонова. Он снял фуражку, поворошил начинающие седеть волосы и с расстановкой произнес:
— Да-a, есть над чем поразмыслить…
— Конечно, Сергей Васильич, подумать тут есть над чем! — тотчас согласился стоявший за спиной капитана Давыдов.
— Вот как решим, Михаил: завтра на производственном совещании обсудим твое предложение. А схему свою оставь пока здесь: пусть и другие познакомятся. — Глушков осторожно расправил пальцами помятый угол схемы и, помолчав, добавил, обращаясь к штурману: — Иди, Давыдов, ты свободен.
Юрий не сразу заметил, как из пролета на корму вышли Вера Соболева и Агафонов. Вера шла первой. Она смущенно и радостно улыбалась, а чуть позади нее вышагивал рулевой, и выражение лица у него было такое, будто он что-то потерял.
— Нет, нет, и не проси, Миша. Я петь не стану. — Вера потупилась. — Это Зинаида все выдумала, будто я хорошо пою… Ты лучше свою Любу попроси. Она, сказывают…
Вера замолчала и отвернулась.
Агафонов взял девушку за руку так осторожно и бережно, точно это была не рука, а хрупкий сосуд, и, слегка наклонившись к ее оттопыренному, как у Жени, уху, розово горевшему на солнце, сказал, по мнению Юрия, совсем униженно:
— Ну, Вера, ну нельзя же так! Или ты хочешь, чтобы с треском провалился концерт? И при чем тут Люба?
Вера чуть покраснела и высвободила руку. Михаил снова отступил назад, и так они шли прямо на Юрия, совсем не замечая его, словно вдруг ослепли.
Юрий не успел убрать с дороги весло, и девушка с равнодушным видом перешагнула через него и пошла дальше. За ней с таким же равнодушным видом через весло шагнул и Агафонов. Юрий смотрел на них и не верил своим глазам. Вере Юрий еще прощал такое равнодушие — она девушка, ее, наверное, больше интересуют тряпки, — но Михаил! Как он мог пройти мимо, ни словом не обмолвившись о весле, которое он, Юрий, делал с такой любовью? Разве это не Михаил еще сегодня утром сомневался, справится ли Юрий с порученной работой?
А Соболева и Агафонов, обогнув корму, прошли мимо камбуза с настежь распахнутой дверью и скрылись в следующем пролете.
«Прямо-таки все помешались на этом вечере самодеятельности! — обиженно подумал Юрий, пригоршнями бросая в ведро еловые стружки. — А эта Соболева… ничем не лучше Женьки. Артистку из себя корчит! А я бы на месте Михаила все равно не стал бы ее упрашивать. Хочет — пусть поет, не хочет — как хочет».
Он примял большим смуглым кулаком стружки, вылезавшие из ведра, взял его за дужку и пошел в камбуз.
«Завтра покрашу весло, — грешил Юрий. — Сегодня никакой охоты нет».
Вот и судовая кухня. У раскаленной плиты с булькающими кастрюльками и шипящими сковородками стояла Люба Тимченко.
— Принимай, хозяйка, стружки на растопку! — сказал Юрий, заглядывая в дверь.
Но Люба не оглянулась. Она прижимала к губам скомканный носовой платочек, словно боялась разрыдаться, и молчала.
— Люба, что случилось? — Юрий прямо с ведром вошел в камбуз. — Ты не захворала?
Девушка затрясла головой, всхлипнула:
— Борщ… борщ я пересолила…
Юрий выронил из рук ведерко, и оно со звоном грохнулось о железный пол. Тугие колечки стружек вприпрыжку покатились в разные стороны.
Люба вздрогнула, глянула на Юрия большими, полными слез глазами и вдруг улыбнулась:
— Экий же ты неуклюжий!.. Иди, иди! Я сама соберу.
Выпроводив Юрия из камбуза, она захлопнула дверь.
Юрий посмотрел вправо, и глаза его вдруг так и просияли. У двери в машинное отделение одиноко стояла Женя и нервно перебирала пальцами поясок нового платья, в которое она принарядилась, отправляясь с сестрой на «Сокол».
«Женя, ты чего тут стоишь?» — чуть не сорвалось у Юрия с губ. Но он тотчас отвернулся и торопливо — через силу — зашагал прочь.
Придя на корму, он опустился на чугунный кнехт у самого борта. Он долго сидел не шелохнувшись, уставившись на сверкавшую внизу воду, и щеки его все еще горели жарким румянцем…
Показались Балымерские острова. К небу тянулись острыми верхушками осины, чувствовавшие себя здесь полноправными хозяйками. Много было на островах и прямоствольных тополей, старавшихся выставить себя напоказ. Кое-где мелькали березки, нарядные, кокетливые. А вся опушка заросла непролазным вербовником.
Геннадий глядел на Балымерские острова и думал: вот бы где побродить денек-другой! Казалось, ничего не должно было беспокоить капитана при виде этих островов, радующих глаз своими девственными зарослями, но почему-то Глушков, весь как-то подобравшись, начал тревожными гудками вызывать бакенщика. Бакенщик приплыл на широкогрудой, устойчивой лодке «Сазан», чем-то и в самом деле напоминавшей здоровяка сазана.
Они встретились как старые знакомые. Бакенщик, поздравив капитана с большим рейсом, угостил его каким-то особенным, собственной посадки, табаком-самосадом, и они оба, прежде чем начать деловой разговор, выкурили по самокрутке.
Геннадий внимательно разглядывал этого худощавого, сутуловатого человека. На лацкане его пообносившегося пиджака была прикреплена орденская ленточка.
«За что его орденом Трудового Красного Знамени наградили? — думал Геннадий, вертясь вокруг бакенщика. — Неужели за фонари, которые он зажигает и гасит?»
Докурив самокрутку, капитан обратился к бакенщику с таким вопросом:
— Скажите, Николай Иваныч, сколько воды на Средне-Балымерском за красным бакеном?
— Два с половиной метра.
— Надо убрать бакен, а то плотом сшибем. Судовой ход в том месте узок.
— А у меня Григорий туда отправился. Снимет.
— А на Нижнем перекате сколько водицы?
— Совсем сухо, Сергей Васильич.
— А поточнее?
— Один девяносто. Никак не больше.
Капитан, встретивший бакенщика радушной улыбкой, теперь уже не улыбался. Он взял с полки бинокль и внимательно смотрел на медленно приближавшиеся острова.
Фарватер — полоса водного пути, по которому идут суда, — проходил между островами. Здесь-то, видимо, и начинались опасные для судоходства Средне-Балымерский и Нижне-Балымерский перекаты. Особенно их побаивались суда-плотоводы. Плот надо было провести по узкому, извилистому ходу, огороженному красными и белыми бакенами. Вода в этом месте то устремляется в проран — промоину горного острова, — и «голову» плота, того и гляди, могло затащить на осередок — подводную песчаную отмель, начинающуюся за островом, то она вдруг вся скатывалась в левобережный Сергиевский яр, и тогда уж надо было остерегаться лугового берега и оттаскивать плот подальше, на середину.
Стоявший у штурвала Агафонов, так же как и Глушков, напряженно смотрел прямо перед собой на праздничную, в неистовом блеске Волгу, на светлую веселую зелень островов и время от времени слегка повертывал штурвал то вправо, то влево.
Уловив нужный момент для взятия курса на Средне-Балымерский перекат, Глушков повернулся к открытому окну рубки и проговорил:
— Бери левее, Михаил.
Замелькали ручки штурвального колеса, и «Сокол» начал медленно поворачиваться к луговому Балымерскому острову, окаймленному песчаной отмелью.
А на плот, размахивая флажком, капитан передал распоряжение, чтобы опустили средний лот.
— Это вы чего там наколдовали? — пошутил бакенщик, сутулясь.
— Сейчас средний лот опустят, — сказал Глушков, передавая Геннадию флажок. — Плот выровняется и пойдет прямо. Ни влево, ни вправо не будет раската. Вот и все колдовство!.. Из пароходства обещали нам к этому рейсу радиотелефон доставить для связи с плотовой командой, да так и не привезли. — Капитан чуть усмехнулся. — Не зря говорят: «Обещанного три года жди!»
— Мудреное это дело — плоты водить, — посочувствовал Николай Иваныч. — Пока ведешь его до места, сколько, чай, горюшка-то всякого хлебнешь! Это у меня вот не работа, а масленица: зажег под вечер фонари да и отдыхай себе до утра…
— Знаем, какая масленица! — перебил его Глушков. — Самое кляузное место эти ваши перекаты. Ни днем ни ночью от них покоя нет.
Бакенщик напоследок снова угостил самосадом Глушкова, сам скрутил козью ножку и стал прощаться:
— Бывайте здоровы! И чтоб с полной удачей на стройку прибыть. — Он оглянулся на плот и добавил, покачивая головой: — Экую махину зацепили! Всей Волге на диво!
Когда бакенщик спустился на нижнюю палубу, Геннадий бросился за ним.
— Постойте минуточку, — заговорил он впопыхах, робко тронув за локоть бакенщика, уже собиравшегося перелезать через поручни.
Тот остановился.
Геннадий оглянулся направо, налево и, волнуясь, спросил как можно вежливее:
— Скажите, пожалуйста, вам много пострадавших пришлось спасти?.. Ну, от разных аварий во время штормов.
— Тоже ведь выдумал — аварии! Да у меня, если хочешь знать, ни одного такого случая не было.
— А я думал… думал, вы орден за это самое… за свою работу получили.
— Ты угадал: за работу получил. Я, парень, почитай, чуть ли не с первых дней Советской власти в бакенщиках хожу. Как вернулся с гражданской, так и осел тут, на этих перекатах. За то самое, что ни одной аварии не случилось на участке по моей вине, правительство и награду мне дало. А ты как думал? За аварии мне орден-то дали?
И Николай Иваныч добродушно засмеялся, наклонился и обнял Геннадия за плечи жилистыми руками.
— А поедем-ка ко мне в гости на недельку? — сказал он. — И уж чем я тебя только не угощу: и медком прошлогодним сотовым, и пирогами со всячинкой, и ушицей стерляжьей. С Григорием рыбачить махнете на острова, в ночное закатитесь с колхозными ребятами. И купаться будешь вдоволь… У нас тут пески такие — ни на одном курорте эдаких не сыщешь! Поехали? А как ваши будут обратно вертаться, я подвезу тебя на судно. Ну как, по рукам?
— Что вы! Мне сейчас никак нельзя, — несмело проговорил Геннадий, освобождаясь из объятий Николая Иваныча.
Усевшись в лодку, бакенщик сдернул с лысеющей головы фуражку, помахал ею и взялся за весла. Он выгребал навстречу другой лодке — лодке сына, такой же приземистой, широкогрудой. Над этой лодкой возвышалась красная пирамида бакена с громоздкой, тяжелой крестовиной. Теперь Геннадию стало понятно, для чего бакенщики делали такие устойчивые лодки. Вероятно, им частенько приходится вваливать в одну лодку даже по два бакена. И это случается не всегда в тихую погоду.
Во второй лодке сидел белоголовый паренек с загорелым дочерна на солнцепеке лицом. Это и был Григорий, младший сын Николая Иваныча. С кормы, из-за бакена, выглядывала другая такая же обгорелая рожица, вероятно, дружка Григория. Оба паренька глядели на пароход во все глаза, не мигая. Казалось, их сияющие взгляды говорили: «Эх, и завидуем мы вам!»
Прислонившись спиной к передней стенке рубки, Юрий смотрел вперед на красные и белые бакены, двумя цепочками пересекающие Волгу от правого берега к левому. Неподалеку от него сидел на скамье Геннадий и тоже не спускал глаз с бакенов.
Теперь фарватер резко уклонялся к луговому берегу, по направлению к Сергиевскому яру, в который устремлялось быстрое течение. Требовалось провести плот так, чтобы его корма не раскатилась и сильный свал воды не затащил ее в яр — бурлящую котловину с пунцовевшим вдали, круто обрывающимся берегом. Пароходу надо было все время идти вдоль красных бакенов. Лишь тогда плот мог пройти параллельно яру, и раскат его уменьшился бы.
На виске у Юрия рядом с набухшей синеющей жилкой сидел шальной комар, не боявшийся даже жары, и жалил, жалил нестерпимо. Но Юрий ничего не чувствовал. Он с затаенным волнением думал о том, сумеет ли капитан провести огромный плот через Нижне-Балымерский перекат.
Глушков зорко следил за курсом «Сокола», наблюдал в бинокль за плотом. Изредка он отдавал Агафонову короткие приказания:
— Право руля… Так держать!
По-прежнему немилосердно палило солнце. В синем кителе, застегнутом на все пуговицы, капитану будто бы не было жарко. Он все время находился в движении. Он то стоял на левом мостике, поглядывая на чешуйчатую рябь, клином протянувшуюся по поверхности реки от Малого Балымерского острова чуть ли не до парохода, и думая о том, насколько еще можно приблизиться к этой предательски красиво серебрившейся ряби, то крупным шагом направлялся на правый мостик и устремлял свой настороженный взгляд на корму плота.
«Точно ли я все рассчитал? — говорил этот взгляд. — Вовремя ли взял курс на красные бакены?»
Еще раз взглянув на огромный плот, занявший весь судовой ход, капитан снова возвращался к левому борту.
Вдруг он остановился напротив Юрия:
— Видишь, Панин, должны жаться к красным бакенам. А правильно ли это? Не подстерегает ли нас тут другая опасность?
— Близко тоже нельзя, — рассудительно сказал Юрий и прихлопнул на виске комара. — «Сокол» сам может сесть на мель.
— Верно. Тогда, спрашивается, как избежать этого?
Юрий снова подумал:
— Надо применить наметывание — измерение глубины проходимого участка.
— Тоже верно. — Капитан перевёл взгляд на Геннадия, сидевшего на скамье. — Ну-ка, Жучков, беги вниз и возьми наметку с правого борта.
— Есть, Сергей Васильич!
Низко на лоб надвинув фуражку и ни разу не взглянув на Юрия, Геннадий побежал к трапу.
Подойдя к поручням, Юрий заглянул на нижнюю палубу.
«Только бы не упустил наметку, — подумал Юрий, на минуту забывая о ссоре с товарищем. — А то… просмеют парня на все судно».
Геннадий уже взял длинный тонкий шест с черными и белыми полосками — делениями — и стал заносить его концом вперед.
«Так, — с одобрением кивнул Юрий. — Теперь опускай вертикально… Молодчина!»
Опуская шест в воду, Геннадий перегнулся через борт.
«Смотри, дуралей, не кувыркнись вниз головой», — мысленно предупредил его Юрий.
— Не маячит[2]! — протяжно прокричал Геннадий, вынимая из воды гнувшийся шест-наметку. От натуги и усердия он даже покраснел.
При следующем измерении наметка тоже не достала дна. Стоя на мостике, Глушков оглянулся назад, в сторону рубки. Он ничего не сказал, но Агафонов, без слов поняв капитана, повернул штурвал. «Сокол» слегка подался вправо.
Минут через пять Геннадий прокричал новое показание:
— Под табак!
Юрий улыбнулся, вспомнив происхождение этого термина.
Когда-то в старину купеческие баржи по Волге водили бурлаки. Каторжным был этот труд. Потащи-ка изо дня в день навстречу течению тяжелую посудину! А идти приходилось не по ровному месту: где по песку, где по камням, а где и по воде, чтобы мель обойти. Чтобы не замочить кисеты с табаком, бурлаки на веревочке на шею их вешали. Когда вода доходила переднему бурлаку до кисета, он кричал на баржу: «Под табак!» И на барже правили ближе к берегу. С тех самых времен и говорят так.
Теперь, когда матрос кричит «под табак», это значит, что наметка хотя дно и достает, но все ее деления находятся под водой.
— Шесть с половиной! — донеслось снизу.
Когда наметка показала пять с половиной футов, капитан махнул рулевому рукой, и пароход стал отходить от мелководья.
Но вот мель кончилась — прошли последний красный бакен, и с капитанского мостика последовала команда прекратить наметку.
Теперь внимание всех было приковано к плоту. Он постепенно сваливался в Сергиевский яр.
Юрий сбегал в кубрик за биноклем, навел его на плот. Отчетливо была видна корма с домами, медленно приближавшаяся к обрывистому глинистому берегу, возле которого кипела, словно в адском котле, вода.
— Алеша, гляди! — шепотком заговорил Геннадий, обращаясь к радисту Кнопочкину. — Сейчас… сейчас наскочит…
— Помолчи! — поморщился радист, по забывчивости жуя мундштук давно потухшей папиросы.
А корма все ближе и ближе подкатывалась к отвесной осклизлой стене, как бы ременным ямщицким кнутищем исхлестанной рубцами трещин. Из трещин сочились ручейки, вероятно, ледяной подземной воды.
Еще миг — и плот с разлета грохнется о твердый, словно кремень, яр, и тогда…
Юрию страшно было подумать, что произойдет тогда с этой огромной массой рябившего в глазах леса, протянувшейся сейчас широкой и длинной лентой наискосок Волги.
На берегу, над страшным бездонным обрывищем, стояли девушки в ярких сарафанах и кофтах и что-то голосисто кричали, размахивая белыми косынками. В стороне от девушек под курчавым вязом лежал в телеге на свежескошенной траве парень, равнодушный ко всему на свете, и пиликал на гармошке, еле-еле растягивая мехи. В бинокль были видны и потрепанные мехи с лазоревыми цветочками, и ноги парня в пропыленных сапогах, свисавшие с телеги, и чекушка на заднем колесе, выпачканная густой черной мазью.
«И как он может спокойно лежать?» — с ожесточением комкая между пальцами ремешок, мельком подумал Юрий про парня и тотчас забыл о нем, снова направляя бинокль на корму плота.
Кнопочкин потянул из рук Юрия бинокль.
— Я на минуту, — пообещал он и жадно приник к окулярам.
Юрий заслонился от солнца рукой. Но едва он глянул на плот, как в ту же секунду зажмурился, чувствуя что еще миг — и произойдет несчастье: корма налетит на берег Но внезапно Юрия оглушил радостный крик.
— Не задела, не задела!
Это кричал Генка.
— Потише ты, чирок-свистунок! — сказал Кнопочкин и улыбнулся — широко, во все свое некрасивое лицо. — Разминулись с яром!
Юрий открыл глаза.
Плот уже не приближался к страшному яру, нет, он постепенно удалялся от него, и бурлящая полоса воды все расширялась и расширялась между берегом и кормой.
— Ну и ну… Даже при точно рассчитанном курсе и то чуть не столкнулись с яром, — говорил Кнопочкин, возвращая Юрию бинокль. — А вот, если укоротить трос, как предлагает Михаил… тогда, пожалуй, такой опасности не будет.
С мостика сошел капитан. Он только что распахнул китель, и под ним виднелась оранжевая, совсем влажная майка. Глушков обмахивал грудь и голову фуражкой. Обильный пот струйками стекал по его вискам и шее.
— Ну как есть после бани! — сказал он смущенно. — Пока проходили перекаты, и жары будто не чувствовал, а сейчас — поди ж ты… — И, глянув на радиста, добавил. — Значит, ты за укороченный трос? — Он достал платок и усердно принялся вытирать лицо, шею, затылок.
— По-моему, Сергей Васильич, Михаил дельный дает совет, — проговорил, чуть помешкав, Кнопочкин. — Надо бы проверить его предложение.
Геннадий и Юрий с тревогой глядели на капитана: что он скажет?
Но Глушков промолчал.
«Неужели Сергей Васильич против? — подумал Юрий. Посидев полчаса над схемой Агафонова, он стал горячим сторонником укороченного троса. — Эх скорее бы наступил завтрашний день!.. Что-то решат на производственном совещании!»
Геннадий не знал, чем ему заняться. Взял в руки свой дневник, чтобы записать события вчерашнего дня, но тотчас отложил его; принялся было читать «Девяносто третий год» Гюго, но, не одолев и страницы, захлопнул книгу. Все было не по душе. Ему будто чего-то не хватало. Но чего? Этого он и сам не знал.
Давила Геннадия и тоскливая тишина кубрика, казавшегося каким-то подземельем, давила так, что ему все труднее и труднее становилось дышать. Особенно невыносимо стало одиночество после того, как сюда на минутку забегал Юрий.
«И зачем я сижу тут как прикованный? — спросил вдруг он себя, очнувшись от немого оцепенения. — Пойду-ка проветрюсь на палубу». И он вышел из кубрика и бесцельно побрел по судну, заглянул в распахнутое окно красного уголка, но там не было ни души, лишь скучающие мухи нудно жужжали, пошел дальше, услышав чьи-то голоса.
Неподалеку от парового брашпиля сидел верхом на стуле голый до пояса Юрий. Он сидел к Геннадию спиной, подставив лицо и грудь солнцу. Рядом с ним стоял кочегар Илья, помахивая тонким красно-сизым прутом. Илья, видимо, только что рассказал какой-то забавный случай — он знал их великое множество, — и Юрий залился звонким, безудержным смехом, еще выше задирая голову.
Геннадий остановился как вкопанный. Он с завистью смотрел на хохотавшего Юрия. Теперь-то Геннадию стали понятны его терзания, теперь-то он знал, чего ему не хватало. Дружбы с Юрием, примирения с ним — вот чего не хватало Геннадию! И будь Юрий в эту минуту один, Геннадий, возможно, и подошел бы к нему и сказал бы запросто, точно они и не ссорились, как он часто делал это раньше: «Юрка, а что я придумал! Хочешь, скажу?»
Но Юрий был не один. Вот он перестал смеяться, похлопал по груди ладонями и с блаженным вздохом проговорил:
— Изжарился!.. Сейчас бы с бушприта — да в воду махнуть!
— А чего тут раздумывать? Возьми и махни, — посоветовал в шутку Илья.
— Солидное дело… прыгни попробуй!
— А что?
— Ничего. — Юрий благодушно усмехнулся. — Ох, уж и мастер ты, Илья, подначивать! Сам будто не знаешь, что прыгать с парохода не разрешается. Выговор в два счета заработаешь.
Илья оглянулся и увидел Геннадия, который не успел спрятаться за угол носовой рубки.
— Генка, поди-ка сюда! — крикнул кочегар. — Ты не слышал, какую тут Юрий клюкву разводит?
Геннадию хотелось бежать, бежать без оглядки, но теперь было уже поздно. Юрий повернулся и тоже смотрел в его сторону, как показалось Геннадию, презрительно и насмешливо.
Геннадий с отчаянной безрассудностью шагнул вперед и, не помня себя, задиристо сказал:
— Ему, Илюша, в жизни никогда не прыгнуть с бушприта. Это он так… для красоты треплется!
— Ты, Генка, помолчал бы. — Юрий примирительно улыбнулся: — Ну, чего нахохлился?
Но спокойствие Юрия, его улыбка привели Геннадия в ярость:
— А еще… болтал, что волю закаливаешь! А сам… трус. Трус, вот кто ты!
Илья хлестнул прутом по голенищу начищенного до блеска сапога и сдвинул брови.
— Трусишь? Трусишь прыгнуть с бушприта? — крикнул Геннадий и, сбросив с себя майку, брюки, кинул их к ногам побледневшего Юрия. — На вот тебе, трус несчастный! — Задыхаясь от гнева, он метнулся к бушприту.
— Куда тебя понесло? — завопил кочегар и побежал вслед за Геннадием.
Проворно, точно кошка, Геннадий вскарабкался на деревянный брус, повисший над водой, и на мгновение застыл, подавшись вперед грудью, как бы еще раздумывая, прыгать ему или нет.
— Генка… Генка! — роняя стул, закричал Юрий.
Но было уже поздно.
У Геннадия екнуло и похолодело сердце, когда он входил последним в капитанскую каюту. Прячась за спины Ильи и Юрия, он глядел исподлобья.
Глушков сидел за столом и пил чай. Он был без кителя, по-домашнему: в белой косоворотке и чувяках на босу ногу. Капитан жил на судне пока по-холостяцки, без семьи. Жена и дочка, ученица девятого класса, должны были приехать на «Сокол» лишь в конце июня.
— Подсаживайтесь, ребята, подсаживайтесь, — сказал Глушков. И сказал это так, будто он и не вызывал к себе ребят, а они сами, по доброй воле, пришли к нему в гости. — Чего стоите? Подсаживайтесь! — снова повторил свое приглашение капитан, наливая в блюдце густой, дымящийся чай.
Стулья стояли вокруг стола, и, когда Илья первым решился сесть, ему поневоле пришлось подойти к столу. Сели и Юрий с Геннадием, сели осторожно, с опаской, точно под ними были не стулья, а раскаленные сковороды.
Геннадий глядел себе под ноги, на пол, покрытый раскрашенным в клетку линолеумом, не отваживаясь поднять глаза.
— А я чайком балуюсь, — сказал Глушков, стараясь не глядеть на растерянные лица ребят. — Не могу без чая жить, да и только! Волгари, они все водохлебы!.. Ну что, выпьете по стаканчику?
И, не дожидаясь чьего-либо согласия, он достал из шкафчика, вделанного в стену, стаканы и налил в них чаю.
— Сахар, конфеты… Пейте, кто с чем любит…
«И чего он все тянет? Уж начинал бы, что ли, скорее!» — с тоской думал Геннадий, упорно продолжая изучать на полу пестрые квадраты.
— У нашего старика Александра Антоныча спина разболелась, — сказал Глушков, глядя в окно, и крупное лицо его озарилось мягкой улыбкой. — Говорит, верный признак: быть ненастью. Я и приглядываюсь, какой будет закат. — Глушков помолчал. — У волгарей много всяких примет на этот счет. Нынче вот на утренней зорьке уж так соловьи распелись! Стою у штурвала и думаю: «Опять добрый денек ожидается». Так оно и вышло. Меня еще отец приучал: «Солнце красно вечером — бурлаку бояться нечего». Погодку, мол, удачливую сулит закат. Или другая вот примета: «Солнце красно поутру — бурлаку не по нутру». Это к тому, значит, что ветер непременно разгуляется. — Неожиданно глаза капитана весело заблестели, и он, чуть усмехнувшись, наклонился через стол к Юрию: — У тебя, Панин, не болят лопатки или, скажем, поясница?
— Что вы, Сергей Васильич, у меня ничего не болит! — засмеялся Юрий и осекся, зардевшись до кончиков ушей.
А капитан, как бы не замечая смущения практиканта, весело продолжал, переводя взгляд на Геннадия:
— А у тебя, Жучков? Тоже ничего не болит? Это хорошо. Как говорят в народе — молодому все нипочем!
Откинувшись на спинку стула, Глушков легонько забарабанил по столу пальцами.
— Смотрю на тебя, Жучков, и товарища юности вспоминаю, — сказал капитан задумчиво и грустно. — Уж очень ты похож на него. Особенно сейчас, при этом свете… Петром звали. Вместе мы с ним после курсов пришли на Волгу в двадцать шестом году. Восемнадцатилетними парнями. И попали, скажу вам, на одно судно рулевыми. На «Хусаина Ямашева». Таких этот Петр способностей был! Просто на диво! Стоило ему, бывало, раз пройти какой-то перекат, и все: в следующий рейс Петру уже ничего не стоило провести тут судно. Вот какой был парень. И до всего-то он допытывался, и все-то ему хотелось знать. Читал много, а лоцманскую карту до последней буковки старался изучить. На другой год Петра в лоцманы перевели. Так думаю — далеко бы пошел человек. Далеко бы! Да произошла нелепая история… и не стало товарища.
— Как не стало? — вырвалось у Ильи.
Глушков словно не слышал вопроса. Он вздохнул, погладил щеку.
— Сергей Васильич, что же с ним случилось? — нетерпеливо спросил Юрий, не спускавший с капитана пристальных глаз.
— Что случилось, спрашиваете? Он всего-навсего прыгнул с бушприта во время хода судна. И плавать был мастер Петр. А затянуло под пароход… и не стало человека.
Вдруг порывисто встал Юрий:
— Сергей Васильич, тут не только Геннадий виноват… Мы с Ильей тоже виноваты. При нас…
— Он неправду говорит, Сергей Васильич! — перебил Юрия Геннадий и тоже вскочил. — Я знал, что Юрка не трус, а только… сам не понимаю, почему все так получилось. — Он запнулся и тихо добавил, опуская голову: — Мы поссорились до этого, и я сердился на него.
— Поссорились? — переспросил капитан.
Геннадий еще ниже опустил голову.
Бакен покачивался на быстрине у высокого песчаного берега, изрытого стрижами. Он был не белым и не красным, этот обыкновенный бакен, — он был золотым. Природа не поскупилась и тонкой золоченой пленкой покрыла и воду, позолотила и отвесную стену берега в черных точках норок, в которые с разлета ныряли шумливые стрижи. Казалось, что золотой пылью насыщен даже воздух.
Вот к бакену подплыла лодка. Старик бакенщик зажег фонарь, глянув вприщур на еле приметный, совсем бесцветный язычок, и стал свертывать цигарку.
Геннадий вздохнул, отвернулся, посмотрел на правый берег. Там уже разгорался пожар заката, грозивший охватить малиновым пламенем полнеба.
Через несколько минут он вновь поглядел на удалявшийся бакен. Отсюда, с кормы, он был все еще хорошо виден. Теперь уже и на плот, и на бакен, и на воду легли багровые зловещие отсветы. Зато незаметный доселе огонек бакена засверкал так ярко и сильно, точно это горела не простая керосиновая лампа, а звездочка, упавшая с неба.
«Построим скоро гидростанции, и всю эту отсталую технику побоку, — подумал Геннадий. — Нечего с ней нянчиться! Электрические буи по всей Волге заблещут, и к ним уж не надо будет плавать на лодках — вечером зажигать, а утром гасить. Обслуживание будет автоматическое, никакой канители: чик — и горит фонарь! Чик — и потух!»
Бездымное немое пожарище все бушевало над Волгой. И даже когда оно померкло и берега стали погружаться в сиренево-сизую мглу, на западе еще долго догорала, чуть теплясь и все никак не потухая, вечерняя зорька.
С луговой стороны низко над Волгой пронеслась, свистя крыльями, стая уток. Одна за другой начали загораться на светлом еще небе звезды. И самая крупная и яркая, отражаясь в воде, побежала за «Соколом». Неизвестно откуда на небе появились косматые облачка. Эти облачка, лениво проплывавшие над головой, механик Александр Антоныч называл «рваными шапками».
Стал порывами задувать низовой ветер. Он налетал стремительными вихрями, и по гладкой свинцово-холодной поверхности реки, уже впавшей в дрему, вдруг проносились тысячи серебряных монет, которые, казалось, вот-вот поднимутся вверх и улетят вместе с ветром.
Геннадий не знал, сколько прошло времени. Возможно, он просидел бы так, обхватив руками колени и уставясь ничего не видящим взглядом на бурлящие за кормой волны, еще долго-долго, если бы за спиной неожиданно не раздался чей-то возглас:
— А я-то его ищу!.. С ног сбился!
Геннадий не успел еще совсем прийти в себя, как рядом с ним опустился Агафонов:
— Закатом любуешься?
Геннадий молчал.
Поглядев на часы, рулевой продолжал:
— Минут через пятьдесят Ундоровские горы покажутся. Плот расчаливать будем. Возле этих гор самое подходящее место для расчалки. А на рассвете к Ульяновскому мосту подойдем.
Кивнув на протянувшийся за кормой плот, даже сейчас, в наступавших сумерках, поражавший своими громадными размерами, Агафонов улыбнулся:
— Ведь каких два плота тащим! Этакую громаду без расчалки ни под одним волжским мостом не проведешь: сразу в пролете застрянет. — Михаил как бы невзначай положил на плечо Геннадию руку: — Ну и нам, комсомольцам, сам понимаешь, во время расчалки в хвосте плестись никак нельзя. Верно?
Геннадий покосился на Агафонова. А рулевой взмахнул коробком спичек — Геннадий не приметил, когда тот скрутил цигарку, — и добавил:
— Вам с Паниным тоже придется попотеть.
Он чиркнул спичкой о коробок и, подумав, сказал:
— Вы отвечаете за тросы. Ты за горный, а он за луговой.
Сложив лодочкой руки, Агафонов поднес к цигарке плясавший на конце спички огонек. Запахло табачным дымком.
Геннадий спросил:
— Миша, а чего мне… делать?
— Чего делать, говоришь? Перво-наперво проследить за сплавщицами, чтобы они вовремя вытащили из воды постоянный трос, когда на «Соколе» сбросят его с гака…[3] Ну и помочь им надо. Пусть девчата видят, как сокольцы умеют работать. Понял?
— Понял! — обрадованно сказал Геннадий.
Агафонов потушил окурок и бросил его за борт.
— Эх, забыл спросить тебя, — словно между прочим, проговорил он, — с Паниным-то вы теперь помирились?
Геннадий отвел взгляд и ничего не сказал.
— Что же ты молчишь?
— Он не хочет… Когда от капитана вышли, он сразу ушел. И слова не сказал.
— Да-а, тонкое это дело — дружба, — задумчиво протянул Агафонов. — Нелегко ее заслужить!
Он помолчал, поглядывая по сторонам, и запел:
Летим мы по вольному свету,
Нас ветру догнать нелегко,
До самой далекой планеты
Не так уж…
И полюбилась же мне эта песня! — сказал он со вздохом, перестав петь так же неожиданно, как и начал. — Про летчиков она сложена… Про большую мечту. Запоешь — и кажется, будто крылья у тебя выросли и ты летишь по вольному свету. А если надо будет, поднатужишься — и самая далекая-раздалекая планета близкой станет! — Спохватившись, Агафонов проворно поднялся на ноги. — Пойдем-ка, парень, пора к расчалке готовиться.
Показались Ундоровские горы полуголые холмы с редким леском по склонам. В смутном, переменчивом свете только что взошедшей луны, то и дело скрывавшейся за тучи, горы выглядели ниже, приземистее, чем они были на самом деле. Тускло сияли оголенные выступы, точно медные лбы окаменевших великанов.
«Тоже… горы называются!» — разочарованно подумал Геннадий.
Но что это такое белеет вон там, из-за обрыва? И самая обыкновенная известняковая глыба, нависшая над макушками притаившихся в овраге деревьев, уже представилась Геннадию башней, развалиной грозной крепости, когда-то, в богатырскую старину, стоявшей над кручей. Геннадий уже видел и остатки неприступных стен, лепившихся по склону горы.
А когда «Сокол» совсем близко подошел к правому берегу, Ундоровские горы уже не казались Геннадию неприглядными и скучными, как вначале, хотя полуразрушенная башня и крепостные стены были только видениями.
Место здесь и на самом деле было удобное для расчалки: течение тихое, глубина большая. Ветришко, как говорят на Волге, передувавший закат, то чуть стихал, то налетал сызнова и никак не давал Волге «замаслиться», и она то и дело покрывалась чешуйчатой рябью — шамрой.
Из Ульяновска вот-вот должны были подойти вспомогательные суда. После расчалки каравана на два плота они-то и поведут под мост второй плот. Но буксиры что-то запаздывали, и это беспокоило капитана. Он боялся, как бы ветер не окреп, не набрал силу. При ветре труднее было бы справиться с работой. И Глушков нет-нет да и посматривал в бинокль в сторону Ульяновска.
Но вот вдали, наконец, показались две черные точки с еле приметными огоньками.
— Идут работяги! — сказал Агафонов.
Капитан еще раз поднес к глазам бинокль и приказал начинать расчалку.
«Сокол» отдал трос и стал приближаться к плоту, который шел теперь самосплавом. На последнем челене стояла Вера Соболева и, глядя на приближавшееся судно, махала рукой:
— Милости просим в гости! Мы вас заждались!
— А блины, бригадир, будут? — спросил Глушков, надевая на руки брезентовые рукавицы. Он уже стоял на нижней палубе.
Лишь только «Сокол» подвалил к плоту, капитан первым прыгнул па бревна. За Глушковым попрыгали Агафонов, Кнопочкин, Юрий, кочегар Илья и еще несколько человек из команды. Даже Люба Тимченко, нарядившись в стеганую кацавейку и белый платочек, тоже отправилась на плот.
Последним к борту подбежал раздосадованный Геннадий. Но его задержал механик Александр Антоныч и заставил надеть ватник.
Стараясь не глядеть в темный провал между «Соколом» и челеном, Геннадий подошел к краю борта и прыгнул.
Он смахнул с лица брызги и помчался к правому краю плота, перескакивая через водяные прогалины.
«Еще кто-нибудь сочинит, будто я опять отлыниваю от работы», — говорил он себе, совсем не думая о том, что впопыхах легко поскользнуться на шатких бревнах.
— Генка, это ты? — окликнул Геннадия чей-то голос.
Он оглянулся и увидел Женю.
Девочка была в зеленом свитере и черной юбке. На голове большой шерстяной платок, а на ногах хромовые сапожки.
Геннадий на миг приостановился, спросил!
— Ты куда?
— Помогать… трос вытаскивать! — еле переводя дух, ответила она.
— Топай за мной! — скомандовал Геннадий.
Но Женя раньше его подбежала к девушкам-сплавщицам, вынимавшим из воды тяжелый стальной трос.
— Вставай рядом, — сказала Женя Геннадию.
Засучив рукава, Геннадий схватился за мокрый трос.
— Ого-го, еще работнички подвалили! — одобрительно сказала стоявшая впереди Жени высокая девушка.
— А ну, девоньки, покажем пароходским, где раки зимуют! — засмеялась Зина, подружка Веры Соболевой.
Геннадий промолчал, он только поспешнее стал перебирать руками, и трос, будто живой, заскользил по ладоням.
«Тоже мне — «покажем пароходским»! — передразнил он про себя Зину, побаиваясь острой на язык девушки. — Это еще поглядим, кто расторопнее!»
Теперь он думал только о том, чтобы не отстать от других. Геннадия захватил быстрый темп работы. А веселые шутки, которыми перебрасывались между собой девушки, разжигали азарт.
Когда высокая девушка, стоявшая впереди Жени, почему-то на секунду замешкалась, задерживая подачу троса, Геннадий требовательно закричал:
— Э-эй, не спать!
И повсюду слышались отрывистые веселые выкрики, четкая команда. Все торопились, но никто не суетился. Одни вытаскивали из воды основной трос, другие закрепляли на гаке временный, третьи сбрасывали поперечные счалы, с помощью которых были соединены обе половины большого плота.
К девушкам, с которыми работал Геннадий, подошел капитан Глушков:
— Как, девчата, кто над кем взял верх: трос над вами или вы над тросом?
Сразу раздалось несколько голосов:
— Мы над тросом!
— Товарищ Глушков, мы уже кончаем!
Посмотрев на разбросанные по бревнам кольца черного гибкого троса, капитан заметил:
— Торопиться надо с умом. А так не годится: вы у меня его весь спутаете.
Геннадий только сейчас вспомнил о наказе Агафонова следить за тросом, и ему стало неловко.
«Растяпа! — обругал он себя. — Эх и растяпа!»
А Глушков нагнулся и спокойно, не суетясь, показал, как надо складывать трос. От проницательного взгляда капитана, казалось, ничто не ускользало, он словно заранее знал, где может произойти какая-либо заминка, и уже спешил туда.
Геннадий бросился разбирать трос, Женя и Зина стали ему помогать.
Немного погодя здесь все так наладилось, что в Глушкове уже не было никакой нужды, и он так же незаметно исчез, как и появился.
А когда вытащили весь трос, подбежал Агафонов, разгоряченный, в одной тельняшке, плотно облегавшей широкую грудь:
— Как, богатырши, жизнь?
Зина вытерла уголком косынки кончики губ и уперлась руками в бока.
— Что ж ты, сердешный, раньше-то не приходил? — съязвила она. — А мы-то по тебе скучали!
Девушки так и покатились со смеху. Но Агафонов не смутился:
— И я к вам рвался, красавицы! Да подружки ваши с того плота не пускали.
Он осмотрел трос и остался доволен работой девушек.
Геннадий и Женя стояли в стороне.
— А я с Юркой вчера поссорилась, — сказала небрежно Женя, не глядя на Геннадия. — Из-за тебя.
— Из-за меня? — Геннадий был так поражен, что не нашелся больше ничего сказать.
Женя туго стянула на шее концы шерстяного платка.
— Я с ним никогда-никогда не помирюсь! — Она вдруг сорвалась с места и со всех ног бросилась куда-то в темноту.
— Женя, Женя! — звал Геннадий.
Но она так и не откликнулась.
В это время с парохода прибежал радист Кнопочкин. Потеряв с ноги чувяк, он наколол на сучок ступню и теперь прыгал, как большая подшибленная птица, тряся всклокоченной головой.
— Сергей Васильич, радиограмма с Гидростроя! — кричал он, ковыляя к левому краю плота, где было больше всего народу.
Тут что-то не ладилось с заделкой троса, и работой руководил сам капитан.
— Давай сюда, — отрывисто сказал Глушков и, не дожидаясь, когда радист подойдет, направился к нему навстречу.
— С Куйбышевской ГЭС! — говорил Кнопочкин, передавая капитану радиограмму.
Кто-то засветил карманный фонарик, направляя яркий луч на тонкий листок бланка.
— «Поздравляем коллектив парохода «Сокол» выдающимся начинанием, — читал Глушков. — Желаем успешного завершения рейса большегрузным плотом — рейса труда и мира».
На одну из бабок проворно вскочила Люба Тимченко.
— Предлагаю послать ответную радиограмму, — сказала девушка, придерживая руками растрепанные ветром волосы. — Сообщим строителям о нашем обязательстве… Нужный великой стройке лес доставим досрочно и без потерь! Доставим на сутки раньше срока!
— Послать, послать! — со всех сторон раздались голоса.
— А Любу раскачать — и в воду! — озорно крикнул кочегар Илья.
Девушка завизжала, спрыгнула с бабки и спряталась за спину капитана.
— Ой и выдумщик этот Илюшка! — смеялась она, повязывая съехавший с головы платочек.
Наконец все работы закончились, и команда поспешила на судно. Геннадий неторопливо зашагал к «Соколу». Вдруг кто-то схватил его за плечо.
«Не Юрка ли?» — подумал Геннадий. Но нет, то был не он, а Кнопочкин.
— Упарился? — спросил радист, припадая на правую ногу.
— Выдумал! — Геннадий показал Кнопочкину ладони — черные, маслянистые.
— Ну и чирок-свистунок! А почему рукавицы не взял? Мог ведь руки ободрать.
— Какие еще рукавицы!
Но вот и они, шагая по бревнам, добрались до «Сокола», стоявшего у крайнего челена.
Пароход сверкал огнями. Даже огромное неподвижное колесо с красными плицами было освещено электрической лампочкой. С колеса в воду с шумом падали увесистые капли. На одной из плиц сидел масленщик и гаечным ключом крепил болты. Когда он что-то говорил механику Александру Антонычу, смотревшему в колесный кожух из пролета в узенькую дверцу, слова сливались в сплошной гул, точно масленщик находился в пустой бочке.
— Наши чумазые тоже не сидят сложа руки, — одобрительно заметил Кнопочкин и посмотрел на Волгу. — А ветерок, заметь-ка, стихает.
Подойдя к самому краю челена, Геннадий подпрыгнул и ухватился руками за борт парохода. Потом он подтянулся и уже был на палубе.
— Из тебя, старик, неплохой матрос выйдет! — крикнул с верхней палубы Давыдов.
Широко расставив ноги и спрятав в карманы брюк руки, он слегка раскачивался, что-то негромко насвистывая. Второй штурман был в хорошем настроении. Капитан оставил его на «Соколе» ответственным дежурным. Это было ему по душе: он не любил грязной работы.
Геннадий сделал вид, будто не расслышал, что сказал Давыдов. Остановившись у красного уголка, он стал наблюдать за приближавшимся к плоту буксирным пароходом «Ульяновец». С капитанского мостика вспомогательного судна кто-то прокричал в рупор:
— Все готово, Сергей Васильич?
— Все, Петр Петрович! — ответил Глушков, только что поднявшийся на верхнюю палубу.
Другой вспомогательный пароход, «Уралец», юркий малыш, весь окутанный дымом, огибал плот, намереваясь подойти к корме. Когда «Ульяновец» возьмет на гак одну из половин плота, «Уралец» будет помогать ему.
— Какой плот брать? — снова спросили с «Ульяновца».
Глушков приложил к губам рупор и крикнул:
— Луговую! Луговую половину берите! И трогайтесь, а мы за вами… через полчасика.
— Капитан-наставник Шаров, — сказал Кнопочкин, кивая на капитанский мостик «Ульяновца». — Про него волгари знаешь как говорят? «Наш Петр Петрович из семи печей хлеб едал!» Только тем и занимается, что показывает, как надо проводить под мостом плоты. Его так и зовут — наставник.
Когда «Ульяновец» подошел к «Соколу» ближе, Геннадий с живым любопытством поглядел на стоявшего на мостике пожилого полного человека в черной шинели, едва сходившейся на животе. Одутловатое женское лицо Шарова радушно улыбалось.
— Чуть не забыл, Сергей Васильич! Тебе письмецо есть… Из дому, должно быть, — сказал Шаров и помахал над головой конвертом. — Пришвартуемся к плоту, пришли кого-нибудь.
Геннадий был разочарован. Ничего, совсем ничего героического не было в облике знаменитого капитана-наставника! И не скажи Кнопочкин Геннадию, кто такой Шаров, он, пожалуй, и не обратил бы на него никакого внимания.
Геннадия окликнул сверху Глушков и попросил сбегать на «Ульяновец» за письмом.
Спустившись на плот, Геннадий увидел стоявших в стороне, спиной к нему, девушку и парня. Ватная куртка, надетая парнем внакидку, съехала с одного плеча, и Геннадий заметил полосатую тельняшку. Вдруг парень негромко запел:
Летим мы по вольному свету,
Нас ветру догнать нелегко…
Геннадий в смущении бросился в сторону.
… Глушков поблагодарил Геннадия и, глянув на адрес, сунул конверт в карман: сейчас некогда было читать! По улыбке, легкой, чуть тронувшей губы капитана, Геннадий догадался, что письмо это от семьи. Геннадий взошел на капитанский мостик и посмотрел на плот. Теперь обе его половины уж ничто не соединяло.
Загудел «Ульяновец», тонко, фальцетом, давая знать, что он трогается в путь. И тотчас в горах троекратно отозвалось гулкое эхо. Медленно, тяжело заворочались колеса, и судно стало отходить от плота. Вот натянулся и трос, соединяющий «Ульяновца» с луговой половиной плота — той, что была ближе к левому берегу.
Одно мгновение Геннадию казалось, что судно, всем корпусом сотрясавшееся от напряжения, остановилось: ему не под силу сдвинуть с места плот.
Но вдруг он заметил, как крайнее челено луговой половины плота немного выдвинулось вперед. Потом между обеими половинами плота появилась тонкая полоска воды. Она расширялась и пробиралась все дальше и дальше, точно стальное лезвие огромного клинка рассекало в длину весь этот плавучий остров… А вот вода добралась и до кормы. Вскоре невдалеке от «Сокола» проплыл луговой плот с двумя домами. «Ульяновцу» помогал «Уралец»: уткнувшись носом в корму плота, он толкал его вперед. Странным показался Геннадию этот непомерно длинный и такой узкий плот.
Вдруг Геннадий увидел Женю. Она стояла на краю удалявшегося плота рядом с девушками-сплавщицами и что-то кричала. Теперь они встретятся только завтра, уже за мостом, когда будут соединять обе половины плота вместе… Геннадий приосанился и помахал Жене фуражкой. Все-таки как приятно стоять на капитанском мостике парохода, когда знаешь, что на тебя смотрят!
Но вот плот скрылся в клубах дыма, валившего из трубы «Уральца», и Геннадий направился к трапу. Взявшись за поручни, он посмотрел вперед. Далеко на высокой горе мерцало множество огней. Там находился Ульяновск. Но железнодорожного моста через Волгу еще не было видно.
Во время расчалочных работ Юрий был на левой половине плота. Кажется, никогда еще он не трудился так старательно, как в этот раз. И откуда только бралась сила? Порой ему думалось, что он один мог бы вытащить из воды тяжелый стальной трос длиной в сто пятьдесят метров.
Где-то неподалеку была Женя. Иногда ему чудилось, что он слышит Женины шаги, ее голос.
Но она его уже не интересует, убеждал он себя.
«Пусть их, — думал он, кусая губы. — А им вдвоем, наверно, весело… Вон как Генка соловьем заливается. А вся катавасия из-за него началась… Ох уж этот мне Генка!»
С плота Юрий уходил последним. В душе у него еще теплилась надежда… Казалось, вот сейчас Женя подбежит сзади своей легкой, неслышной походкой и прикроет ему глаза теплыми смуглыми ладошками. Но этого не случилось.
Взобравшись на судно, Юрий с тоской осмотрелся по сторонам. Возле входа в кормовой трюм лежали прикрытые брезентом доски.
Он подошел к трюму, приподнял край брезента и только собрался лечь ничком на доски, как кто-то тронул его за плечо:
— Ты чего тут, Юрий, делаешь?
Юрий повернулся и увидел Агафонова.
— Я… просто так, — смущенно протянул он. — Брезент поправлял.
— Пойдем-ка ко мне. Лапшой угощу. — Агафонов усмехнулся: — И ужинал как будто хорошо, а после расчалки так есть захотел, ну, словно суток двое куска хлеба во рту не было! Пришлось к Любе за добавкой идти. — И он кивнул на эмалированную кастрюльку, которую прижимал левой рукой к груди. — Пошли!
Юрий покорно тронулся за Агафоновым.
Кубрик у рулевого был до того маленький и тесный, что в нем еле помещались кровать, тумбочка и стул. Но когда Агафонов, поставив на тумбочку кастрюлю, до краев наполненную лапшой с янтарными звездочками жира, заботливо усадил Юрия на кровать, у того почему-то сразу пропало ощущение тесноты. «Наоборот, — подумал Юрий, — если бы кубрик был просторнее, он не казался бы таким уютным».
Юрий ел нехотя, изредка поглядывая на полочку с книгами, висевшую на противоположной переборке.
— Я не забыл своего обещания, — перехватив взгляд Юрия, сказал Агафонов. — Сейчас «Тиля» читает Вера. Как она кончит, ты возьмешь книгу.
— Миша, скажи, пожалуйста, как тебе в голову такое пришло… ну, о том, что надо уменьшить длину троса? — сказал внезапно Юрий, сам удивляясь своему вопросу: ведь мысли его сейчас были совсем о другом.
На лице рулевого появилась робкая, совсем мальчишеская улыбка:
— Да я и сам не знаю… Я об этом с зимы стал думать и всякие расчеты делать… С тех пор как решили большой плот вести.
Помолчав, он добавил:
— А теперь вот как-то страшновато… Вот скажут завтра: «Ерунду ты, парень, городишь!»
Из-за тонкой переборки вдруг послышался громкий, внушительный голос:
Любовью дорожить умейте,
С годами — дорожить вдвойне.
Любовь — не вздохи на скамейке
И не прогулки при луне.
— Алешка Кнопочкин! — шепотом проговорил рулевой, весело подмигивая. — К концерту готовится… Он как Качалов читает!
А голос за переборкой вещал:
Все будет: слякоть и пороша.
Ведь вместе надо жизнь прожить.
Любовь с хорошей песней схожа,
А песню нелегко сложить.
— Эх ты, а перцу забыл у Любы взять! — сказал Агафонов, лишь только голос за переборкой умолк. — Я сейчас сбегаю… С перцем знаешь как вкусно? Пальчики оближешь!
Когда он вернулся в кубрик, Юрий уже спал, уронив на поцарапанные, натруженные руки свою всклокоченную голову.