К вечеру у Иэна остекленели глаза и поднялась температура. Он сел в постели, чтобы поздороваться, однако тело сотрясала дрожь, а глаза не могли сфокусироваться. Я ничуть не сомневалась в диагнозе, но заставила его открыть рот. Все ясно, крошечные белесые пятнышки в красном воспаленном горле. Кожа на шее хотя и оставалась чистой и по-детски мягкой, уже пошла бледно-розовыми пятнами.

– Все ясно, – вздохнула я. – Ты заболел. Перебирайся в дом, мне будет легче ухаживать за вами обоими.

– У меня корь? Я умру? – спросил Иэн. Казалось, племянник был мало заинтересован в ответе, он сидел тихо и сосредоточенно, словно прислушиваясь к себе.

– Нет, – уверенно ответила я в надежде, что окажусь права. – Как ты себя чувствуешь? Очень плохо?

– Голова немного болит.

Хорошо, что он еще мог самостоятельно передвигаться, подумала я, наблюдая, как парень неуверенно спускается по лестнице со своего лежбища на чердаке. Тощий и похожий на аиста, Иэн все же был дюймов на восемь выше меня и фунтов на тридцать тяжелее.

Лорд Джон сел на кровати и попытался подняться, но я махнула рукой, чтобы он оставался лежать.

– Ложитесь, – сказала я, подставляя Иэну стул. – Я справлюсь.

Я стянула с него бриджи с чулками и уложила. Беднягу лихорадило, на щеках горели красные пятна.

Отвар из ивовой коры, который я настаивала, темный и ароматный, был готов к употреблению. Я осторожно налила его в чашку, поглядывая на лорда Джона.

– Я его готовила для вас, но если вы можете потерпеть…

– Что вы, отдайте все мальчику, – отмахнулся лорд Джон. – Конечно, я подожду. Я могу чем-то помочь?

Я было подумала предложить ему прогуляться до уборной, а не отправлять естественные надобности в ночную вазу, которую мне приходилось выносить, однако, посмотрев на него, поняла: он еще слишком слаб, чтобы самостоятельно разгуливать в темноте. Не хотелось объясняться с юным Уильямом, почему его отца – или человека, которого он считал отцом, – сожрали медведи, не говоря уже о риске подхватить воспаление легких.

Так что я покачала головой и опустилась на колени, чтобы напоить Иэна отваром. Похоже, тому было не так уж и плохо, поскольку он сразу начал жаловаться на мерзкий вкус, и я немного приободрилась. Но голова у него, похоже, сильно болела; о хмурую складочку меж бровей, казалось, можно было порезаться.

Я положила его голову себе на колени, потихоньку растирая ему виски. Затем поставила большие пальцы ему на веки и надавила под бровями. Иэн едва слышно простонал, затем расслабился, голова отяжелела.

– Дыши ровно, – попросила я. – Сначала может быть чуть-чуть неприятно, но не волнуйся, значит, я давлю на правильные точки.

– Хорошо, – невнятно промычал Иэн. Он поднял руку и положил мне на запястье. – Это китайский способ?

– Верно! Он имеет в виду Хэ Тянь Чо – мистера Уиллоби, – пояснила я лорду Джону, который с любопытством наблюдал за нами. – Действуя по его методу, можно унять боль, если нажать на определенные точки на теле. Если нажать вот на эти, пройдет голова. Меня научил китаец.

Я не хотела упоминать о маленьком китайце при лорде Джоне, потому что прекрасно помнила о том случае на Ямайке, когда лорд Джон высадился на остров в сопровождении четырех сотен солдат и моряков в погоне за мистером Уиллоби, которого подозревали в жестоком убийстве.

– Вам же известно, что он этого не делал, – добавила я.

Лорд Джон одарил меня взглядом, приподняв бровь.

– Что ж, – сухо сказал он, – мы все равно его не поймали.

– Я рада.

Я посмотрела на Иэна, переставила пальцы на четверть дюйма к вискам и снова нажала. Хотя его лицо было еще перекошено от боли, белые губы слегка порозовели.

– Я… Ох… Надеюсь, вы не знаете, кто расправился с миссис Элкотт? – вдруг поинтересовался лорд Джон.

На его лице не было ничего, кроме праздного интереса и сыпи от кори.

– Известно, – поколебавшись, ответила я.

– Ты знаешь убийцу? И кто это? Тетя, ничего себе… – Веки Иэна затрепетали под моими пальцами, глаза засветились интересом, но он тут же зажмурился, скривившись от боли, потому что огонь вспыхнул вдруг слишком ярко.

– Лежи тихо, – велела я, передвинув пальцы к вискам, – ты болен.

Иэн недовольно буркнул что-то себе под нос, однако утихомирился и опустил голову на матрас, набитый сухими кукурузными листьями.

– Ну ладно, тетя, и все-таки кто? Я же теперь не усну, раз ты завела эту тему. Я хочу знать, что случилось. Разве это честно с ее стороны? – Он приоткрыл один глаз и с мольбой уставился на лорда Джона, прося поддержки. Тот улыбнулся в ответ.

– Я больше не веду это дело, – заверил меня лорд Джон. – И все же, – обратился он к Иэну, – вдруг твоя тетя покрывает кого-то, всякое может быть, ты не находишь? Тогда неучтиво настаивать на подробностях.

– Это вряд ли, – возразил Иэн с закрытыми глазами, – дядя Джейми не стал бы никого убивать. По крайней мере без веской причины.

Краем глаза я заметила, что лорд Джон пораженно вздрогнул. Очевидно, ему никогда не приходило в голову, что это мог сделать Джейми.

– Нет, – успокоила я его, заметив, как сошлись у переносицы аккуратные брови, – это не Джейми.

– Вот, я тоже не убивал, – самодовольно заявил Иэн, – а тетя больше никого не стала бы покрывать.

– Ты себе льстишь, Иэн, – едко заметила я. – Но если уж ты настаиваешь…

На самом деле я не хотела ранить юного Иэна. Убийца был мертв, мое признание не могло ему повредить. Насколько я знала, мистер Уиллоби тоже растворился в джунглях Ямайки, так что я искренне надеялась, что мой рассказ не причинит ему вреда.

Однако иcтория затрагивала и других людей, скажем, молодую женщину, которую я знала как Гейлис Дункан. Впоследствии выяснилось, что ее настоящее имя – Гейлис Эбернети; именно по ее приказу Иэна похитили и увезли из Шотландии, а после бросили в ямайскую тюрьму, где он перенес столько страданий, что только недавно стал понемногу рассказывать нам о том времени.

Тем не менее иного выхода у меня не осталось: Иэн капризничал, требуя сказку перед сном, а лорд Джон сел в постели – точь-в-точь бурундук, которого собираются угостить орешками, – поглядывая на меня блестящими от любопытства глазами.

Так что, подавив в себе желание начать со слов «в некотором царстве, в некотором государстве», я оперлась спиной о стену и завела рассказ. Голова Иэна по-прежнему лежала у меня на коленях. Я поведала о Роузхолле и его хозяйке, ведьме по имени Гейлис Дункан; о преподобном Арчибальде Кэмпбелле и его странной сестре Маргарет; об эдинбургском чародее и предсказании Фрейзеру; о ночном пожаре и крокодильей крови, когда рабы с шести плантаций вдоль реки Йаллахс восстали под предводительством жреца вуду Измаила и расправились со своими хозяевами.

О более поздних событиях, которые произошли в пещере Абандаве на Гаити, я умолчала. Иэн присутствовал при этом. Кроме того, они не имели отношения к убийству Мины Элкотт.

– Крокодил… – прошептал Иэн. Глаза у него были закрыты, на лице воцарилось безмятежное спокойствие, несмотря на страшную историю, которую я рассказывала. – Ты правда его видела, тетя?

– Не только видела, я наступила на него, – уверила я племянника. – Точнее, наоборот, сначала наступила, потом увидела. Если бы я с самого начала заметила эту тварь, я бы выбрала другую дорогу.

Со стороны кровати раздался тихий смешок. Лорд Джон почесал руку и улыбнулся.

– Нынешняя жизнь, должно быть, кажется вам ужасно скучной, миссис Фрейзер, после таких приключений в Вест-Индии.

– Время от времени я ничего не имею против того, чтобы поскучать, – философски заметила я.

Я невольно взглянула на клепаную дверь, которую подпирал мушкет Иэна. Я принесла его из сарая после того, как увела Иэна. Джейми взял с собой ружье, но оставил мне заряженные пистолеты. Они лежали на буфете в боевой готовности, рядом пули и порох.

В хижине было тепло и уютно, на стенах плясали желто-красные отблески огня, в воздухе витали ароматы готовящегося жаркого из белки и тыквенного хлеба, смешанные с насыщенным запахом ивовой коры. Я дотронулась до щеки Иэна. Лихорадка еще не началась, но кожа горела, несмотря на охлаждающее действие настойки.

Разговоры о Ямайке несколько отвлекли меня от тревоги об Иэне. Головная боль – типичный симптом для кори, только не такая сильная и продолжительная. Болезнь могла принести осложнения – и это, к несчастью, более чем вероятно, – в виде менингита и энцефалита.

– Как голова? – спросила я у Иэна.

– Получше, – ответил он и, зажмурившись, закашлялся. Его темные глаза лихорадочно блестели. – Но я весь горю, тетя.

Я слезла с тележки, чтобы принести полотенце, смоченное в холодной воде. Иэн тихонько простонал, когда я обтерла его лицо.

– Миссис Эбернети давала мне выпить аметиста, когда болела голова, – сонно пробормотал он.

– Аметиста? – Я сильно удивилась, но сдержалась, чтобы голос прозвучал тихо и ласково. – Ты пил аметист?

– Толченый и вымоченный в уксусе. И жемчужины в сладком вине. Но это для любовных утех, так она говорила.

Лицо у него распухло, Иэн прижался щекой к прохладной подушке в поисках облегчения.

– Она знала толк в камнях. Плавила над черной свечой толченые изумруды и растирала мой член бриллиантами, чтобы он все время был твердым.

Со стороны кровати раздался тихий скрип, – лорд Джон приподнялся на локте и смотрел на нас широко раскрытыми глазами.

– Аметист помогал? – спросила я, осторожно вытирая полотенцем лицо Иэна.

– Бриллианты помогали. – Он сделал слабую попытку ухмыльнуться, но она потонула в приступе кашля.

– Жаль, что у нас нет аметистов, – сказала я, – зато есть вино, если хочешь.

Иэн хотел, и я помогла ему напиться, прежде хорошенько разбавив вино водой, а затем поудобнее устроила голову парня на подушке. Его полузакрытые глаза блестели, щеки пылали.

Лорд Джон тоже лег, густые светлые волосы разметались по подушке.

– Это все, чего она хотела от мальчиков, понимаешь, – сказал Иэн. Он смежил веки от яркого света огня, однако перед его взором явно проносились какие-то видения, которые услужливо подбрасывала память. Губы начали сохнуть и потрескались, из носа текло. – Она говорила, что тот камень, который ей нужен, растет внутри у мальчиков. Она говорила, ей нужен мальчик, который прежде не был ни с одной девчонкой, это важно. Если все же был, то камень получится не таким. Если он был, этот камень.

Иэн закашлялся и бессильно упал на подушку. Я дала ему носовой платок, чтобы высморкаться.

– А что за камень был ей нужен? – Лорд Джон, конечно, сочувствовал Иэну, ведь он недавно пережил то же самое, однако любопытство пересилило. Я не стала возражать, мне самой хотелось бы знать.

Иэн застонал.

– О боже, у меня голова сейчас лопнет!.. Я не знаю, она не говорила! Только он был ей очень нужен, ясно?

Иэн почти успел договорить, но снова захлебнулся кашлем. Этот приступ был еще сильнее предыдущего, кашель стал походить на собачий лай.

– Тебе лучше помолчать, – начала я, когда в дверь тихо постучали.

Я застыла на месте с мокрым полотенцем в руке. Лорд Джон ловко перекатился к краю кровати и вытащил пистолет из своего сапога, что стоял рядом на полу. Он приложил палец к губам и кивнул на пистолеты Джейми. Я метнулась к буфету и, схватив один из них, почувствовала себя более уверенно.

– Кто там? – неожиданно громко спросил лорд Джон.

Ответа не последовало, в дверь поскреблись еще раз, за порогом раздался слабый вой. Я положила пистолет на место, вздохнув со смесью облегчения, раздражения и веселья.

– Иэн, это твой чертов пес.

– Вы уверены? – тихо переспросил лорд Джон, сжимая в руке пистолет, наставленный в сторону двери. – Может, это уловка индейцев?

Иэн с трудом перекатился на бок лицом к двери.

– Ролло! – хрипло позвал он.

Пес узнал голос хозяина и радостно гавкнул, скребя когтями дверь где-то футах в четырех от земли.

– Чертова собака, – ругнулась я, поспешив открыть. – А ну-ка прекрати, а то сделаю из тебя коврик!

Не придав особого значения угрозе, Ролло проскочил мимо меня в комнату. Обезумев от радости, он метнулся к Иэну мохнатой кометой весом в полтораста фунтов, так что половицы опасно скрипнули. Не обращая внимания на возгласы протеста, Ролло любовно облизал Иэну лицо и руки, обильно оросив их слюной.

– Плохая собака, – Иэн безуспешно пытался спихнуть Ролло с груди, беспомощно хихикая, – плохая собака! Лежать, кому говорю!

– Лежать, – грозно повторил лорд Джон.

Ролло прервал процесс выражения страстной любви, обернулся к нему, прижав уши, и оскалился, предоставляя лорду Джону оценить безупречное состояние своих клыков. Тот подобрался и инстинктивно наставил на пса пистолет.

– Лежать, кому говорю! – крикнул Иэн, хватая Ролло за загривок. – И убери свою шерстяную задницу с моего лица, чертова скотина!

Ролло временно потерял интерес к лорду Джону, улегся рядом, предварительно обернувшись три раза вокруг собственной оси, и устроил лапы на краю постели. Тяжело вздохнув, он лизнул Иэна в ухо и устроил морду между огромных грязных лап в непосредственной близости от подушки хозяина.

– Может, увести его? – предложила я, неодобрительно взирая на грязные лапы. Я, конечно, плохо представляла себе, как справлюсь с собакой такого размера и темперамента, разве что пристрелю из пистолета Джейми и вытащу тушу из хижины, поэтому вздохнула с облегчением, когда Иэн покачал головой.

– Пусть остается, тетя. Он же хороший пес, правда, charaid, дружище?

Парнишка положил руку псу на загривок и повернул голову так, чтобы его щека соприкасалась с жесткой шерстью.

– Ну, ладно. – Я медленно приблизилась под немигающим взглядом настороженных желтых глаз и пригладила волосы Иэна. Лоб у него был еще горячим, но жар, кажется, немного спал. Если ночью температура поднимется, теплый мех Ролло поможет ему согреться и унять лихорадочную дрожь.

– Спокойной ночи.

– Оidhche mhath, – полусонным голосом откликнулся Иэн. Он уже окунулся в царство снов, так что его «доброй ночи» прозвучало совсем невнятно.

Я тихонько убирала в комнате после дня, наполненного заботами. Нужно было промыть и высушить лущеный арахис в корзине, смазать жиром сухой тростник для лучины. Я наведалась в кладовую, перемешала сусло для пива, придавила прессом свернувшееся молоко, из которого хотела сделать сыр, а еще разделила на буханки поднявшееся хлебное тесто, чтобы испечь их утром в небольшой голландской печке, устроенной сбоку от очага.

Когда я вернулась в комнату, Иэн уже уснул, ровно дыша, Ролло тоже лежал с закрытыми глазами, хотя я заметила, что он приоткрыл один, когда я распахнула дверь. Я посмотрела на лорда Джона – тот тихо лежал, глядя в потолок.

Я села у огня и достала большую плетеную корзину с шерстью, украшенную желто-зелеными знаками – узор назывался «закат солнца», как пояснила Габриэль.

Прошло два дня с тех пор, как Джейми и Билли отправились в индейскую деревню. Два дня. Если ничто не задержало их в пути.

– Ерунда, – пробормотала я вслух. Что могло их задержать. Конечно же, они скоро вернутся.

В корзине лежали мотки шерсти и льна. Какие-то из них дала Иокаста, какие-то я спряла самостоятельно. Конечно, разница бросалась в глаза, но даже те грубые нитки, которые вышли у меня, на что-нибудь да сгодятся. Понятно, что не для чулок или свитеров, а вот для прихватки для чайника тонкая пряжа не нужна.

Джейми и удивился, и посмеялся тому, что я не умела шить. В Лаллиброхе вопрос вообще не возникал, потому что Дженни и другие служанки всегда содержали одежду в порядке, я же приняла на себя заботы о кладовой и о саде.

– Ты не умеешь вязать? – недоверчиво спросил он. – А где ты брала теплые чулки в Бостоне?

– Покупала, – ответила я.

Джейми озабоченно обвел взглядом поляну, на которой мы сидели.

– Поблизости нет магазинов… Наверное, тебе стоит научиться.

– Наверное. – Я с опаской посмотрела на швейную корзинку, которую дала мне Иокаста. В ней было все, что нужно: три проволочки разных размеров, четыре спицы из слоновой кости – я знала, что ими каким-то чудным образом вяжут пятки для чулок.

– Попрошу Иокасту показать, как это делается, когда мы в следующий раз поедем в поместье. Может, в будущем году.

Джейми взял из корзины спицы и моток пряжи.

– Это несложно, саксоночка. Смотри, так накидывают петли.

Вытянув нитку через сжатый кулак, он сделал петлю большим пальцем и набросил ее на спицы. В считаные секунды он набросал целый ряд. Затем протянул мне другую пару спиц и моток пряжи.

– Попробуй.

Я удивленно смотрела на него.

– Ты умеешь вязать?

– Конечно, умею, – удивился Джейми в свою очередь. – Меня научили обращаться со спицами лет в семь. А в твое время что, детей этому больше не учат?

– Ну-у, – смущенно протянула я, – девочек иногда учат, а мальчиков нет.

– Тут нет ничего сложного, саксоночка, обычное дело. Нужно сделать петлю большим пальцем, смотри…

Джейми с Иэном – оказалось, племянник тоже умел вязать и сильно потешался, обнаружив, что я не умею, – обучили меня немного вязать и даже вышивать. Между взрывами необузданного веселья, вызванными моими неумелыми попытками, они рассказали, что в Шотландии всех мальчиков обязательно учат вязанию – это полезное занятие помогает скоротать время, пока пасешь овец или коров.

– Конечно, когда мальчик превращается в мужчину, женится и у него появляется сын, которому поручают пасти овец, он больше не вяжет себе чулки сам, – проговорил Иэн, ловко вывернув пятку на чулке, – но даже самые маленькие ребятишки умеют вязать.

Я осмотрела мою текущую работу – около десяти дюймов шерстяной вязки, комком лежавшей на дне корзины. Для меня вязание так и осталось упорной борьбой с узловатой ниткой и выскальзывающими из рук спицами, а не размеренным успокаивающим занятием, как для Джейми и Иэна. Вечерами, когда они располагались с вязаньем у огня, спицы мерно постукивали у них в руках, совсем как поленья в очаге.

Не сегодня, подумала я. Сегодня я не смогу. Сегодня стоит заняться чем-то таким, что не требует особого напряжения, например смотать пряжу в клубок. Я отложила в сторону пару полосатых чулок, что вязал себе Джейми, и вынула спутанный ком голубой пряжи, все еще пахнувшей краской.

Обычно мне нравится запах свежей пряжи – едва уловимый дух овечьей шерсти, резкий запах синей краски и уксуса, которым усаживали пряжу, – однако сегодня он показался удушливым в сочетании с дымом от огня и плавящимся свечным воском, а еще с запахами нездоровых тел, пропахших потом простыней и испражнений из ночной вазы. Дух в хижине стоял похлеще чем в конюшне.

Я бросила запутанный клубок на колени и на минутку прикрыла глаза. Больше всего на свете хотелось раздеться и обтереть тело влажной губкой, а потом обнаженной скользнуть на льняные простыни и улечься так, чтобы свежий воздух из открытого окна ласкал лоб и щеки, пока я засыпаю.

Увы, в одной постели лежал потный англичанин, а в другой – огромный пес, не говоря уже о больном подростке, которому предстояла тяжелая ночь. Простыни были давно не стираны, а когда появится возможность их постирать, уйдет целый день, придется трудиться до ломоты в спине – сначала прокипятить, затем постирать, отжать и развесить. На эту ночь, если мне удастся поспать, моей постелью станет расстеленный килт и мешок, набитый овечьей шерстью.

Работать сиделкой непросто, и я жутко устала; в особо тяжелые минуты хотелось, чтобы все они куда-нибудь исчезли… Я открыла глаза, с досадой глядя на лорда Джона. Он лежал на спине, подложив руку под голову, и мрачно пялился в потолок. Если мне не показалось из-за игры теней, на его лице лежала печать глубокого горя.

Я тут же ощутила укол совести. Что за скверный у меня характер. Меня раздражало, что лорд Джон внезапно вмешался в нашу жизнь, а теперь еще и ухаживать за ним, раз он заболел. Мне было не по себе от его присутствия, не говоря уже о Билли. Впрочем, скоро все пройдет. Они уедут, Джейми вернется домой, Иэн поправится. Ко мне вернутся мир, покой и чистые простыни. А вот то несчастье, что постигло лорда Джона, уже никуда не денется. Грей потерял жену, как бы он к ней ни относился. Ему понадобилось недюжинное мужество, чтобы привезти сюда Билли, а затем услать его вместе с Джейми. И я не думаю, что чертов засранец рассчитывал подхватить корь.

Я отложила шерсть в сторону и поднялась, чтобы поставить чайник. Чашечка крепкого чая сейчас как нельзя кстати. Выпрямившись, я обнаружила, что лорд Джон смотрит на меня. Мои передвижения отвлекли его от тяжелых раздумий.

– Хотите чаю? – спросила я, отводя глаза. Стыдно было встречаться с ним взглядом после гадких мыслей, что крутились в моей голове.

Он слабо улыбнулся и кивнул.

– Спасибо, миссис Фрейзер.

Я достала из буфета коробку с чаем и чашки с ложками. Подумав, потянулась за сахарницей. Черная патока сегодня не годится.

Когда чай заварился, я присела на край кровати. Мы прихлебывали напиток в молчании; между нами возникло напряжение и какая-то неловкость.

– Простите, лорд Джон, я хотела сказать, что очень вам сочувствую; потерять супругу, должно быть, непросто. – Фраза получилась слишком церемонной.

Он слегка удивился, затем кивнул, заметив, что говорю я больше из вежливости.

– Какое совпадение, что вы упомянули об этом. Я как раз думал о ней.

Я привыкла к тому, что, глядя на мою физиономию, люди тут же угадывают, что у меня на уме. Приятно было, что и я могу прочесть чужие мысли.

– Вы очень скучаете? – спросила я, тут же смутившись.

Однако лорд Джон счел мой вопрос вполне естественным. Мне даже показалось, что он спрашивал сам себя о том же, настолько быстро прозвучал его ответ.

– Честно говоря, не знаю… Я кажусь вам бесчувственным?

– Откуда мне знать, – колко заметила я, – были у вас к ней чувства или нет.

– Были. – Он снова откинулся на подушки, густые волосы рассыпались по плечам. – И есть до сих пор. Поэтому я и приехал. Вы понимаете?

– Боюсь, что нет.

Иэн закашлялся, и я приподнялась, чтобы посмотреть, что с ним, но он просто перевернулся во сне – улегся на живот, свесив руку вниз. Я подошла и подняла ее – рука была горячей, но не слишком – и положила на подушку. Волосы упали ему на глаза. Я ласково отвела их назад.

– Вы очень добры к парнишке. У вас есть свои дети?

Я удивленно обернулась. Лорд Джон смотрел на меня, опершись подбородком о руку.

– Я… у нас есть дочь.

Лорд Джон округлил глаза.

– У нас? Вы хотите сказать, что девочка от Джейми?

– Не зовите ее девочкой, – огрызнулась я. – Ее зовут Брианна, и, да, она от Джейми.

– Прошу прощения, я не хотел вас обидеть, – сказал он. – Просто удивился.

Я посмотрела на него в упор, потому что как-то вдруг устала от хороших манер.

– И немного приревновали, так ведь?

Лорд Джон был прирожденным дипломатом – на его лице отразилась лишь любезная снисходительность. Я продолжала рассматривать его, и маска слетела – в голубых глазах я прочла согласие, а еще определенную долю насмешки и неприязни.

– Что ж, у нас есть кое-что общее.

Я поразилась его проницательности, хотя пора бы привыкнуть.

– Только не говорите, что не ожидали, что так будет, когда ехали сюда?

Чай закончился; я отставила чашки и снова взяла клубок шерсти.

Лорд Джон изучал меня взглядом.

– Ожидал, – наконец произнес он и откинулся на подушку, уставившись в потолок. – Я, конечно, не предполагал, что вас настолько заденет встреча с Уильямом, но даже если бы я знал… Я привез его не для того, чтобы вам досадить, поверьте.

Я закончила сматывать, бросила тугой клубок пряжи в корзину и потянулась за новым мотком, растянув его на спинке плетеного стула.

– Верю, – сказала я, не отрывая глаз от пряжи. – Непростое дело – тащить мальчика в такую даль. Может, все же объясните, о чем вы думали?

Я услышала шорох простыней – лорд Джон пожал плечами.

– Причина очевидна. Я хотел, чтобы Джейми увидел мальчика.

– Еще более очевидно, что для вас это повод увидеть Джейми.

Воцарилось молчание. Я смотрела лишь на руки, наматывая нить вверх-вниз и справа налево, чтобы получился тугой ровный клубок.

– А вы интересная женщина, – ровным тоном произнес лорд Джон.

– В самом деле? – спросила я, не поднимая глаз. – И почему же?

– Вы не особо подбираете слова и бьете наотмашь. По-моему, я никогда не встречал столь ужасающе прямолинейного человека – ни мужчину, ни женщину.

– Что ж, я не специально. – Пряжа закончилась, и я спрятала конец нитки в клубок. – Такая уж уродилась.

– Я тоже, – очень тихо сказал он.

Похоже, эти слова были предназначены прежде всего ему самому.

Я поднялась и, подойдя к буфету, достала три горшочка – с мятой, валерианой и имбирем. Потом взяла каменную ступку, ссыпала туда сухие листья и корни и залила горячей водой из чайника. Над ступкой поднялся ароматный дымок.

– Что вы делаете? – спросил лорд Джон.

– Готовлю настойку для Иэна. Четыре дня назад я поила вас такой же.

– Понятно. А мы слышали о вас по пути из Уилмингтона. – Его голос звучал теперь вполне обыденно. – Ваши умения широко известны в этих краях.

Я невнятно промычала в ответ. По комнате поплыл насыщенный пряный аромат имбиря.

– Говорят, вы чародейка. Вам известно, что это значит?

– Все, что угодно – от акушерки до врача или от заклинателя змей до предсказательницы судьбы на ярмарке, – заметила я. – Смотря кто говорит.

Судя по звуку, лорд Джон усмехнулся.

– С ними все будет в порядке. – В утвердительной фразе слышался вопрос.

– Конечно. Джейми не стал бы брать мальчика, если бы считал, что ему грозит хоть малейшая опасность. Вы и сами должны это понимать, если немного знаете Джейми, – добавила я.

– Знаю, – ответил он.

– В самом деле?

Какое-то время с его стороны не доносилось ни звука.

– Я знаю его достаточно – я так думаю, – чтобы отпустить с ним Уильяма. И я уверен, что он не откроет мальчику правду.

Я ссыпала желто-зеленый порошок на маленький квадратик из марли и завязала его в мешочек.

– Вы правы, он не откроет.

– А вы?

Я удивленно посмотрела на него.

– Вы действительно считаете, что я могу так поступить?

Лорд Джон внимательно посмотрел на меня и улыбнулся.

– Нет, – тихо ответил он. – Спасибо.

Я фыркнула и опустила мешочек с травами в чайник, затем вновь вернулась к окаянной шерсти.

– С вашей стороны очень великодушно было отправить Билли вместе с Джейми одних. Очень смело, – нехотя добавила я.

Я подняла глаза. Лорд Джон смотрел на темную шкуру, которой было занавешено окно, словно мог видеть сквозь нее, как две фигуры – одна побольше, другая поменьше – едут верхом через лес.

– Много лет назад Джейми уже держал в руках мою жизнь, – тихо произнес лорд Джон. – Я полностью доверяю ему Уильяма.

– А если Билли помнит конюха по имени Маккензи куда лучше, чем вам кажется? А если он внимательно посмотрит на Джейми, а потом на себя?

– Двенадцатилетних мальчиков не слишком занимают воспоминания, – сухо сказал лорд Джон, – к тому же вряд ли мальчик, который всю свою жизнь полагал, что является наследником графа Элсмира, вдруг решит, что он незаконнорожденный сын шотландского конюха. Даже если такая мысль вдруг закрадется ему в голову, надолго она там не задержится.

Я молча сматывала шерсть, глядя на пламя. Иэн закашлялся, однако не проснулся. Пес свернулся серым комком в ногах хозяина.

Я перемотала второй клубок пряжи и принялась за следующий. Когда закончу, настойка будет готова. Если не понадоблюсь Иэну, лягу спать.

Лорд Джон смотрел вверх на закопченные балки, но видел нечто совсем иное.

– Я говорил вам, что у меня были чувства по отношению к моей жене, – тихо начал он, – и они были. Близость. Дружба. Преданность. Мы были знакомы всю жизнь; наши отцы дружили, я знал ее брата. Она была мне как сестра.

– А ее это устраивало? Быть вам как сестра?

Он посмотрел на меня одновременно и раздраженно, и заинтересованно.

– Жить с вами, должно быть, нелегко… Да, полагаю, что ее все устраивало. По меньшей мере она никогда не выражала неудовольствия.

Я лишь глубоко вздохнула. Лорду Джону стало не по себе, он поскреб шею.

– Я был ей мужем в общепринятом смысле, – посчитал он нужным оправдаться. – То, что у нас не случилось собственных детей, не моя…

– Стоит ли мне об этом знать?

– Не интересно? – Он говорил по-прежнему тихо, однако лоск дипломатичной любезности слетел; голос прозвучал достаточно зло. – Вы спросили, зачем я приехал, что у меня на уме, обвинили меня в ревности. Похоже, вы не хотите знать правду, потому что она помешает вам думать обо мне так, как вам хочется.

– Откуда вы, черт возьми, знаете, что мне хочется о вас думать?

Рот лорда Джона искривился в усмешке.

– А вы считаете, что не знаю?

Я посмотрела ему в глаза, не желая что-либо скрывать.

– Вы сказали о ревности, – тихо произнес он спустя минуту.

– Да. Вы тоже.

Он отвернулся и, помолчав, продолжил:

– Когда я узнал, что Изабель мертва… я ничего не почувствовал. Мы жили вместе много лет, хотя и не виделись в последние два года. Мы делили постель; делили жизнь. Я должен был что-то чувствовать, тем не менее…

Он глубоко вздохнул. Я видела, как взметнулись простыни.

– Вы говорили о великодушии, но это не то… Я приехал, чтобы узнать, могу ли я еще хоть что-то чувствовать… – Лорд Джон лежал отвернувшись и глядя в полуоткрытое окно, за которым темнела ночь. – Мне нужно знать, умерли мои чувства или всего лишь Изабель.

– Всего лишь Изабель? – повторила я.

– По крайней мере, стыд я еще чувствую, – наконец прошелестел он едва слышно.

Судя по темноте за окном, была глубокая ночь, огонь почти угас, и ломота в костях говорила, что мне давно бы пора лечь в постель.

Иэн, простонав, беспокойно заметался в постели, Ролло подскочил и стал его обнюхивать. Я подошла и обтерла племяннику лицо, взбила подушку и расправила простыни, утешительно бормоча что-то ласковое. Он проснулся лишь наполовину. Я поднесла чашку к его губам и по глоточку дала ему выпить настойку.

– Утром тебе станет получше.

На шее появилась сыпь, пока что небольшая, но жар немного спал, и складка между бровей разгладилась.

Я снова обтерла ему лицо полотенцем и уложила на подушку. Иэн тут же уснул, устроившись щекой на прохладном хлопке.

Настойки осталось совсем немного. Я слила остатки в чашку и поднесла ее лорду Джону. Он слегка удивился, но сел в постели и принял чашку у меня из рук.

– Ну а теперь, когда вы приехали и посмотрели на него… У вас еще есть чувства? – спросила я.

– Есть. – Лорд Джон поднял к губам чашку и одним глотком выпил настойку. – Помоги мне, Господь, – сказал он так безыскусно, что я даже не рассердилась.

Всю ночь Иэн вел себя беспокойно, а к рассвету задремал. Я воспользовалась представившимся случаем и прилегла, намереваясь урвать несколько часов сна, однако вскоре подскочила от оглушительного рева мула Кларенса.

Кларенс был невероятно общительным животным: как только поблизости оказывался кто-то, кого он считал товарищем – а к этой категории относились все четвероногие создания, – он тут же принимался радостно вопить, приветствуя приятеля. Вопли Кларенса могли мертвого на ноги поставить. Ролло, пристыженный тем, что его потеснили с позиций сторожевого пса, соскочил с постели Иэна и завыл, словно оборотень, глядя в окно.

Вырванная из забытья, я быстро поднялась. Лорд Джон сидел у стола в одной рубашке и тоже выглядел потрясенным – то ли поднявшимся переполохом, то ли моим видом. Отперев замок и отодвинув задвижки, я вышла во двор. Сердце радостно забилось.

И тут же разочарованно ухнуло – это были не Джейми и Билли. Разочарование сменилось удивлением, когда я поняла, что нежданный гость – пастор Готтфрид, лютеранский священник из Салема. Я время от времени встречала пастора в домах прихожан, когда лечила их, но чтобы он вдруг ни с того ни с сего явился ко мне…

От Салема до Риджа было примерно два дня пути, а до ближайшей фермы, где жили лютеране, – миль пятнадцать по бездорожью. К тому же пастор никак не считался опытным наездником; его плащ был весь в пыли и грязи оттого, что несколько раз он, по-видимому, не смог удержаться верхом. Значит, случилось что-то действительно срочное, раз он приехал в такую даль.

– Лежать, чертов пес! – прикрикнула я на Ролло, который рычал и скалил зубы, что крайне не нравилось лошади пастора. – Молчать, кому говорят!

Ролло смерил меня оскорбленным взглядом – мол, что ж, если ты решила пустить в дом явных злоумышленников, я снимаю с себя всякую ответственность.

Пастор был невысоким человечком с большим животом и окладистой курчавой бородой, которая укрывала нижнюю часть лица, словно облако, над которым светился его лучезарный взгляд. Но этим утром он совсем не светился, напротив, его щеки по цвету напоминали топленое сало, губы были бледны, а глаза покраснели от усталости.

– Meine Dame, – приветствовал он меня, приподняв шляпу с широкой полоской и кланяясь, – ist Euer Mann hier?[33]

На грубом немецком языке я знала лишь пару слов, тем не менее легко догадалась, что он спрашивал о Джейми. Я покачала головой и махнула рукой в сторону леса.

Судя по нервно заламываемым рукам, пастор совсем растерялся. Он начал было говорить по-немецки, умолк, сообразив, что я его не понимаю, затем попытался еще раз, громче и медленнее, отчаянно гримасничая и жестикулируя, видимо, в надежде, что, если он станет кричать, я пойму его лучше.

Я все еще беспомощно трясла головой, когда позади раздался требовательный голос.

– Was ist los? – выйдя на порог, потребовал объяснений лорд Джон. – Was habt Ihr gesagt?[34]

К счастью, он натянул бриджи, но оставался босиком, а распущенные волосы так и лежали на плечах.

Пастор бросил на меня возмущенный взгляд, явно подумав худшее, однако его лицо приняло совершенно иное выражение после пушечного залпа немецкой речи, который выдал лорд Джон. Пастор кивнул мне, извиняясь. Потом в нетерпении повернулся к англичанину и начал что-то сбивчиво объяснять, размахивая руками.

– Что такое? Что он говорит?! – Я пыталась выудить хоть одно знакомое слово в этом потоке немецкой речи.

Грей повернулся ко мне с перекошенным от ужаса лицом.

– Вы знаете семейство Мюллеров?

– Знаю. – При упоминании этого имени меня охватила тревога. – Три недели назад я помогла Петронелле Мюллер произвести на свет ребенка.

– Ясно. – Грей облизнул пересохшие губы и опустил взгляд. – Боюсь, что ребенок умер. Его мать тоже.

– О, нет. – Я опустилась на скамью у двери, отказываясь принимать известие. – Не может быть!

Грей прижал ладонь к щеке и повернулся к пастору. Тот проговорил что-то, всплескивая маленькими пухлыми ручками.

– Они умерли от Masern, я думаю, это корь. Flecken so ähnlich, wie diese?[35] – спросил Грей у пастора, указывая на остатки сыпи на своем лице.

Пастор энергично закивал:

– Fleckern, Masern, ja,[36] – указывая на свою щеку.

– Но что он хотел от Джейми? – удивленно спросила я.

– Очевидно, надеялся, что Джейми сможет вразумить того человека – господина Мюллера. Они дружат?

– Я бы не сказала. Прошлой весной Джейми пришлось двинуть Герхарду Мюллеру в челюсть и скрутить его у мельницы.

Щека у лорда Джона чуть дернулась в усмешке.

– Ясно. В таком случае «вразумить» – оборот чисто фигуральный.

– Мюллера нельзя вразумить ничем, изысканней топора, – сказала я. – Но зачем его вразумлять?

Грей нахмурился. Видимо, ему претило употребление слова «изысканный» в данном контексте, однако он понял, что я имела в виду. Помедлив, он обратился к священнику и что-то спросил, а затем стал напряженно вслушиваться в сбивчивый поток немецкой речи.

Мало-помалу он перевел для меня всю историю, то и дело останавливаясь и уточняя детали у рассказчика.

Как и сказал лорд Джон, в Кросс-Крике разразилась эпидемия кори и поползла в глубь страны, затронув несколько домов в Салеме. Так как Мюллеры жили уединенно, до недавнего времени корь их не беспокоила.

Но за день до того, как в доме Мюллеров обнаружились первые признаки болезни, к ним зашли несколько индейцев, которые попросили еды и питья. Мюллер, с чьим мнением по поводу индейцев я была хорошо знакома, погнал их прочь. По словам Мюллера, обиженные индейцы, уходя, прокляли его дом.

На следующий день почти все семейство слегло от кори. Мюллер был уверен, что несчастье наколдовали индейцы. Он расписал стены дома защитными знаками и призвал пастора, чтобы тот провел обряд изгнания…

– Кажется, он сказал именно так, – протянул лорд Джон, – хотя я не совсем уверен, что это значит…

– Неважно, – нетерпеливо отмахнулась я, – продолжайте!

Меры предосторожности не помогли. Когда Петронелла и ее новорожденная дочка скончались, старик Мюллер от горя потерял остатки разума. Он решил отомстить дикарям, которые навели порчу на дом, и заставил сына и зятя сопровождать его. Все вместе они уехали в лес.

Три дня назад они вернулись. Сыновья были бледными и молчаливыми, а старик весь светился от мрачного удовлетворения.

– Ich war dort. Ich habe ihn gesehen, – прошептал отец Готтфрид. «Я был там. Я видел».

Женщины в панике позвали пастора. Когда он въехал во двор, то обнаружил на двери амбара два прибитых скальпа с длинными развевающимися на ветру темными волосами, а под ними большими буквами слово «Rache», выведенное краской.

– Это значит «месть», – перевел мне лорд Джон.

– Знаю. – В горле пересохло так, что я с трудом могла говорить. – Я читала про Шерлока Холмса. Вы думаете, он…

– Похоже, что так.

Пастор отчаянно схватил меня за руку и затряс, чтобы я поняла, что нужно спешить. По мере того, как он говорил, глаза Грея превращались в узкие щелочки. Он прервал священника коротким вопросом, тот отчаянно закивал в ответ.

– Мюллер едет сюда.

Пастор невыносимо расстроился при виде скальпов и пошел искать Мюллера, но ему сказали, что отец семейства, пригвоздив к двери ужасные трофеи, заявил, что намерен отправиться во Фрейзер-Ридж, чтобы повидаться со мной.

Если бы я не сидела, то упала бы в обморок. Наверняка я побледнела так же, как пастор Готтфрид.

– Зачем? – прошептала я. – Неужели он… неужели он думает, что это я навредила Петронелле или девочке? Неужели?..

Я подняла умоляющий взгляд на пастора. Тот трясущейся пухлой ручкой провел по волнистым волосам с проседью.

– Сей джентльмен в церковном облачении не знает, что у Мюллера на уме и с какой целью он сюда поехал, – заявил лорд Джон, с интересом рассматривая не слишком-то спортивную фигуру пастора. – К его чести, он отважно последовал за Мюллером прямо к нам и два часа спустя обнаружил его у дороги лежащим без чувств.

Здоровяк-фермер, по всей видимости, провел несколько дней без еды, лихорадочно спеша отомстить. Невоздержанность была, в общем-то, не свойственна лютеранам; видимо, под воздействием усталости и обуревавших его чувств Мюллер хватил лишку, когда вечером вернулся из своей страшной экспедиции, и в итоге пиво одержало над ним верх. Спешившись, он умудрился привязать мула, а сам лег у обочины, завернувшись в пальто.

Пастор не счел нужным будить Мюллера, памятуя о скверном нраве последнего и благоразумно полагая, что от воздействия спиртного характер его не улучшится. Вместо этого Готтфрид вскочил на лошадь и, поручив себя воле всевышнего, стремглав пустился в путь, чтобы предупредить нас.

Он был уверен, что мой «Mann» Джейми справится с Мюллером, каковы бы ни были намерения фермера, но Джейми уехал…

Пастор Готтфрид беспомощно перевел взгляд от меня на лорда Джона и обратно.

– Vielleicht solten Sie gehen?[37] – предложил он, кивнув головой в сторону леса.

– Я не могу, – сказала я, махнув рукой в сторону дома. – Mein… Господи, как же по-немецки «племянник»!.. Mein junger Mann ist nicht gut[38].

– Jhr Neffe ist krank, – быстро поправил лорд Джон. – Haben Sie jemals Masern gehabt?[39]

Пастор покачал головой, изменившись в лице от тревоги.

– Он не болел корью, – сказал, повернувшись ко мне, лорд Джон. – Тогда ему нельзя здесь оставаться, иначе он рискует заболеть, так ведь?

– Так. – Первый испуг немного прошел, я постаралась взять себя в руки. – Пусть срочно уезжает. От вас он не заразится, опасность миновала, но от Иэна…

Я сделала неуклюжую попытку пригладить волосы, торчащие во все стороны – не удивительно, что они стали дыбом. И тут я вспомнила о скальпах, прибитых к двери амбара, и волосы на моем скальпе снова зашевелились.

Лорд Джон убеждал пастора уехать, схватив того за рукав и препровождая к лошади. Готтфрид, не очень активно протестуя, смотрел на меня, и на его круглом лице читалась тревога.

Я попыталась ободряюще улыбнуться ему, хотя была точно так же выбита из колеи.

– Danke. Скажите ему, что все будет в порядке, – попросила я лорда Джона. – Иначе он не уедет.

Грей коротко кивнул.

– Сказал. Я сказал ему, что я солдат и что не дам вас в обиду.

Пастор задержался на пару минут, зажав в руке уздечку и серьезно что-то втолковывая лорду Джону, потом решительно развернул лошадь и проехал через двор. Поравнявшись со мной, он положил ладонь на мою растрепанную голову и произнес:

– Seid gesegnet.[40] Benedicite.[41]

– Он сказал… – начал лорд Джон.

– Не надо. Я поняла.

Мы стояли во дворе, в молчании глядя вслед пастору, который скрылся в ореховой роще. Вокруг было невероятно благостно, теплое осеннее солнце, согревая, ласкало мне плечи, над головой порхали птицы, спеша по своим делам. Из леска доносился веселый стук дятла и переливчатый дуэт пересмешников, которые свили гнездо на большой голубой ели. Не было слышно сов, но их и не могло быть слышно, ведь давно уже рассвело.

«Кто?» – запоздало удивилась я, подумав о другой стороне трагедии. Кто же стал жертвой слепой мести Мюллера? Ферма Мюллера находилась в нескольких днях езды через горную цепь, что отделяла индейскую землю от территории поселенцев, там есть деревни и тускарора, и чероки, в зависимости от направления, которое избрал Мюллер.

До какой деревни он добрался? Какую кровавую резню они там учинили вместе с сыновьями? И что хуже, какая кровавая резня еще последует?

Я вздрогнула, несмотря на теплую погоду. Мюллер не единственный, кто верит в месть. Семья, клан или племя – кого он там изничтожил – в свою очередь начнет мстить. И на Мюллерах дело не остановится, даже если им известно, что убийцы они.

А если нет? А если они знают только, что убийцы – белые?.. Я слышала немало ужасных историй, жертвы отнюдь не всегда сами бросали вызов судьбе, большинству из них просто не посчастливилось оказаться в ненужном месте в ненужное время. Фрейзер-Ридж лежал как раз посередине между индейскими деревьями и фермой Мюллера. Довольно неудачное расположение в данных обстоятельствах.

– Господи, как же мне хочется, чтобы Джейми был здесь! – Я даже не заметила, что говорю вслух, пока лорд Джон не откликнулся.

– Мне тоже. Только думается мне, что мальчику с ним куда безопасней, чем здесь.

Я посмотрела на него и лишь сейчас поняла, насколько он еще слаб. Он в первый раз за неделю поднялся с постели. На смертельно бледном лице пестрели красные пятна сыпи. Лорд Джон прислонился плечом к дверному косяку, чтобы не упасть.

– Вам нельзя вставать! – воскликнула я, схватив его за руку. – Немедленно идите в дом и ложитесь!

– Со мной все в порядке, – раздраженно отозвался он, однако не оттолкнул мою руку и не слишком протестовал, когда я проводила его до постели.

Я подошла посмотреть, как дела у Иэна. Парень метался в постели, сотрясаясь от лихорадки. Глаза у него были закрыты, лицо раздулось и покрылось красными точками, гланды на шее выпятились и были горячими, как только что сваренное яйцо.

Ролло подсунул любопытный нос мне под локоть и осторожно обнюхал хозяина.

– Все будет хорошо, – ласково сказала я. – Может, выйдешь во двор и подождешь гостей, а?

Ролло не внял просьбе и уселся рядом, наблюдая, как я отжала полотенце, смоченное в холодной воде, и обтерла им Иэна. Я разбудила племянника, расчесала ему волосы, дала ночную вазу и напоила пчелиным сиропом, все время ожидая, что вот-вот раздастся цокот копыт и приветственный рев Кларенса.

Долгий выдался день. Сначала я от каждого звука вздрагивала и оборачивалась на любой шорох, но в конце концов окунулась в ежедневные заботы: ухаживала за бедным Иэном, которого трясло в лихорадке, накормила животных, прополола в саду, нарвала огурчиков для засолки и усадила лорда Джона, вызвавшегося помочь, лущить фасоль.

По пути из уборной к хлеву, где жила коза, я с тоской всматривалась в лес. Укрыться бы в зеленой чаще!.. Такой порыв возникал у меня не в первый раз. Впрочем, осеннее солнце опускалось все ниже, и час за часом протекал в абсолютном покое без малейших признаков приближения Герхарда Мюллера.

– Расскажите мне об этом Мюллере, – попросил лорд Джон. К нему вернулся аппетит. Он прикончил свою порцию маисовой каши, отставив в сторону тарелку с салатом из одуванчиков.

Я зачерпнула салата из миски, мне нравился вкус свежей зелени.

– Глава большой семьи; немецкие лютеране, как вы, конечно, догадались. Живут милях в пятнадцати отсюда, вниз по речной долине.

– Да-да.

– Герхард – крупный мужчина и очень упрямый. По-английски знает пару слов, не больше. Немолод, но все же еще очень силен. – Передо мной встал образ Герхарда Мюллера – на широких плечах бугрились мышцы, он поднимал пятидесятифунтовые мешки с мукой, словно перышки, и бросал к себе в тележку.

– Как вы считаете, он затаил злобу после той ссоры с Джейми?

– Злобу он, конечно, затаил, но не из-за этого. Они, собственно, и не поссорились… – Я потрясла головой, подыскивая слова. – Вы же знаете, каковы мулы?

Лорд Джон удивленно приподнял брови и улыбнулся.

– Кажется, знаю.

– Так вот, Герхард Мюллер и есть вылитый мул. Не то чтобы у него злой или скверный характер или он туп до невозможности, вовсе нет, но если уж втемяшит что-то себе в голову – берегись! Переубедить его невозможно.

Иэн рассказывал мне о перебранке, что случилась на мельнице. Старик Мюллер решил, что одна из трех дочерей мельника, Фелиция Вулэм, недодала ему мешок муки. Напрасно Фелиция пыталась объяснить, что он принес ей пять мешков пшеницы, которую она перемолола и получила четыре мешка хорошей муки. Фелиция настаивала, что муки получилось меньше, потому что она выбрала из зерна весь мусор.

– Fünf! – заявил Мюллер и сунул растопыренную пятерню под нос Фелиции. – Es gibt fünf.[42]

Переубедить его не представлялось возможности, он тут же начинал возмущенно басить что-то по-немецки и наступать на девушку.

Иэн сперва попытался отвлечь старика, а затем вышел на улицу, где Джейми обсуждал что-то с мельником Вулэмом. Оба поспешили внутрь, но и им не удалось поколебать уверенности Мюллера в том, что его обвели вокруг пальца.

Не обращая внимания на увещевания, старик вознамерился силой взять то, что, по его мнению, ему причиталось.

– И когда Джейми отчаялся вразумить Мюллера, ему пришлось стукнуть фермера, – сказала я.

Сначала ему было стыдно, ведь Мюллеру уже около семидесяти, однако потом стыд испарился, когда он чуть не сломал руку о дубовую челюсть. Старик пошел на него, словно кабан, и Джейми ударил его сначала в живот, а затем снова в челюсть и стесал в кровь костяшки пальцев. Немец в конце концов рухнул наземь.

Перекинувшись словом с Вулэмом – тот был квакером и посему не одобрял насилия, – Джейми за ноги вытянул Мюллера наружу, где в телеге терпеливо ждал один из сыновей фермера.

Джейми подхватил старика за шиворот, прижал к телеге и что-то долго втолковывал ему по-немецки, пока в дверях мельницы не возник Вулэм с пятым мешком. Он подошел и положил мешок в телегу под буравящим взглядом старика.

Мюллер дважды пересчитал мешки и с почтением повернулся к Джейми:

– Danke, mein Herr![43]

Затем он вскарабкался на телегу, сел позади крайне озадаченного сына и велел тому трогаться в путь.

Грей почесал шею с остатками сыпи и улыбнулся.

– Ясно. Значит, он вроде бы не держит камня за пазухой?

Я покачала головой:

– Нет. Со мной он был сама доброта, когда я пришла на ферму, чтобы помочь Петронелле.

Грудь внезапно стеснило от воспоминания, что Петронелла и девочка мертвы, горьковатый привкус листьев одуванчика встал поперек горла.

– Вот. – Грей поставил передо мной кружку эля.

Прохладный напиток помог усмирить разлившуюся внутри горечь. Я отставила кружку и немного посидела с закрытыми глазами. Из окна тянуло сквозняком, но солнце согревало мне руки, лежавшие на крышке стола. Я все еще могла радоваться жизни, и радость ощущалась тем сильней, чем глубже я сознавала, сколь многим она уже недоступна.

– Спасибо, – сказала я, открывая глаза.

Грей смотрел на меня с выражением глубокого сочувствия.

– Здесь часто умирают люди, особенно юные, – попыталась я объяснить. – И совсем по-другому, не так, как мне доводилось видеть раньше. Мне редко удается им помочь.

Я ощутила на щеке теплую влагу – по моей щеке вдруг скатилась слеза. Лорд Джон полез в рукав, достал и протянул носовой платок. Он был не слишком чистый, но я не возражала.

– Я все время удивлялся, что он в вас нашел, – произнес лорд Джон. – Джейми.

– В самом деле? Довольно лестно. – Я чихнула и высморкалась.

– Когда он впервые рассказал о вас, мы оба думали, что вы мертвы, – продолжил лорд Джон. – И хотя вы, безусловно, привлекательная женщина, он ни разу не упомянул о внешности.

К моему удивлению, Грей взял меня за руку и легонько пожал.

– Вы такая же храбрая.

Я горько усмехнулась:

– Если б вы только знали…

Он не ответил, только улыбнулся и стал водить пальцем по моей ладони. Его прикосновения были нежными и утешали.

– Его никогда не останавливал страх разбить кулаки в драке. Думаю, вас тоже.

– Я не могу. – Я шмыгнула носом, слезы перестали струиться по щекам. – Я врач.

– Конечно.

Лорд Джон немного помолчал, затем добавил:

– Я не сказал вам «спасибо» за то, что жив.

– Я бессильна перед лицом такой болезни… Я могу лишь просто быть рядом.

– Даже этого вполне достаточно, – коротко заметил он и выпустил мою руку. – Хотите еще эля?

И я вдруг поняла, что́ Джейми нашел в Джоне Грее.

День прошел тихо. Иэн метался и стонал во сне, а к вечеру весь покрылся сыпью; надо уговорить его выпить немного теплого молока… Эта мысль напомнила мне, что пришло время подоить козу. Я поднялась, сказала лорду Джону, что выйду, и отложила штопку в сторону.

Я открыла дверь и во дворе нос к носу столкнулась с Герхардом Мюллером.

Его глубоко посаженные карие глаза покраснели. Они всегда блестели, словно от жара, но теперь они казались еще ярче на обветренном лице. Он заметил меня и кивнул. Потом кивнул еще раз.

– Герр Мюллер, – позвала я. Мне показалось, что голос у меня звучал спокойно. Хоть бы ему тоже так показалось. – Wie geht es euch?[44]

Старик стоял передо мной покачиваясь, словно его вот-вот собьет с ног от вечернего ветерка. Сильно похудевший, буквально кожа да кости. Не знаю, как он добрался сюда; нигде не было видно ни мула, ни лошади.

Мюллер шагнул мне навстречу, и я инстинктивно отступила назад.

– Фрау Клара, – сказал он. В его голосе прозвучала мольба.

Я хотела позвать лорда Джона, но засомневалась. Он не стал бы звать меня по имени, если бы намеревался причинить вред.

– Они умерли. Mein Mädchen. Mein Kind[45].

Слезы заструились по морщинистому обветренному лицу. В его взгляде плескалось такое отчаяние, что я подошла к нему и взяла за большую, огрубевшую от работы руку.

– Я знаю. Мне очень жаль.

Он снова кивнул. Я подвела его за руку к скамье у двери, и старик рухнул на нее как подкошенный.

Дверь открылась, вышел лорд Джон. У него в руке был пистолет. Я покачала головой, и он спрятал его в рукав. Старик не отпускал мою руку, более того, потянул за нее, чтобы я села рядом с ним.

– Gnädige Frau,[46] – начал Мюллер и вдруг повернулся и обнял меня, крепко прижав к старому грязному пальто. Он весь затрясся от беззвучных рыданий, и, хотя я знала, что он натворил, я все же обвила его руками в ответ.

Запах от него шел ужасный – кисловатый дух старого тела и горя, смешанный с пивным перегаром, по́том и грязью, а где-то под всем этим амбре мой нос различил запах крови, от которого мне сделалось дурно. Я содрогнулась от смеси противоречивых чувств – жалости, страха и отвращения, но все же не отстранилась.

Наконец он сам выпустил меня из объятий и только тут заметил лорда Джона, который переминался рядом с ноги на ногу, так и не решив, стоит ли ему вмешаться.

– Mein Gott, – в ужасе воскликнул Герхард, – er hat Masern![47]

Солнце быстро тонуло за горизонтом, заливая двор кроваво-красным светом. Его лучи осветили лицо Грея, с которого еще не сошли остатки сыпи.

Мюллер повернулся ко мне, охваченный паникой, и сжал мое лицо в своих огромных грубых ладонях. Он провел по щекам большими пальцами и вздохнул с облегчением, разглядев, что кожа моя чиста.

– Gott sei dank![48] – Старик выпустил из ладоней мое лицо и полез в карман пальто, что-то сбивчиво бормоча по-немецки.

– Он говорит, боялся, что опоздает, и теперь счастлив, что все же успел, – пояснил лорд Джон, подозрительно наблюдая за старым фермером. – Говорит, что принес кое-что, талисман или что-то такое. Он прогонит опасность и сохранит от болезни.

Мюллер извлек из недр пальто какой-то предмет, завернутый в кусочек материи, и вложил его мне в ладонь, продолжая что-то лопотать.

– Благодарит вас за помощь, за все, что вы сделали для его семьи, вы прекрасная женщина и так же дороги ему, как члены семьи, как одна из невесток… – Мюллер запахнул пальто, и голос Грея замер.

Видимо, я неловко дернулась, кусочек ткани упал на землю и развернулся. В нем оказалась маленькая растрепанная косичка из седых волос и кожаный мешочек, из которого торчали окровавленные перья дятла.

Мюллер продолжал что-то говорить, а лорд Джон переводил его слова, но я не прислушивалась. Во мне эхом отдавались слова, которые я услышала ровно год назад у ручья от Габриэль, когда она переводила речи старой Найавенны.

Ее имя означало «это может быть; это произойдет». И вот это произошло, и все, что осталось мне в утешение, это слова: «Она говорит, чтобы вы не терзали себя; болезни шлют боги. Вашей вины в том не будет».