– Угу.

Братья развернулись и выстрелили.

? Рип ван Винкль – персонаж одноименной новеллы В. Ирвинга, проспавший двадцать лет.ГЛАВА 6

Лайл Суонсон не был счастливым человеком.

Не то чтобы это было для него нехарактерно. Даже в лучшие времена веселым нравом он не отличался. Его коллеги в «Быстрой Печати» придумали для него ироничную и забавную – как им казалось – кличку Мистер Солнышко. Нельзя сказать, что у него был мерзкий характер. Он не злился и не раздражался, когда что-то шло наперекосяк, и не жаловался на неудачи. Он был не особенно разговорчив, но бесед с коллегами не избегал. Он просто был одним из тех людей, которые вечно выглядят мрачными. Был бы он персонажем мультика, над его головой постоянно висела бы маленькая черная тучка. При ходьбе он шаркал ногами, сутулился, опускал голову, черты лица у него были обвисшие и вялые. Он редко улыбался, а когда улыбался, просто слегка приподнимал уголки рта – так незаметно, что люди обычно не распознавали эту улыбку. А еще никто никогда не слышал, как он смеется или хотя бы тихо хихикает.

У Лайла не было причин быть человеческим воплощением ослика Иа-Иа, по крайней мере, очевидных. Детство у него было достаточно счастливое, и хотя популярным в школе он не считался, его там не травили. На самом деле, большинство детей едва замечали его существование; то же можно сказать и об учителях. Пока его жизнь, будучи совершенно непримечательной, проходила почти целиком без конфликтов любого размера. Да, он немного боялся микробов – входил в число тех, кто из дома без антисептика для рук и салфеток не выходит. И он никогда особенно не интересовался сексом. Для этого понадобилось бы приложить слишком много усилий, да и грязи, если честно, многовато.

Его работа – не сказать, чтобы карьера – не особенно его радовала, но оплату счетов она покрывала и доходы, хоть и не выдающиеся, вполне обеспечивали его нужды.

У него был собственный дом – маленький, сразу за городом, где было тихо и приятно. Было, когда голые монстры не копались в мусорных контейнерах.

У него было хорошее здоровье и, если верить доктору, при таком же развитии событий все шансы дожить до глубокой старости. Не было абсолютно никакой причины на то, что Лайл был, как говаривала мама, букой. Наверное, он просто таким родился.

Сегодня, однако, причина для мрачного расположения духа, у него нашлась более чем очевидная. Мало того, что накануне ему нанес визит голозадый любитель мусора, но что действительно стало у Лайла поперек горла, так это всеобщая реакция на его историю. Полиция, разумеется, взяла у него показания, но провели ли они реальное расследование? Фотографировали ли они, искали отпечатки пальцев, делали гипсовые слепки следов или искали образцы ДНК? Сделали ли они хоть что-то, что исследователи места преступления делают по телевизору? Нет, черт побери. Они даже не позаботились обыскать лес за его участком. У него создалось ощущение, что полицейские прилагали все усилия, чтобы удержаться от смеха во время беседы с ним.

Еще хуже была утренняя заметка в «Листовке». Хорошо, что газеты ему доставляли, а то он бы не увидел статью до того, как уйти на работу. Он сказался больным, потому что не хотел, чтобы коллеги высмеивали его весь день напролет. Марси, одна из менеджеров в «Быстрой Печати» ответила на звонок и, когда он сообщил, что не придет, поинтересовалась, не прогуливает ли он, чтобы провести день со своим новым другом. Не успел он ответить, как она добавила: «Но будь осторожен. Никогда не знаешь, на что способен голый мужик. Я бы тебе такие ужасы рассказала, золотце! Просто помни одно… – тут она выдержала паузу для пущего эффекта. – Кто предупрежден, тот четырьмя руками награжден!»

Когда она расхохоталась, он повесил трубку.

А потом притащились эти два журналиста. Поначалу они выглядели достаточно профессионально, вели себя так, будто искренне заинтересовались его историей, и внимательно слушали, когда он описывал детали. Но когда он показал бардак на заднем дворе, они начали сомневаться. Они ничего не говорили, но Лайл заметил взгляды. Взгляды, говорящие «У нас тут серьезная работа имеется». Как и полиция, они не стали ничего фотографировать, и так он догадался, что его рассказ в статью не войдет. Журналы всегда прилагают снимки к публикуемым статьям. Тот факт, что журналисты не позаботились сделать ни одной, сказал обо всем, что ему нужно было знать, о том, что они думают о его… ну, назовем это наблюдением.

«Может, не надо было использовать слово «вши»?» – подумал он.

И вот теперь он трудился на заднем дворе, прибирая бардак, который оставил после себя один-черт-знает-кто-такой. Он надел резиновые перчатки и хирургическую маску, чтобы защититься от большей части микробов. Жаль только, что пары рабочих комбинезонов не нашлось, но чего нет, того нет. Вместо этого он надел старую клетчатую рубашку с длинными рукавами и джинсы, которые он намеревался после уборки сложить в пакет и выкинуть. Несмотря на перчатки, притрагиваться к мусору не хотелось. Может, у монстров и нет вшей, как таковых, но что-то же вызывало эти странные смерти, когда люди сморщивались, как сушеные сливы, и он не хотел подхватить что-то подобное. У него не было специального инструмента, чтобы собирать мусор, так что пришлось импровизировать. Прихваченные из кухни щипцы для салата неплохо подошли на эту роль. Разумеется, потом их тоже придется немедленно выкинуть, но ничего страшного. Кухонные принадлежности заменить несложно, чего нельзя сказать о человеческой жизни.

Лайл как раз нагнулся, подцепив щипцами пустую разорванную обертку, которая когда-то содержала покрытые сливочной помадкой печеньица с ванильным кремом – его единственную настоящую слабость – когда затылком ощутил щекочущее чувство. Он замер, присев на корточки, с салатными щипцами в одной руке и пластиковым мусорным пакетом в другой. За ним кто-то наблюдал. Что-то наблюдало.

Лайл не считал себя особенно храбрым, но и трусом тоже. Ему не нравились книги и фильмы ужасов, но не потому, что они его пугали. Он просто не считал их реалистичными. Разумеется, с людьми происходят нехорошие вещи – иногда действительно нехорошие – но как бы они ни были ужасны, их можно понять, они даже в некотором смысле рутинные. Болезни, аварии, природные катаклизмы, а самое распространенное – люди, кошмарно относящиеся друг к другу. Но пугаться какой-то неизвестной кошмарной твари, рыскающей в тенях? Просто смехотворно.

Теперь же, замерев в полуприсяде на собственном заднем дворе, в прикрывающей нижнюю половину лица хирургической маске, которая вдруг стала тесной и удушающей, он понял, как чувствуют себя люди в тех историях. Они не просто пугаются, они приходят в ужас, дыхание застревает в горле, сердце стучит, словно молот, из пор сочится пот, а желудок словно наполняется ледяной водой. Они ощущают себя маленькими и слабыми, пойманными между двумя всепоглощающими, но разнополярными желаниями: бежать так быстро и далеко, как только получится, и оставаться неподвижным, будто статуя, надеясь, что безыменная тварь, преследующая их, пройдет мимо. Теперь Лайл знал то же, что и они – каково это быть жертвой. За всю свою жизнь он ни разу так не боялся.

Сперва он услышал дыхание – тяжелое и затрудненное, сопровождающееся слабым свистящим шипением, как будто у кого-то не в порядке легкие. Звук доносился слева, и Лайл не хотел поворачивать голову, чтобы посмотреть, что там, совершенно не хотел. Он бы охотнее зажмурился и, как ребенок под одеялом в темноте, понадеялся, что если он не видит монстра, то и монстр его не увидит. Но он все равно повернул голову, не смог удержаться от движения, а когда сделал это, увидел в точности то, что ожидал.

Монстр вернулся.

Вчера он наблюдал за существом из безопасного дома, выглядывая из-за маленькой белой занавесочки, покрывающей окошко задней двери. Он был укрыт от взора твари, защищен запертой на замок прочной деревянной дверью. Зрелище было странное, чертовски верно, но он не ощущал угрозы. Ситуация была настолько странной, что даже реальной не казалась. Он чувствовал себя посторонним наблюдателем, смотрящим телевизор. Тварь казалась нелепой с двумя головами и четырьмя руками, будто вышла из детского мультика. Но теперь, стоя в десятке метров, не отделенная от него ничем, кроме воздуха, она не казалась такой уж нелепой. Скорее, выглядела откровенно ужасающе.

Ростом существо было примерно метр восемьдесят, и его обнаженное тело – не считая лишних частей – было нормальным мужским телом. Возможно, с несколькими лишними килограммами на талии, но в достаточно хорошей форме, с твердыми мышцами и редкими темными волосами. Каждая голова клонилась вбок – одна налево, вторая направо – чтобы уместиться на одном теле, и Лайл поймал себя на том, что думает, что обе несчастные головы должны постоянно страдать болью в шеях. У правой головы были прямые черные волосы, свисающие длинными засаленными космами, и неряшливая борода, отчаянно нуждающаяся в стрижке. У левой головы лицо было посветлее, а густые волосы – светло-рыжего цвета. Оно было чисто выбритое, с россыпью веснушек на щеках. Выражение обоих лиц было похожим: широко раскрытые дикие глаза, открытые вялые рты. Тонкая струйка слюны вытекала изо рта рыжей головы и капала на грудь.

Существо стояло, наклонившись вперед – несомненно из-за веса лишней головы и рук. Второй набор рук рос из плеч вперед, они были тоньше, светлее, почти безволосые.

«Руки рыжего», – сообразил Лайл, и желудок неприятно сжался.

Все четыре руки висели неподвижно, как будто создание на секунду позабыло, как ими пользоваться.

Лайл увидел еще кое-что, чего раньше не замечал. На стыке конечностей Брюнета и Рыжего виднелись участки кожи, которые выглядели как-то не так. Цвет и текстура выглядели странными, какими-то искусственными, и напомнили Лайлу жвачку для рук, с которой он играл в детстве. Из всего странного в существе эта не-кожа была хуже всего, и при одном взгляде на нее Лайла затошнило. В смысле, еще сильнее.

Долгую секунду тварь таращилась на него двумя парами глаз, как будто настолько же удивилась при виде Лайла, как Лайл при виде ее. «Может, он размышляет, куда подевалась моя вторая голова и пара рук?» Идея показалась Лайлу такой забавной, что он не сдержал короткого смешка, который, впрочем, звучал как всхлип. Заслышав его, существо вздрогнуло, и на мгновение показалось, что оно сейчас сорвется с места, как вспугнутый олень, и умчится обратно в лес. Но вместо этого оба рта растянулись в жутких кривых усмешках.

– Го-а! – проговорил Брюнет.

– Ладин! – добавил Рыжий.

Между звуками образовалась короткая пауза, но когда головы заговорили во второй раз, то в такой быстрой последовательности, что получилось единое почти-слово.

– Го-а-ладин!

Позвоночник Лайла превратился в ледяной столб, а в животе стало зыбко. Тварь говорила плохо, как трехлетний ребенок, но на этот раз он без проблем понял, что она… что они имеют в виду.

Голоден.

Лайл выронил пакет и щипцы и со всех ног бросился к дому. Существо торжествующе заухало, как большая обезьяна, и пустилось в погоню.

Лайл слышал его тяжелые шаги и свистящее дыхание, адреналин струился в венах, заставляя увеличивать скорость. Он снова почувствовал щекотку в затылке, только теперь ощущение казалось тревожным, будто двухголовый монстр уже тянул пальцы – с ногтями слишком длинными, обломанными и расщепившимися – в каких-то сантиметрах от его шеи. Наваждение было настолько сильным, что Лайл не мог не оглянуться через плечо, а потом тут же пожалел, что не сдержался. Тварь оказалась не так близко, как он опасался – метрах в пяти, что радовало – но как она бежала… Чудовище передвигалось дергаными кривыми шагами, будто его нервную систему закоротило и теперь она посылала импульсы наугад. Вместо того, чтобы тянуться к нему, как представлялось Лайлу, все четыре руки свободно болтались, то взлетая, то падая. Это было безо всякого сомнения самое жуткое зрелище в жизни Лайла, так почему же оно кажется таким смешным?

Из горла вырвался смешок с более чем намеком на истерику. Будто по сигналу чудовище снова проревело свое общее на двоих слово: «Го-а-ладин!»

Смешок сорвался на визг, Лайл отвернулся и припустил еще быстрее.

Он оставил заднюю дверь незапертой, и хотя ладони жутко потели, благодаря резиновым перчаткам руки не соскользнули, так что он без труда повернул ручку. Коллеги поддразнивали, что у него ОКР[1], но видели бы они его прямо сейчас.

«И кто тут сумасшедший?»

Он распахнул дверь, юркнул в дом, захлопнул ее за собой, закрыл на замок, еще на один и быстро попятился вглубь комнаты. Он двигался слишком быстро, запутался в собственных ногах и упал, тяжело приземлившись на пятую точку. От удара позвоночник будто встряхнуло и больно клацнули зубы. К тому же он прикусил язык, и рот начал наполняться кровью. Он попытался сплюнуть, вспомнил о хирургической маске, сорвал ее и швырнул на пол. Потом повернул голову и выплюнул сгусток крови. Плевок попал на нижнюю дверь шкафчика, но Лайл не заметил этого, а если бы и заметил, его это не заботило. Его сейчас волновали более важные вещи, чем небольшой беспорядок. И пошло ОКР к черту.

«Оно не проберется внутрь, – твердил себе Лайл. – Замок крепкий. Я точно знаю, потому что сам его устанавливал».

И потом, судя по тому, как мотались руки, вероятно, они не работают нормально. Если так, пусть даже дверь была бы не заперта, тварь бы не смогла повернуть ручку. Так что, в любом случае он в безопасности. В безопасности.

Дверь слетела с петель без предупреждения: посыпалось стекло, выбило замок. Дверь проехала по полу и остановилась у ног Лайла.

Двухголовый человек стоял в опустевшем дверном проеме, жестко выпрямив все четыре руки с выставленными ладонями.

«Видно, руки все-таки работают».

Тварь, покачиваясь, вошла в кухню, и двойная улыбка сменилась двумя жадными взглядами.

– Го-а-ладин!

Лайл услышал чей-то смех и только через секунду понял, что булькающий звук вырывается из его горла. Происходящее было слишком идиотским, чтобы воспринимать его серьезно. Существо подковыляло к Лайлу, неловко опустилось на колени и обхватило всеми четырьмя руками его лицо. Смех Лайла оборвался судорожным вздохом. Кожа монстра была холодной – обжигающе холодной. Потом на него навалилась огромная тяжесть, а вместе с ней такая всепоглощающая усталость, какой он не чувствовал никогда. Он еще пытался держать глаза открытыми, но смысл? Конечности словно свинцом налились, и, хотя он пытался вырваться из мертвой хватки монстра, был слабее новорожденного. Он двигаться не мог, не то что бороться. Проще было просто сдаться, позволить глазам закрыться и отпустить себя.