На третий день начала войны и до меня добрались. Вечером раздался телефонный звонок. Мама взяла трубку телефона первой.

— Да… Это квартира Суровых, — она выслушала и с каменным лицом убрала трубку от уха. Я всё понял без слов.

— Мам, я рыльняк сам себе соберу. Ты куда мой рейдовый убрала? Мам, и не надо ничего печь — ну, не успеешь ты. Да, я пряники возьму, сколько осталось. Мам, а что это ты с валосердином… Тебе плохо?

— Саша! Но ведь это война… Ой… Что делать…, — от неё уже чувствительно пахло лекарствами. Он выглядела растерянной и испуганной… Тревожась за меня. Мне стало стыдно, что я повысил на маму голос. Но я ничего не мог сделать…

— Ты же ведь в мирной армии служил. Почему ты…

Тут звонок в дверь, прибежала такая же потерянная Лидия Геннадьевна, наша соседка, тоже вся в слезах — позвонил её сын — и его забирали. На флот.

Блин… я потерял почти сорок минут, прежде чем смог закончить сборы.

Будто камень упал на сердце. Война…

Что ж делать? А что делать? Уже вручили предписание. Вот оно: листок белоснежной бумаги с двуглавым орлом и штампом военного комиссара. И с приказом: как можно скорее прибыть в военкомат.

Я, всё же, простился с матерью. Мы обнялись, сев на дорожку. Мои руки разжали объятия первыми, а мама всё не отпускала.

— Посиди ещё.

Запиликал сотовый, пришла смс: «Санчес! Мы только тебя ждём»

— Мама, — я встал.

— Я вернусь.

Теперь не оборачивайся… Только не оборачивайся…

— Саня! Давай быстрее, — я на ходу запрыгиваю в битком набитый салон микроавтобуса. Он тут же срывается с места в карьер. Сидим друг на дружке, пьём пиво и водку прямо из горла, динамики орут песни о службе в армии, мы обнимаем своих подружек. У кого есть, а у кого нет — те тоже не грустят — дым в салоне — топор можно повесить, и пахнет не только табаком. Доезжаем до центра посёлка — там уже стоят остальные машины наших пацанов. И народ ещё подходит — кто поодиночке, кто парочками, кто пешком, кто на машинах — «Жигули», «Нивы», «Тойоты», «Мазды» и другие японки, микроавтобусы, японские грузовички — вскоре собирается уже приличная толпа. Выбираемся к остальным, чтобы обняться, и выпить на прощание. Кто–то уже влез в дембельскую форму с оборванными украшениями и с наспех прикреплёнными лычками и значками классности. Если у кого–то есть берет — то он уже лихо заломлен на затылке — погранцы, морпехи, десантура, а нас ротный отучал выделяться. И правильно.

— Саня…, — тут я пропущу, ибо нынешняя «мова» у молодежи нецензурна, если кратко — то мы им, агрессорам, натянем половые признаки на глаза и заставим моргать.

— Держи, — ребята протягивают мне белый пластиковый стаканчик, до краёв наполненный водкой, — Жди… Щас вот… Скажем!

— Пацаны! На нас напали колбасники! Ну (цензура) и что… Наши деды их били?

— Да… Да! — невпопад гудит толпа, тут Белый, вэдэвэшник, и мой друг, вдруг резко срывается на крик, — А! Били?! Не слышу (цензура)!

— ДАААААААА! — огненная вода обжигает глотку, прохожие разбегаются от греха подальше…

Моей спины касается чья–то рука. Чьё–то знакомое дыхание и запах хороших духов. Повернув голову я вижу, что не ошибся — передо мной стоит Женя… Ого, это же наша «мисс надменность», только вот сейчас никакой напускной надменности в её глазах нет. Читаю по глазам, что она сейчас «ой как жалеет!», что тогда, на днюхе у общей знакомой, отшила меня.

— Саш, а тебя что… тоже? — голосок то выдаёт.

— Да, — моя рука ложится на её плечо. Она вздрагивает как от удара током, краснеет и всё–таки тоже обнимает меня.

— Дай, — я отбираю бутылку у уже нетрезвого к этому моменту Белого и доливаю в свой стакан. — Держи, — протягиваю Жене нехитрую закуску: кусок чёрного хлеба с колбасой, купленной в ближайшем магазине.

От спиртного её щеки краснеют ещё сильней. А когда мы обнимаемся и целуемся, я чувствую, что наши сердца бьются в унисон. И бились они ещё издавна, просто одна ждала, а другой не решался.

Спустя некоторое время, появляется патруль милиции в полной боевой выкладке — с автоматами, в брониках и касках, и нас просят свалить в военкомат. Мы рассаживаемся по машинам и срываемся с места, с визгом и воем клаксонов, рёвом динамиков и гулом сабвуферов.

Как мы добрались до райцентра, я пропущу, ибо это описание не для слабонервных — колонна, длинная, шла с включенными фарами, заезжая на встречку, лихача и обгоняя всех, кого можно… Кто–то высунулся с флагами ВДВ и России. Со стороны можно было подумать, что стая бабуинов справляет свадьбу.

В райцентре машины пришлось оставить вдалеке от военкомата — всё было забито припаркованным или просто оставленным на дороге автотранспортом, а хаос, по мере приближения нас к нему возрастал — шли провожать своих родных, близкий и дорогих людей на войну. Шли и те, в ком нуждалась наша страна — защитники, молодые и старые, пьяные и трезвые, отцы семейств и прыщавые мальчишки. Стоп… вот прыщавых было мало — в основном — народ, призванный из запаса. Да и что эти дрищи могут… Автомат–то в руках не держали, а от танка, когда он на тебя, сидящего в окопе, наползает, оглушая грохотом, а ты должен сначала выстрелить по нему холостыми — типа отсекаешь пехоту, или портишь триплексы или прицел. А затем, отлежав и отбоявшись свои секунды на дне осыпающегося от тяжести проходящей сверху машины ровика, поднимаешься и швыряешь в пердящую выхлопом корму гранату. Кто–то орал от страха, а кто–то и терял сознание. Это только в фильмах и на словах все смелые.

Не доходя до военкомата, наша компания столкнулась с такими же бухими в пятую точку парнями и вместо драки стала ещё пьянее — встретились старые сослуживцы, и так, обрастая народом, «зёмами» и знакомыми, мы протолкались к воротам военного комиссариата.

Женя прижалась ко мне, а её красивые и тоненькие пальчики крепко сжали мою руку — как–никак кандидат в мастера спорта по дзюдо. Наставал этот гребаный момент расставания. Всё ближе и ближе с каждым шагом.

Стоять и смотреть друг другу в глаза, что–то говорить… И просить Бога подарить ещё пять минут… Две… Одну…

— Саня! Идём! — голоса ребят рвут по живому. Женя успевает что–то сунуть мне в руку. И я вижу слезы на её лице.

Зачем мы играем в эти брачные игры? Чтобы потом вот так вот стоять, даже не успев стать одним целым?!

За воротами комиссариата нас разбили на мелке группы и отсеяли от провожающих злые как собаки милиционеры и ОМОН, пропустили во внутренний двор — тот был битком набит народом. На меня начал действовать алкоголь, я это понял, когда отирал от воротника губную помаду… Ой… Ик… Блин.

В тепле приёмного кабинета меня почти разморило, но я пытался сохранять трезвость мыслей и координацию движений. Протянул свой «военник», подтвердил номер ВУС и после пары формальностей был отправлен на улицу — ждать отправки. Затем была погрузка на автобусы, и в сопровождении машины ГАИ нас повезли в город на центральный сборный пункт.

Организм быстро восстанавливался, то есть спал всю дорогу — на меня спиртное действует только так, и к тому моменту, когда мы прибыли на место я прекрасно выспался.

Нас просто вывалили из автобусов на одной из площадок. Я и ещё двое ребят распихали самых бесчувственных в теньке, подстелив куртки и подложив под головы «несчастным» сумки — земля–то была ещё холодной, несмотря на летнюю жару. Тут очень помог один лейтенант, что отдал приказ своему подчинённому — и тот прибежал с вёдрами холодной воды. Над плацем стоял мат–перемат. Ледяной душ быстро отрезвил всех, и нас погнали на склад — получать нехитрое солдатское имущество.

Затем всех кто прибыл, согнали в один строй и стали разбивать по командам согласно ВУСам и родам войск.

— Команда Кяхта — правый фланг! Команда Иркутск — левый фланг! — расталкиваю своих соседей и выхожу из строя. Кяхта так Кяхта. Нас всех собирают в колонну и гонят на погрузку в подъехавшие армейские грузовики. Успеваю лишь помахать на прощанье оставшимся в строю друзьям и знакомым.

Дальше — полевой аэродром и уже стоящие в ожидании нас транспортные вертолёты.

— К вертолётам, повзводно, на погрузку! Бегом… Марш! — мы заученно, словно только что из части, грузимся в «вертушки». Будто бы ещё вчера всё отрабатывали.

В голове бьётся одна удивительная мысль: «Ну, вот мы и дома!»

И даже шум двигателей ничуть не мешает мне снова уснуть.

Во сне я снова держу Женю за руки.

Подъём провели спокойно, но как положено — быстро. Не слишком торопясь подняться, одеться, обуться, оправиться и только потом надевать «РД», набитые металлоломом. Кто научился — успевает всегда и везде. Из одежды только берцы, штаны и майки. Если есть желание — можно надеть кепи или платок.

Это зарядка и первый день раскачки, поэтому щадящие три километра. Ползком.

Брр, какая земля–то холодная. До такой степени, что кажется, если остановишься, то примёрзнешь к ней моментально. Но надо ползти… Пока сержанту не надоест.

А ему не только не надоедает, но и нравится. Поэтому ползёт наша рота как червяк — извилисто и по грязи.

— Шевелись парни! — Голос сержанта бодр и весел. — До завтрака уже двадцать минут, а нам ещё обратно ползти! Ну, шустрее, тараканы!

Теперь сам прыгаешь активнее, лишь бы хоть как–то согреться — джамп, вприсядку, кувырки, элементы рукопашной — лишь бы потеть, сгоняя с себя появившийся на гражданке жирок.

Рота сборная — некоторые из тех, кто хрипит и сопит позади меня, уволились в запас аж восемь лет назад. Поэтому кто–то уже пыхтит как паровоз… но всё равно ползёт к цели.

Лёгкие свистят как кузнечные меха, тело как чужое, руки уже не соображают, что делают. Пру вперёд только на втором, нет, шестом дыхании. Уже просыпается внутри уснувшая, казалось — навсегда, но разбуженная, оттого и взбешенная, злость армейского разведчика. Вперёд, только вперёд…

«Кто летает выше крыши?

То спецназ летучей мыши!»

Кто–то орёт, подбадривая себя и окружающих, речёвку и словно чуть, но прибавляется сил.

До КПП мы полубежим, полуползём, полупрыгаем. ЭрДэ буквально притягивают к земле, каждый прыжок всё ниже и ниже, встать каждый раз всё труднее и труднее, руки, локти, колени, всё что выпирает — всё в синяках и ссадинах. Но строй не сломался, не растянулся от начала и до конца — все ушли, все и пришли.

— Ну, давай! Давай Дима! — сержант Цыденов склонился над замыкающим наш строй парнем и словами, причём цензурными, помогает ему добраться до финиша. Ползущий по–пластунски, парень едва–едва перебирает руками и ногами, но, в конце концов, тоже добирается до ворот КПП.

Закрытых ворот. Дежурный ухмыляется через стекло будки.

— Чё встали! Через десять минут построение на завтрак! Голодными что ли хотите остаться!

— Ну?! — сержант улыбается.

Ворота на КПП опутаны колючкой сверху, а снизу пролезет разве что Патрон — старый дворняга, что уже пожилым псом провожал меня на дембель. Наверно, он единственный, кто искренне рад, что мы вернулись в часть. Он задорно, для своих лет, тявкает и подаёт нам пример — пролезает под воротами. Вот старый засранец!

— Лесенка! — голова колонны, в том числе и я, кидаемся к воротам и падаем на колени. На наши спины встают другие, и уже по их спинам рота перепрыгивает через ворота. С другой стороны тоже «живая лесенка» — чтобы помочь взобраться нам.

Сержант проходит через вертушку, и остаток пути мы пробегаем в спринтерском темпе.

В таком же темпе пройдёт весь наш день. Этот, и другие дни.

Рота, ввалившись стадом грязных антилоп в расположение, уже через десять минут стоит, построившись — чистая и свежая. Разве что мокрая, но всё равно — чистая.

— Уложились, — сержант разочарованно смотрит на часы, и мы спускаемся вниз, чтобы отправиться в столовую на завтрак. — Хе, всем разрешаю перекурить.

«Чую подъ…ку» Так подумали все. Так что «сержик» на улице снова разочарованно крякнул.

— Ладно, — протянул он, — С песней, шагом марш!

«Это не крик! Это не вой!

Это разведка идёт строевой!

Наш крик услышат!

Услышав — поймут!

Что всем террористам наступит капут!»

Затем ещё пару речёвок и, как запевала, я хотел было затянуть нецензурный вариант «У солдата выходной», но тут стали попадаться офицеры и пришлось отвлекаться на всякие там «Рота! Равнение налево, направо, на х…й!» И так далее.

Завтрак.

Космический.

И снова на улицу. Солнышку уже высоко. Хм… Точно что–то тут не то. Чует моя… «Смирно! Равнение налево!» Развелось офицеров… По виду — их тоже мобилизовали с гражданки. Это ж когда они успели повоевать–то… в Афгане? Или в Первую Чеченскую?

В казарму мы не заходили — проторчали минут пять у курилки, по–нормальному перекурили и привели обувь в порядок.

Построение. Плац забит народом — несмотря на то, что все одеты одинаково, опытный глаз мигом вычисляет «ху из ху». Выгоревший камуфляж и загоревшие рожи — нынешние срочники и контрактники. Молодые как всегда — с юбочками, прямыми козырьками.

Рядом уже, и их намного больше, солдаты и сержанты, призванные из запаса — форма уже подшита и местами потёрта, несмотря на то, что ещё сохранила запах армейского склада.

Офицеры, что есть — стоят вместе с кадровыми. Наши — пока отдельной группой. Некоторые ещё с сумками — только что прибыли.

Подъём флага, торжественный марш под звуки гимна и обращение командира части к личному составу. Полковник строг и суров, но оригинален.

От него мы и узнаем подробности происходящего в стране.

Так. Мы в 41‑м. На нас напали немцы. Нас отправляют стабилизировать обстановку на Западном фронте.

Хм… Хоть стой, хоть падай, но, похоже, это всё не сон и я вчера не въехал в фонарный столб. Значит, времени у нас мало. Надеюсь, личное оружие и радиостанцию мне дадут пристрелять, настроить и привести в порядок.

Ну а так, конечно, нормально…

Вспомнить работу на радиостанции дело недолгое. А вот заново привыкнуть к ней как к части своего тела — это труднее.

Хорошо, хоть снарягу выдали новую, но легче от этого не стало — рация, автомат, батареи, ещё одна рация — связь внутри группы и прочие вещи. Кроме своих, я отвечал за рации остальных ребят в группе — чтобы они все были исправны, настроены и заряжены. С запасными батареями пришлось побегать и повозиться, зарядку — вообще делать на коленке. И слушать вопли старшины с нижнего этажа: «Какая сука спионерила блок пожарной сигнализации!!!». А что, выход на питание датчиков — как раз двенадцать вольт! Не я же виноват, что зарядка у нас всего одна, а зарядить нужно много и сразу.

Своего групника — командира группы, мы ещё не знали. По идее, им должен был быть наш групник по срочке. Но «ВС» могло и поменяться, поэтому голову я особо этим и не забивал, разобрал свой АК‑74С и счищал ветошью старую смазку, перед тем как наносить новую. Несмотря на все прилагаемые мною усилия, пальцы, словно с неохотой, вспоминали, чему их учили в течение двух лет.

Этот оружейный стол и соседний оккупировал наш разведвзвод. Кому–то всё же не хватило места, и он разбирал, чистил и собирал своё оружие на табурете, сидя на корточках или на кровати.

Моим соседом оказался служивший со мной, но на полгода позже пришедший, Женя У. или «Уха», или «Кот в сапогах». За два года после дембеля, он успел подняться — создал дело, фирму, хотел жениться. Повзрослел, короче. Трудно видеть сейчас в этом парне того ошалелого бойца что испуганно «летал» по «располаге», а затем на первом же учебном занятии, чуть было не утонул. Гм… собственно он не утонул, просто вышел на берег как один из тридцати трёх витязей дядьки Черномора — плохо надул спасжилет, и снаряга утащила его на дно. Хорошо, что у самого берега — встав ровно на грунт, он вышел пешком. Тогда мы все перепугались не на шутку — выяснилось, что он соврал в военкомате, что умел плавать — корочки разрядника оказались липовыми.

Когда взбешённый обманом командир отряда загнал его в свою канцелярию, и, сломав его тушкой шкаф, стенку и два стула — к счастью, деревянных, потребовал объяснить причину обмана — он честно ответил — я с детства хотел служить в спецназе.

Видимо, ответ был искренним.

По прибытии в роту «Ухо» тут же стал объектом насмешек со стороны сослуживцев — тогда в клубе части как раз показывали «Шрека», где Кот в сапогах сделал такую милую мордашку перед лицом грозных врагов, что те оттаяли и забыли, зачем они хотели его отлупить.

Так что наш старший сержант, когда хотел поприкалываться, требовал от него именно такую — невинную мордочку, а не «взгляд убийцы» как с остальных.

Женя весело скалился, вспоминая те деньки, и рассказывал всем как я, с ещё одним парнем, будучи уже «дедушками», спалился с одеколоном.

Если вкратце — то сцена была точь в точь из «Джентльменов удачи» — «О! Одеколончик!»

В ответ я собрал автомат, и ушёл проверять в каптёрку к старшине, зарядились ли батареи. После оружия, мы взялись за снарягу — надо было всё «обжить» и подогнать. Видимо, начальник тыла решил, что пора доставать заначки со складов, и вытащил новую экипировку. Получение имущества, подгонка под себя, поиск недостающего — подразумевается активные действия в ближнем тылу противника и оборона своего, затянулось до самого вечера, с перерывом на обед.

Вечером к нам прибыл недостающий штат — как рядовые разведчики, так и командиры.

Надо сказать, что к этому моменту нас вытурили из казармы связисты, и мы переехали в палаточный городок. Но так было даже лучше — меньше суеты. Всё же одно дело — палатка на взвод, другое — шумная «располага». Всё своё на виду и под охраной.

Конечно, двухъярусные кровати на земле, это не есть хорошо, но лежать на них было некогда, разве что в мечтах. Нас уже раскачивали так, что мама не горюй. До ужина успели сбегать до ближайшей речки, переплыть в обе стороны и прибежать обратно.

Когда мы, мокрые и злые, вернулись обратно, то перед тем как забрести в палатку, я заметил, что пробежавший мимо нас на рысях ротный, видимо торопившийся к штабу, говорил со своим замом, что надо успеть перехватить каких–то кавказцев.

— Слышь, — я обратился к остальным, — походу групники будут из ветеранов.

Ребята отнеслись к новости по–разному — кто эмоционально, что нам хана, кто наоборот, я например, что это хорошо — с опытом будут, а значит наши шансы на грамотного командира выше. Но тема не получила развития — все просто вымотались и мечтали лишь об одном — переодеться в сухое.

Пристроив автомат в пирамиду, я ещё раз, почти любовно, проверил радиостанцию, и пошёл за кепи, чтобы идти обираться на ужин, но тут прозвучала команда взводу строиться внутри палатки.

Появился наш ротный, а в тени его шкафоподобной спины — кто–то высокий, и с большим рейдовым рюкзаком. И за ним — ещё кто–то, такой большой, что мысли в страхе замерли в голове.

— Смирно! — временно исполняющий должность командира взвода сделал доклад, ротный кивнул и сделал шаг в сторону…

«Епаный покос! Только не ЭТОТ!!!» Замершие было, мысли заметались, ощутимо стучась в стенки черепа, когда я увидел второго.

Это был мой дядя Серёжа. Или Серьга.

Три контракта в Чечне — первый он подписал после срочной и поехал в 2001 году в Чечню, второй — после первого — там же. Третий — после второго. Дома за эти девять лет, он был только три месяца. Я, даже придя с армии — не спрашивал, где он служил — от него пахло войной. А в глаза я ему и сейчас боюсь смотреть.

Взгляд убийцы.

На гражданке он пил. Когда он пил — вся улица в деревне ходила на цыпочках.

Но обошлось. Пропившись — он устроился на железную дорогу помощником машиниста, затем сам стал машинистом и зажил нормальной жизнью. Разве что начал прятать глаза.

А теперь он заместитель моего групника.

Просто опупеть — сколько всего навалилось.

А ведь только сутки прошли с момента призыва…