Время для нас с Андреем тянулось очень медленно. Все–таки было как–то не по себе оттого, что опера, Саня и даже его малолетние охламоны поехали туда, откуда кто–то из них может не вернуться, а мы — два взрослых мужика — остались на базе, в тепле, уюте и полной безопасности. Пытались себя заставить пойти пообщаться с Отто, но душа почему–то не лежала. Пытались заняться делом — нас хватило на то, чтобы вернуть на место звездочки, выдранные еще перед Крысаничами, и пришпандорить шевроны при помощи клея «Момент», обнаруженного в ящике стола вместе с другими канцелярскими принадлежностями — офицерской линейкой, курвиметром (извиняюсь, не я такое название придумал), набором цветных карандашей и блокнотами. То ли кто–то забыл, то ли спецом для «крючков» держат. Покурили. Выпили кофе. Еще покурили. В конце концов, утомившись выкуривать одну сигарету за другой и поглощать растворимый кофе чашку за чашкой, мы разбрелись по комнатам. Я лег на диван, включил телевизор и… уснул. Да, банально уснул. Особенность организма такая — кофе, а тем более — растворимый кофе, на меня почему–то действует похлеще любого снотворного. Проснулся внезапно — снился какой–то дикий кошмар, и в течение пары минут не мог понять, кто я, где я и зачем этот гад поливает на меня из чайника.

— Ну, ты и спать! — Андрей кинул мне полотенце, висевшее на спинке кровати. — Вставайте, граф, вас ждут великие дела. Дежурный звонил, наши вернулись.

— Фррр, — только и смог сказать я в ответ, вытирая с лица остатки воды. Мало того, что майка — хоть выжимай, так еще и покрывало, на которое я улегся, не раздеваясь, только сняв куртку, было мокрым насквозь. — Ты соображаешь вообще, что делаешь?

— А по–другому не получалось. Я тебе и кричал, и уши тер, и за ногу дергал — ты что–то буркнешь в ответ, на другой бок повернешься и дальше массу давишь.

— Садист. Что у наших?

— Пока не знаю, дежурный тоже не в курсе был, так что поднимайся, одевайся и потопали — они у КПП разгружаются.

Дойти до КПП мы не успели. Навстречу нам уже двигала сладкая парочка — Вова и Игорь. Как–то они за последние дни спелись, к чему бы это?

— Ну что?

— Все в норме, как доктор прописал. Немцев захомутали, девочка — цела, папа ее — не совсем цел, конечно, но жить будет, его уже перевязывают.

— Наши все целы?

— Наши–то? Почти. Не считая того, что Грине, похоже, нос сломали. А «не наши» — не все. Перетренировал Саня своих, перетренировал. Они немецкую группу прикрытия к себе метров на 15 подпустили — и с десяти стволов в упор. Мясо.

— А кто Гришу–то так сумел?

— О! Ключевой вопрос! Это их бугор его приласкал — он чуть дальше в лесу сел, и когда наш «фейерверк» сработал, ему не сильно досталось, короче, когда стали немцев собирать и укладывать, он очухался. Гриша как раз над ним наклонился, ну и получил — тот ему головой — прямо по сопатке. Гриша, конечно, его повязал, но как приехали — сразу в санчасть, лед прикладывать.

— А с радистом как прошло?

— Середина на половину. Алекс с ним по–немецки минут десять разговаривал, а потом — бац — выстрел. Мы ломанулись, а он уже готов. Застрелился, короче. Из «ТТ» прямо в висок. Алекс переживает сильно — не смог убедить. Но этот–то, который командир их — ну фрукт, чистый фрукт. Сейчас такой концерт на КПП закатил — любо–дорого посмотреть, — ответил уже Игорь.

— Какой концерт?

— Он, пока мы обратно ехали, ругался, на чем свет — «быдло большевистское, твари, хамы» и так далее. Остальные — приличные люди, лежат в отключке в кунге на полу, а этот — ну не замолкает. Саню это достало, он ему пинка отвесил — заткнись, говорит, надоел. А тот — еще больше разоряется, матом — да так, знаешь, виртуозно, что студенты ржать стали. Тут у Старого терпение лопнуло, он ему слегка двинул — тот вырубился. Приехали, из машины стали вытаскивать — здесь уже, на КПП, он очухался, флаг трехцветный увидел, в осадок выпал, глаза таращит, что–то сказать силится, а тут к КПП, как на грех, дежурный по части подвалил — в погонах. Этот демон от нас вырвался, к дежурному бросился — пытается с ним в десны жахаться, орет, «я знал, я знал». Дежурный от него шарахнулся — видать, решил, что педерасты атакуют, а тот — за ним, так и пытается ему засос поставить. Неудобно, конечно, в наручниках–то, но — пытается. Потом остановился и этак властно, дежурному: «господин штабс–капитан, извольте приказать вашим нижним чинам меня немедленно освободить». А дежурный капитан, услышал, что его в «штабные» записали, стоит — слова сказать не может. Видимо, думает, что мы каких–то психов из лесу притаранили. Словом, взяли мы этого клоуна — и в любимый каземат. Сейчас его там прикуют, как следует, чтобы не быковал — и он в вашем распоряжении. А мы — спать, сил больше нету.

Пообщавшись с остальными ребятами, в красках повторившими нам уже услышанный от Вовы рассказ, мы пожелали им приятных сновидений и, первым делом, направились в санчасть — проведать Гришу. Но опоздали: дверь в санчасть оказалась закрытой изнутри, а из–за двери доносилось какое–то подозрительное сопение. Клювик, говорите, Грише ремонтируют? Ну–ну. Клювик–то у него, похоже, вполне гмм… работоспособен.

Потоптавшись немного перед закрытой дверью, подергав ее за ручку, постучав, позвонив в звонок, мы плюнули на это дело и отправились к «клиенту», который с нетерпением ожидал нас в допросной. С ним в комнате находились два студента и Саня — он, несмотря на усталость, все–таки решил продолжить общение с таким любопытным экземпляром.

Увидев нас — в форме, хоть это и был камуфляж, с трехцветными шевронами на рукавах (погоны ему, сидя на стуле, разглядеть было сложно, точнее — просто невозможно), он завопил:

— Господа! Это какое–то недоразумение — я же свой. Позвольте представиться: генерального штаба подполковник Суховеев! Прикажите же, наконец, меня освободить!

ПРОТОКОЛ

допроса подозреваемого

25 июня 1941 года

гор. Ганцевичи

Брестская обл. респ. Беларусь

Допрос начат: 06 ч. 00 мин.

Допрос окончен: 08 час. 15 мин.

Старший следователь по особо важным делам ОРОВД СУ СК при Прокуратуре РФ по г. Санкт — Петербургу старший советник юстиции ……..

В помещении в/ч 03522

в соответствии с частью второй ст. 46, ст. 189, 190, частью первой ст. 223–1 УПК РФ допросил

по уголовному делу? 02–41 в качестве подозреваемого:

1. Фамилия, имя, отчество: Суховеев Роман Аркадьевич

2. Дата рождения: 18.04.1884 г.

3. Место рождения: г. Клин Московской губернии

4. Место жительства, регистрации: г. Берлин, Потсдамская улица, д.22, кв.4

5. Гражданство: подданный Российской Империи, Германской Империи.

6. Образование: высшее военное, в 1913 г. закончил Императорскую Николаевскую Военную Академию.

7. Семейное положение, состав семьи: женат…

8. Место работы или учебы: 800‑й учебный полк особого назначения «Бранденбург» (Lehrregiment Brandenburg z. b. V. 800)

9. Отношение к воинской обязанности: военнообязанный.

10. Наличие судимости: не судим.

11. Паспорт или иной документ, удостоверяющий личность подозреваемого: отсутствует.

12. Иные данные о личности подозреваемого: подполковник Русской императорской армии, воинское звание в вермахте — гауптман.

Подозреваемый: Суховеев.

с участием заместителя прокурора ……. района г. Санкт — Петербурга старшего советника юстиции…….

Участвующим лицам объявлено о применении технических средств: диктофон (модель), видеокамера (модель).

Мне разъяснено, что совместными Указами Президента РФ?123–41, Указом Президента РБ? 213–41 от 24.06.1941 г. действие ч. 4 ст. 46 УПК РФ, ч.3 ст. 49 УПК РФ, Главы 16 УПК РФ и соответствующих статей УПК РБ на территории Брестской области респ. Беларусь приостановлено.

Мне разъяснено, что в соответствии со ст. 51 Конституции Российской Федерации я не обязан:

свидетельствовать против самого себя, своего супруга (своей супруги) и других близких родственников, круг которых определен п. 4 ст. 5 УПК РФ.

Подозреваемый: Суховеев.

Подозреваемому объявлено, что он подозревается в совершении преступления:

Не позднее 23 часов 30 минут 22.06.1941 г. Суховеев Р. А., не отказавшийся в установленном порядке от подданства Российской Империи (гражданства Российской Федерации, Республики Беларусь), имея умысел на совершение государственной измены, был заброшен в составе разведывательно–диверсионного подразделения 800‑го учебного полка особого назначения «Бранденбург» на территорию Брестской области респ. Беларусь с целью шпионажа, выдачи государственной тайны либо иного оказания помощи иностранному государству, иностранной организации или их представителям в проведении враждебной деятельности в ущерб внешней безопасности Российской Федерации. Не позднее 02 часов 30 минут 24.06. 1941 г. Суховеев Р. А., действуя в составе организованной группы — разведывательно–диверсионного подразделения 800‑го учебного полка особого назначения «Бранденбург» вооруженных сил Германии, по адресу: Ганцевичский район Брестской области респ. Беларусь, 15‑й километр автодороги Ганцевичи — Хотынычи (трасса Р-105), совершил захват заложника — несовершеннолетней гражданки РБ Сипаевой О. С., с целью понуждения ее матери — Сипаевой С. Б. — совершить действия, направленные на передачу противнику сведений о перемещении воинских контингентов ВС РФ, ВС РБ, в целях последующего совершения им (Суховеевым Р. А.) диверсии — то есть взрыва, поджога или иных действий, направленных на разрушение или повреждение предприятий, сооружений, объектов транспортной инфраструктуры и транспортных средств, средств связи, объектов жизнеобеспечения населения в целях подрыва экономической безопасности и обороноспособности Российской Федерации,

то есть в совершении преступлений, предусмотренных ст. ст. 275, 281 ч.2, 206 ч.3 УК РФ (аналогичными статьями УК РБ).

Подозреваемый: Суховеев.

По существу подозрения могу показать следующее:

В полку «Бранденбург» служу с момента создания подразделения. 10 января 1940 года был сформирован 800‑й строительно–учебный батальон особого назначения (нем. Baulehrbataillon z. b. V. 800), состоящий из четырёх рот. Роты дислоцировались в четырёх пунктах, впоследствии место дислокации одной из рот — город Бранденбург–на–Хафеле — дало название всему подразделению («Бранденбург»). Наименование «строительно–учебный» было присвоено для конспирации. 1 июня 1940 года батальон был развёрнут в 800‑й учебный полк особого назначения «Бранденбург» (нем. Lehrregiment Brandenburg z. b. V. 800), наименование «учебный» — по–прежнему для конспирации. Полк состоял из трёх батальонов, дислоцировавшихся раздельно — в Бранденбурге, Вене, Дюрене. Первым командиром полка «Бранденбург» был майор Кевиш, затем (с октября 1940) — майор фон Аулок, с 30 ноября 1940 — подполковник Пауль Хелинг фон Ланценауер. Полк «Бранденбург» непосредственно подчинён управлению внешней разведки (нем. Amt Ausland/Abwehr II) Верховного командования Вермахта. В отряды набираются помимо лиц немецкой национальности, соответствующих всем (весьма жестким) физическим требованиям, фольксдойче других стран, владеющие, соответственно, двумя языками, а также лица всех прочих национальностей, одобрявших политику рейха. Их задачи — использование в тылу противника в диверсионных целях, переодетыми в форму врага и знающими язык — для его дезориентирования. В подразделении «Бранденбург» солдаты помимо постоянной лингвистической практики, осваивают: рукопашный бой, работу с картой, взрывное дело, маскировку на местности, тактику боя в одиночку и малыми группами, навыки изготовления фальшивых документов, тактику засад, борьбу с танками, доскональное изучение своего и трофейного стрелкового оружия. Принципом работы «Бранденбурга» является отказ от ограничений в законах ведения войны. Можно всё, что ведёт к результату, даже если это противоречит морали. Допускается: применение любых видов оружия, пытки при допросе пленных, захват заложников, убийство женщин и детей, террор против некомбатантов и ряд других мер. Принципом ведения боя, является тактика работы в «боевой двойке» или «работа в паре». Двойки тренируются во взаимодействии в составе подразделения из 12 человек (условно — боевое отделение). Эти отделения формируются в тактическое боевое подразделение из 300 человек — батальон. Главные задачи «Бранденбурга» в условиях военных действий: диверсии в тылу противника, глубокая разведка, уничтожение коммуникаций, захват мостов, аэродромов, бункеров, стратегических объектов любого уровня охраны, уничтожение узлов связи, ликвидация офицерского состава высокого ранга, террор против гражданского населения — для создания панических настроений и усиления хаоса, подрывы железнодорожных путей, уничтожение складов с амуницией, продовольствием, боеприпасами, добыча «языков».

Допрос подозреваемого прерван в связи с необходимостью приема пищи.

Подозреваемый: Суховеев Р. А.

Перед началом, в ходе либо по окончании допроса подозреваемого от участвующих лиц заявлений не поступало. Протокол прочитан лично. Замечаний к протоколу не имею.

Подозреваемый: Суховеев Р. А.

Участвующие лица: подпись

Следователь: подпись

— Господа! Это какое–то недоразумение — я же свой. Позвольте представиться: генерального штаба подполковник Суховеев! Прикажите же, наконец, меня освободить!

— Ребятки, дайте нам с дядей поговорить, — Андрей кивком головы предложил охранявшим Суховеева бойцам выйти, — за дверью подождите, пожалуйста. Один — на месте, а второй — на полчаса свободен, потом поменяетесь.

Студенты, козырнув (ишь ты, уже настропалились), вышли из помещения, наградив подполковника «добрыми» взглядами — судя по всему, за время совместного пребывания с Суховеевым в «каземате», они узнали о себе много нового, и вряд ли это новое было добрым и светлым.

— Господа, а как же я?

— Во–первых, гражданин Суховеев, при обращении к любому из нас вы должны употреблять обращение «гражданин следователь». Во–вторых, а почему вы решили, что мы испытываем хоть какое–то желание вас освободить?

— Но как же… Я же сам видел трехцветный флаг… Да и на шевронах у вас — тоже он. Пусть не треугольный, как у нас, в Добровольческой, был, но ведь трехцветный, не большевистский! Я так понимаю, что вторжение Рейха привело к тому, к чему и должно было привести — Советы рухнули — только так я могу объяснить и флаг, и шевроны.

— О «советах» мы с вами поговорим позднее. Я хочу сразу объяснить вам сложившуюся ситуацию: вне зависимости от существующего в России (искорка надежды в глазах диверсанта), да, именно в России, режима, гитлеровская Германия воспринимается гражданами страны, вне зависимости от их политических пристрастий, в качестве врага, а вы… вы встали на сторону этого врага для того, чтобы участвовать в нападении на страну, которая является вашей Родиной. — Избранную мною линию поведения продолжил Андрей. В «злого» и «доброго» играть не будем — смысла нет, к таким трюкам его готовили, возможно, не только в Абвере, но и эээ… пораньше, все–таки генштабистом представляется.

— Но позвольте! Как вы можете видеть врага во мне — человеке, который уже двадцать лет прилагал и прилагает все усилия к тому, чтобы ликвидировать большевизм? Если у вас это получилось сделать внутри страны, не нужно забывать о тех, кто потратил свою жизнь на то, чтобы создать вам внешние условия для достижения цели. Мы, пусть разными путями, делали одно и то же дело. Может быть, вы мне не доверяете? У вас тут есть хотя бы один комиссар? Освободите меня, дайте мне пистолет, и я вам докажу, что заслуживаю полного доверия новых российских властей. Раз большевизм свергнут, между Германией и Россией не может быть каких–либо разногласий, настолько значимых, чтобы был смысл продолжать войну, а мое звание в германской армии только поможет установить контакт с властями Рейха. Пусть я всего лишь гауптман, но меня лично знает адмирал, и не только адмирал — я знаком со многими деятелями партии. Поймите же, наконец, что, удерживая меня, вы тратите драгоценное время.

— Комиссар, говорите? Есть, как не быть. Называется, правда, по–другому — заместитель командира части по работе с личным составом, но — есть.

— Что?! Вы хотите сказать, что в вашем полку среди офицеров есть правоверный большевик и он еще жив?

— Андрей, ты не в курсе политических предпочтений местного замполита?

— Абсолютно нет, меня они как–то не интересуют. Кстати, я на последних выборах голосовал за коммунистов — «ЕдРо» или эсэры меня как–то не вдохновили, а Жирика я после известной тебе истории терпеть не могу.

— Объясните, что здесь происходит? Кто вы такие? О чем, черт возьми, вы вообще тут говорите? Как может быть, чтобы большевики терпели трехцветный флаг?

— Да они не только трехцветный флаг терпят, у нас и орлы (хихикнув про себя — все равно вилки для снимания с ушей лапши у него нет, и не предвидится) вместо звезд — в Кремле на башнях стоят. А коммунисты — коммунисты заседают в парламенте на Охотном ряду вместе с теми, кого вы бы назвали кадетами или, скажем, обновленцами. Часть коммунистов, кстати, исповедует взгляды, близкие к взглядам Союза Михаила Архангела.

— Слава тебе, господи, — были бы у Суховеева свободны руки — наверное, он бы истово перекрестился, — почему же тогда вы обращаетесь со мной, как с врагом?

— Видите ли, в чем дело, гражданин Суховеев. Мы обращаемся с вами в полном соответствии с вашим статусом — вы и есть для нас враг.

— Но почему?

— Смотри, Андрей — он еще спрашивает. Неужели не доходит?

— Гражданин Суховеев, мы морально осуждаем тех же большевиков за то, что в борьбе с существовавшим режимом они не брезговали пользоваться помощью внешнего врага. Следовательно, с таким же основанием мы осуждаем и вас — тех, кто считал, что использует внешнего врага для свержения большевизма, хотя на самом деле это внешний враг использует вас.

— Простите, госп… гражданин следователь, не соблаговолите ли разъяснить мне, что означают эти звезды, — Суховеев кивнул в сторону полковничьих погон Андрей, — признаться, я подумал было, что принятые у вас чины соответствуют тому, что было в мое время, однако сейчас вижу, что я несколько ошибся в своих предположениях.

— Эти звезды говорят о моем классном чине в прокуратуре, гражданин Суховеев. Этот чин — «старший советник юстиции» — эквивалентен званию полковника в армии.

— Вы из прокуратуры? Удивительно. Я полагал, что буду иметь удовольствие общаться с офицерами контрразведки.

— Офицеры контрразведки, хотя по аналогии, они скорее являются офицерами известного вам корпуса жандармов, возглавляли группу, которая задержала вас и частично ликвидировала ваших подчиненных.

— Группу? А, вы о нижних чинах…

— Между прочим, каждый из этих, как вы выразились, «нижних чинов» — студент не менее чем третьего курса университета, добровольно вступивший в армию после нападения Германии.

— Студенты? Добровольно? Да вы смеетесь надо мной, господа, положительно — просто смеетесь. Такое было возможно в Германии периода Великой войны, но уж никак не в России. Наши студиозы от века были озабочены тем, чтобы гадить существующей власти любыми доступными им способами.

— Не «господа», а «граждане следователи», не забывайтесь. Боец! — Андрей позвал стоявшего снаружи «старослужащего» — кто–то из нас придумал студентам это погоняло, обыграв личность их командира. Старый, когда услышал, чуть от смеха не загнулся — хорошо, говорит, что кульками или пакетами не назвали.

— Боец, какой курс и факультет?

— Третий курс, филологический факультет, товарищ полковник. При слове «товарищ» лицо Суховеева исказила брезгливая гримаса.

— Филологический? Какими же языками владеешь?

Боец посмотрел на нас — отвечать? Андрей кивнул головой, после чего студент выдал несколько фраз на французском и испанском языках, причем французский подполковник явно понял.

— Да как ты смеешь? Господа, извольте приказать ему… — и замолчал, видимо, поняв неуместность вспышки своего гнева.

— А сменщик твой, он откуда? — продолжал выяснять Андрей. Ну, правильно, надо же и с личным составом поближе познакомиться, совместить, так сказать, приятное с полезным.

— С мехмата, товарищ полковник, на курс старше. У нас вообще гуманитариев мало — я и Серега, остальные — все технари.

— Хорошо. Спасибо, свободен.

— Есть! — боец, отдав честь, четко повернулся и строевым шагом вышел. А к пареньку–то коллегам надо присмотреться — ишь, как с ходу вник в ситуацию и сыграл все красиво. Есть задатки–то, есть… Нечего такому красавчику в филологах делать, тем более что сейчас много людей для загранки понадобится — как «те, кто был» себя поведут — неизвестно, а те, кто просто «был» — все канули неизвестно куда. Так, что–то мы отвлеклись.

— Ну что, Суховеев, убедились?

— Убедился. Хочу только заметить, что хам, даже знающий французский, не перестает от этого быть хамом.

— Вы получили с его стороны ровно тот ответ, которого заслуживали. Андрей худо–бедно понимал французский язык — сказывались многочисленные поездки на выездные матчи «Зенита» в УЕФА и общение с приобретенными во Франции и Бельгии друзьями, школьный курс иностранного языка, опять же.

— Так почему же со мной беседует прокуратура, а не контрразведка? Особой разницы, правда, нет — я все равно ничего не скажу, из того, что знаю, ни вам, ни вашему НКВД, или как оно у вас там называется.

Мы с Андреем, не сговариваясь, захохотали. Что он нам может рассказать? Группы, выброшенные до двадцать второго июня, пропали. Задачи групп, которые выбрасывались двадцать второго числа, где–то до вечера, известны назубок — «Гугл», то есть теперь — «Яндекс», в помощь. Задача групп, которые немцы выбрасывали после него, он знать не мог — с учетом того, что обстановка стала складываться совсем по–другому, задачи в любом случае изменились. А две группы, руководителем одной из которых был он, уже обезврежены. Так что…

— Что вызвало у вас столь бурную реакцию, господа? Я сказал что–то смешное? Или вы сомневаетесь в моей способности выдержать пытки? — на «беспонтовое» обращение «фраера» — а он им сейчас и был, «фраером ушастым» — уши–то — вон какие, почти как у генерала Власова (интересная аналогия, кстати, надо бы запросить статистику в ИЦ), мы уже не отреагировали.

— Андрюха… ха–ха… микроволновка… ха–ха…

Ничто так не действует на допрашиваемого, как искренний смех следователя. Это гораздо хуже, чем разговор на повышенных тонах, топанье ногами и прочие безобразия, типа пресловутой лампы, светящей в глаза — конечно, при условии, что целью допроса является не получение информации, а закрепление доказательств. А уж если смеются, не сговариваясь, двое…

Отсмеявшись, Андрей ответил:

— Видите ли, в чем дело, Суховеев. Ни нас, ни контрразведку, абсолютно не интересуют сведения, которыми вы обладаете — мы знаем о вас все. Понимаете — все, до последней запятой. Давайте сделаем так: я сейчас расскажу вам историю вашего полка — «Бранденбург», а вы, если сочтете нужным, меня поправите.

Оп–па! В Андрюхином ноутбуке, который он во время нашего разговора подготовил к работе, открылся «вордовский» файл. Я‑то стоял у него за спиной — он сел за стол напротив Суховеева — и видел, как этот черт собирается пересказать диверсанту содержание скопированной в «ворд» статьи с сайта «Братишки». Когда это он успел подготовиться?

— Андрюха, ну–ка объясни?

— А что объяснять–то? Пока ты дрых, позвонил дежурный и сказал, что беспроводной инет включили, ну, я и прошелся по десятку сайтов на всякий случай.

— Блин, мог бы предупредить, я бы тоже слазил, почту проверил хотя бы.

— Без толку. Похоже, почтовые серваки еще висят, я смотрел свое «мыло» — пусто, даже спама нету.

Суховеев смотрел на нас, как на идиотов. Куда можно лазить, чтобы проверять почту? Как «мыло» может быть пустым? Что за бред несут эти… эти…

Выражение морды его лица опять сподвигло нас на истерический смех.

— Итак, господин Суховеев, слушайте меня внимательно: 10 января 1940 года был сформирован 800‑й строительно–учебный батальон особого назначения (нем. Baulehrbataillon z. b. V. 800), состоявший из четырёх рот. Роты дислоцировались в четырёх пунктах, впоследствии место дислокации одной из рот — город Бранденбург–на–Хафеле — дало название всему подразделению («Бранденбург»). Наименование «строительно–учебный» было присвоено для конспирации. 1 июня 1940 года батальон был развёрнут в 800‑й учебный полк особого назначения «Бранденбург» (нем. Lehrregiment Brandenburg z. b. V. 800), наименование…

Когда Андрей закончил чтение, красный, тяжело дышащий Суховеев был, по–моему, близок к обмороку.

— Господа… Этого же просто не может быть… Вам известно все — абсолютно все…

Естественно. В статье была масса подробностей — таких, о которых, по мнению диверсанта, могли знать только участники описывавшихся событий. Нас, правда, эти подробности не интересовали — безобразия, учиненные «Бранденбургом» в той же Франции, предметом нашего ведения не являлись. Пока не являлись.

— Господа… Прикажите все–таки расстегнуть наручники — слишком давят, затекли руки — и дайте, бога ради, платок и стакан воды, если можно.

— Отчего же только воды? Если вы намерены сотрудничать со следствием, то мы можем предложить вам даже стакан виски или коньяка — а вот это правильно. В такой ситуации «клиента» пора «размягчать». Не очень этично, правда, зато надежно и практично. В связи с отсутствием оперов, наливать виски придется самим. Или…

— Боец!

В комнату вошел на этот раз уже «математик».

— Слушаю, товарищ полковник!

— Боец, перестегни задержанного, ну вот хотя бы сюда…

У стола были достаточно толстые металлические ножки, к одной из которых боец пристегнул правую руку Суховеева.

— Так. А теперь, будь любезен, дождись сменщика и сгоняй к нам в домик — знаешь, где мы остановились? Там в холодильнике стоит «Блэк», принеси сюда бутылочку, если не сложно.

— Хорошо, товарищ полковник, сделаю — студент вышел.

— А дисциплинка–то у вас — хромает, — не преминул подметить Суховеев.

— Что вы хотите? Ребята в армии четвертый день.

— Четвертый день? На четвертый день они ухитрились ночью расстрелять подготовленных диверсантов?

— Они с третьего курса проходят военную подготовку во время обучения (об использовании ПНВ говорить, пожалуй, не стоило).

— Даже так? Наверное, в этом есть смысл, раз эта подготовка приносит такие плоды. Дайте же платок, господа.

Платка у нас не нашлось, поэтому Суховееву была предложена гигиеническая салфетка, вызвавшая новую порцию удивления.

— А…

— Перейдем все–таки к сути разговора. Несмотря на то, что мы сочли возможным удовлетворить некоторые ваши просьбы, советую вам не забывать о том, что наше отношение к вам, как к человеку, ставшему на сторону врага в борьбе против своей Родины, абсолютно не изменилось. Так что советую помнить, что все, что вы будете говорить, обязательно будет использовано против вас в скором, но справедливом суде.

— Не вижу смысла запираться. Раз вы знаете то, что знаете — молчать мне никакого резона нет. Я готов.

— Фамилия, Имя, отчество, дата и место рождения?

Андрей уже успел заполнить шапку протокола допроса подозреваемого — поставил дату, время, место проведения допроса, указал свою должность и классный чин. Постановление, наверное, позже накатает — интересно, правда, где номер дела возьмет — канцелярии–то здесь нет, в учетную группу местного УВД разве что обратиться… Нет, номер дела тоже вписан — 02–41.

— Откуда? — спросил я, показав пальцем на номер.

— А на сайте нашем «разблюдовку» повесили, оказывается, кроме нашей еще пять групп сформировали, каждой — по десять номеров пока что выделили. Ну а так как мы первые, то номера с 1‑го по 10‑й — наши.

Странно. А куда он первый номер дел? Ладно, об этом потом.

— Вы готовы записывать? Я Суховеев Роман Аркадьевич, родился 18‑го апреля 1884‑го года в городе Клин Московской губернии…

После перерыва на завтрак мы продолжили допрос Суховеева. В его группе часть диверсантов русским языком владели плохо, поэтому по нашей просьбе из Минска приехал (своим ходом, надо ответить) переводчик — очередной студент–филолог, на этот раз — типичный «белобилетник», судя по стеклам его очков. Подполковник ничего особо нового для нас не сказал — находясь в подавленном состоянии, он абсолютно чистосердечно поведал как о мотивах, подвигнувших его на захват ребенка в заложники, так и о своем нынешнем отношении к своему поступку. Все объяснялось предельно просто — в своей «священной борьбе» с большевизмом он считал подходящими любые средства — тот же ребенок был для него не более чем большевистским отродьем. О своем поступке он абсолютно не жалел — если бы представилась возможность, он поступил бы точно так же. Выяснилось, что в Абвер он пришел еще в 1936‑м году, политику Гитлера, связанную с ненавистью к «низшим расам», не одобрял, но был полностью уверен, что этой болезнью Германия переболеет. На самом деле, до Германии он успел пожить и в Польше, и во Франции — но предпочел им Германию — французов считал безвольными лягушатниками, а поляков — надменными идиотами, которые не относятся так, как следует относиться, к СССР и коммунистическому режиму. Особенно нас потрясла его фраза о том, что если нужно, чтобы для очищения от коммунистической заразы должна погибнуть половина русских — под «русскими» он понимал всех, кто живет в СССР, от евреев до чукчей, — то это вполне приемлемая цена. Когда мы более подробно объяснили ему существующий в России политический расклад, не вдаваясь, впрочем, в подробности о «переносе», тот факт, что коммунистов после смены строя не стали пачками развешивать на фонарях и уж как минимум — ущемлять в правах — вызвал с его стороны поток желчных замечаний, сводившихся к тому, что его соотечественники — жалкие, несостоятельные в духовном плане люди, которые трусливо спят у параши. Я смотрел на него и думал: «Боже, до чего же он мне напоминает кое–кого из современников. Тех, чей звериный антикоммунизм, преподносимый под соусом «демократии», может сравниться только с таким же первобытным коммунизмом в исполнении персонажей типа Пол Пота или Анпилова. Ведь это — две стороны одной медали. Это люди, готовые предавать свою страну, уничтожать свой народ ради абстрактной идеи — не важно, какой, коммунистической или наоборот — либеральной. Их принцип — «чем хуже, тем лучше», и любое его проявление они воспримут как руководство к действию. Потом мне в голову пришло другое — а что, интересно, скажут о показаниях Суховеева и других таких, как он — с учетом того, что наша группа — не единственная, я не сомневался, что другие найдутся. Наверняка будут рассуждать о том, что признательные показания выбиты, что он хотел воевать не против своей страны, а против преступного сталинского режима, что он — настоящий патриот, в отличие от всяких графов Игнатьевых и примкнувших к ним Толстых. А почему бы и нет? Если у нас умудрялись делать героев из Семенова или Краснова со Шкуро за компанию, то почему бы не попытаться проделать такую же штуку еще раз — навесив ореол мученика на того же Суховеева. А ребенок… Что для таких делателей героев возможная смерть какого–то ребенка, слезы какой–то никому не известной белорусской женщины? В крайнем случае, всегда можно заявить, что они жертвы вовсе не «суховеевых», а кровавого режима — причем то, что режим того же Лукашенко, Медведева или Путина — отнюдь не сталинский, их абсолютно не смутит. Когда я, вполуха слушая вопросы Андрея и ответы подполковника, думал над этими вещами, то еще не предполагал, насколько точно мои мысли подтвердятся в самом ближайшем будущем — и при каких трагических обстоятельствах.

После того как закончили допрос командира, принялись за его подручных. Там все было просто — никто лично ничего плохого не сделал — нет, нет, не потому, что не успел, а потому, что и в мыслях не было. Приказ об убийстве девочки и ее отца «в случае чего» подполковник–гауптман отдал радисту, а он — Фриц или Ганс, настолько бел и пушист, что заслуживает, как минимум, дополнительных прогулок и усиленного питания в ходе пребывания в лагере для военнопленных где–нибудь в Крыму или на Кавказе. Собственно, все, что нам от них требовалось — это подтверждение того, что Суховеев действительно был готов уничтожить девочку. Между прочим, о своем командире немцы за глаза отзывались с нескрываемым пренебрежением, и слова «русская свинья» были одними из самых безобидных. Следом за диверсантами допросили Свету и Сергея, — последнего — в помещении санчасти, ему все–таки сильно досталось, сведения из него выбивали «по–полной». К счастью, ничего, кроме общих принципов современной радиолокации и того, что непосредственно относилось к его работе — сетям сотовой связи — он не знал, и то, что ему пришлось рассказать немцам, они, по–видимому, посчитали недостаточным. Одна из офицерских жен, к счастью, оказалась педагогом — Герцена, кстати, закончила — и это нам здорово помогло в допросе девочки, как в психологическом, так и в процессуальном плане — норм УПК, касающихся допросов несовершеннолетних, никто не отменял. Работали параллельно — большинство немцев допрашивали опера «по поручению», они же осмотрели вещдоки — ППД, ПД, радиостанции, советскую военную форму — одним словом все, что могло служить вещественными доказательствами. Следовало бы, конечно, предпринять меры по установлению личностей как Суховеева, так и его подчиненных, но по здравому размышлению мы пришли к выводу, что «Форму? 1», или как там она у них называется, на «клиентов» ни Канарис, ни Мюллер нам не предоставят. Андрей уже задумался, как обойти этот вопрос при составлении обвинительного заключения, но вопрос отпал сам собой. Старый, который постоянно был на связи со своими «приятелями» из республиканского ГБ, ближе к обеду обрадовал нас известием о том, что задержанных диверсантов вместе с наработанными материалами нам надлежит передать местным коллегам, которые уже выехали и скоро будут. Я удивился — они же вроде все на фронте? Оказалось — нет. В связи со стабилизацией обстановки, сотрудников белорусской милиции и КГБ, выживших в первых, самых тяжелых и кровопролитных боях (по телевизору уже передали новость об отделе милиции в каком–то маленьком белорусском городке, сотрудники которого в течение нескольких часов отбивали атаки прорвавшегося немецкого разведбатальона и сумели продержаться до подхода помощи, правда, из всего отдела уцелело лишь семь человек), с фронта вчера отозвали и сразу же кинули на работу «по специальности» — по стране все–таки прокатилась волна уголовной преступности. Так что Андрей быстренько накидал сопроводиловку, постановления о заключении под стражу и со спокойной совестью передал Суховеева «сотоварищи», а также Отто в руки конвоя — конвой, между прочим, был из СИЗО Белорусского КГБ — нормальный такой конвой, я вам скажу.

— Андрюха, а как же Алекс?

— Алекса мы оставляем. Он нам еще пригодится, — вместо Андрея ответил Володя.

— А как отчитываться будем? Тебе–то — хорошо, с опера взятки гладки, а Андрюху–то по головке не погладят.

— Спокойно! Все продумано, — Андрей, видимо, заранее обо всем позаботился, — ты помнишь, что у этого дела номер — второй?

Понятно. Длительная работа по «бандитским» делам даром не проходит.

— «Семерка», что ли?

— «Семерка». Я взял номер, накропал постановление по «незаконному формированию», Игорь принял явку — короче, все оформили — комар носа не подточит. Ты, как надзорник, закорючку поставишь? На всякий случай?

— Естественно, поставлю. Я с готовностью поставил подпись на постановлении о прекращении уголовного преследования Алекса с применением статьи 28 УПК, хотя, в принципе, Андрюха, конечно не дознаватель — но моя подпись лучше, чем ничего — руководителя–то следственного органа здесь, нет. — А скажут, наверное, что мы с него денег взяли.

— Ага. Половину. Старыми советскими рублями. Остальное попросили в Берлине рейхсмарками отдать, — пошутил Игорь.

— Вот посмотри, Вова, я всегда говорил, что менты колются, как дети. Тебе листочек для «чистухи» дать? — с такими традиционными для нашего круга шуточками мы подходили к столовой. Но на пути к месту набивания желудков нас вновь перехватил Саня — на этот раз вместе с командиром части.

— Товарищи офицеры! Получен приказ о передислокации вашего подразделения. В связи с ликвидацией непосредственной угрозы станции принято решение о переброске вас в район Бреста.

— Бреста? Там же немцы! — сказать, что мы были ошарашены, значит не сказать ничего.

— Пока еще немцы — завтра утром части нашей и белорусской армии переходят в контрнаступление, а к нам перебрасывают роту ВэВэ из России — они АЭС где–то в Нечерноземье охраняли, но так как там обилия диверсантов ожидать не приходится — кинули на подмогу нам. А вам надлежит ехать не немедленно, а только завтра, после приема пищи — у вас есть полдня и целая ночь для того, чтобы отдохнуть. Тем более что, как мне тут сказали, у вас и повод отдохнуть найдется.

Повод? Что это он имеет в виду?

— Под Брестом вам дадут в помощь сотрудников местной милиции — будете разбираться в том, что немцы натворили — объяснил все как всегда раньше всех узнавший Старый. Неплохо однако, иметь личные контакты наверху — впрочем, это для него «наверху», для нас, скорее — сбоку. Но тем не менее…

— Нам? А ты куда?

— Да я тоже с вами, но мы–то не разбираться поедем, а вас от недобитков охранять.

— А, ну тогда ладно.

— Не буду вас больше задерживать, товарищи, — командир, по–моему, что–то перепутал — это, скорее, мы его задерживали своими разговорами.

— Да, да, конечно, спасибо, товарищ полковник. Приятно было с вами поработать, благодарны за содействие…

— А вот прощаться — не надо, или вы что — решили «повод» зажать?

Опять двадцать пять. О чем это он?

— Ты что, забыл? — Старый тоже смотрел на меня с удивлением.

Что я мог забыть? Ничего не понимаю. Народ вокруг тем временем начал потихоньку посмеиваться.

— Вот что перенос плюс работа с человеком делают — назидательно поднял палец вверх Володя. — Скажи–ка мне, какое сегодня число?

— Число? Сегодня четвертый день — так что двадцать пятое.

Смех стал приобретать характер хохота. Андрюха изобразил, что плюнул на пальцы, приложил их к моим вискам и сказал «Пшшшш…». Они что, издеваются, что ли?

— Так. Перегрелся на июньском солнышке. Поставим вопрос по–другому: какое сегодня число в допереносном календаре?

— Эээ… двадцать шестое — это первый день, значит сегодня — двадцать девятое? Двадцать девятое! Боже, ну какой же я тупой. Ведь у меня сегодня день рождения — сороковник стукнул!

— Гражданин, предъявите ваши уши — окружившие меня со всех сторон опера опасно надвигались, изображая руками борьбу профессора Мориарти.

— Ни за что! Только после пьянки и подарков!

— Вот именно, мне за подарком от части идти надо, а я тут с вами рассусоливаю — командир, слегка нам кивнув — а что с этими шпаками церемонится — проследовал в направлении основного здания.

А мы пошли в столовую. Там, в «специально обученном помещении» нас ждал стол. Нет, неправильно. Там нас ждал СТОЛ.