Недавний пример: израильские войска арестовали в Рамалле главу военной разведки Палестины, бывшего руководителя личной охраны Арафата 50-летнего Махмуда Дарму (Абу-Авара). У израильтян к нему давние претензии: он с Израилем воевал и даже лично подбил когда-то израильский танк[10]. А у палестинцев к руководителям израильских спецслужб претензий, конечно, нет! Те, конечно, ни с кем не воевали и никого не убивали.
Разумеется, власти предержащие в Москве и Вашингтоне, Лондоне и Тель-Авиве убеждены, что «борьба с терроризмом» всё спишет — включая убийства, которые по суду никогда бы в этих странах не были разрешены (кроме США, да и там не во всех штатах). Очень гуманно.
Убивать ведь, кстати, можно по-разному. Не обязательно с помощью грубой силы. Можно умерщвлять людей голодом и нищетой. И это ничем не отличается от убийства с помощью оружия. Это, между прочим, еще 2 с лишним тысячи лет назад знал Мэн-цзы — и так прямо и писал.
Так вот, в «демократической» неолиберальной России, как известно, население, несмотря на приток переселенцев из бывших республик СССР, ежегодно сокращается почти на миллион. Я, правда, помню времена, когда люди вроде Мариэтты Чудаковой в ответ на подобные слова говорили: «Вы что, «Советской России» начитались?». Теперь никто так не отвечает: статистика — упрямая вещь. Конечно, когда об этом говорят Гайдару или Чубайсу, они упорно начинают рассуждать о «снижении рождаемости» (хотя рождаемость уже несколько лет растет). Но если заглянуть в «Российский статистический ежегодник», то можно убедиться, что никакого катастрофического снижения рождаемости не было, а вот катастрофический рост смертности налицо. И что это прямо связано с обнищанием подавляющего большинства (80 %, если точнее) населения страны (что не может быть компенсировано феерическим обогащением 2 %), с ростом алкоголизма и наркомании, преступности, с утратой возможности получать квалифицированную медицинскую помощь, с ростом числа самоубийств, с приближением баланса питания к голодным сталинским 40-м годам. Есть вполне корректные расчеты, с использованием сложных математических методик, из которых следует, что за первые 13 лет реформ в России противоестественно (то есть сверх обычных показателей) умерло 15 миллионов человек[11]. Есть признание такого «столпа» «демократической» общественности, как академик Заславская, что за три года самых радикальных реформ «сверх нормы» в стране умерло 12 миллионов мужчин[12]. Есть признание депутата Госдумы от «Единой России», зампреда Комитета по охране здоровья Николая Герасименко, что такой смертности, как в России, нет нигде, кроме территорий Африки, массово пораженных СПИДом[13]. Что это, если не растянутая во времени (как на зоне) смертная казнь? Что это, как не массовое убийство — без приговора суда — богатыми бедных?
Зато на смертную казнь по приговору суда у нас — мораторий. Полный триумф гуманизма.
А если кто правящих «гуманистов» за весь этот их «гуманизм» станет в будущем судить — и (что вероятно) приговорит к расстрелу, — «весь цивилизованный мир» это безобразие, конечно, осудит и таких людей назовет «антигуманистами». И может быть даже «террористами». А то и, страшно сказать, «необольшевиками».
В реальной жизни — не в области политических деклараций, юридических абстракций и моральных пожеланий, а в реальной жизни — правом на убийство обладает тот, кто сам себе это право присвоил. Если это один человек — то один человек, если группа людей — то группа, если организация — то организация, если государственный орган — то государственный орган, если государство в целом — то государство.
И отнять у них это право невозможно именно потому, что оно — самовольно присвоенное. Уголовное законодательство всех стран запрещает убийство — но убийства постоянно происходят, как мы знаем. Единственное, что здесь можно сделать (и традиционно делается) — это ввести институт мести, возмездия как отчасти компенсирующий «самоуправство» убийцы, отчасти призванный сдерживать потенциального убийцу, поскольку тот как представитель вида Homo sapiens должен обладать способностью к элементарному прогнозированию и, следовательно, должен стремиться избежать возмездия (мести). Институт возмездия издревле существует в разных вариантах — начиная от кровной мести и кончая государственным наказанием за частное преступление (например, убийство с целью ограбления, которое безусловно не является государственным, то есть политическим, преступлением).
Известно, однако, что ни ужесточение наказаний (вплоть до введения не просто смертной казни, а смертной казни в особо жестоких формах), ни смягчение наказаний (отмена смертной казни в государственных масштабах или, как в средневековом «обычном праве», введение всего лишь штрафа (выкупа) за убийство — вергельда, виры) не влияло радикально на число убийств, поскольку те совершались часто под воздействием эмоций, по глупости (настолько неразвитыми особями, что те были свято уверены, что их не найдут), из жадности и страсти к наживе, из-за голода и, наконец, по религиозным и политическим соображениям, когда наказание или возмездие (включая смерть) не могли служить сдерживающим фактором — идеалы ставились выше собственной жизни.
В опровержение этого можно, конечно, привести пример царской России и СССР / постсоветской России и указать на то, что число тяжких преступлений, в частности убийств, у нас в стране достигло дореволюционного уровня только в конце 90-х годов XX века, — и связать это с тем фактом, что в царской России смертная казнь за уголовные преступления была отменена, а в СССР большее время существовала и лишь в постсоветские времена на нее был наложен мораторий. И в качестве дополнительного аргумента сослаться на многочисленные мемуарные свидетельства каторжан (скажем, П.Ф. Мельшина-Якубовича) или изучавших каторгу литераторов (скажем, Власа Дорошевича), которые лично сталкивались с феерическими типами дореволюционных убийц — людьми, убившими с целью ограбления по 30—50 человек, попавшими на каторгу, бежавшими оттуда, убившими еще 30—50, вновь пойманными и вновь отправленными на каторгу, где они как «Иваны» (уголовные авторитеты) находились на привилегированном положении и не слишком-то горевали.
Но во-первых, даже тот же Влас Дорошевич специально указывал, что когда на Сахалине постоянно вешали (смертная казнь полагалась за нападение заключенных или ссыльно-каторжных на представителя администрации, так как, с точки зрения дореволюционного законодательства, это было уже государственное преступление), регулярно происходили убийства тюремщиков и надзирателей доведенными до отчаяния каторжанами, а когда вешать перестали, «загадочным образом» и убийств такого рода не стало. И тот же Дорошевич просто и ясно разъяснил этот парадокс: до назначения губернатором Сахалина генерала Мерказина на Сахалинской каторге процветали зверства — людей по любому поводу и, главное, без повода нещадно били и секли, сплошь и рядом засекая до смерти. При Мерказине это прекратилось, сечь стали умеренно и мотивированно. То есть администрация Сахалинской каторги перестала провоцировать заключенных и ссыльно-каторжных на ответное насилие!
А во-вторых — и в самых главных, — поскольку подавляющее большинство убийств носило и носит корыстный характер, следовательно, чем больше социальное и имущественное расслоение, чем шире распространены бедность и нищета, чем больше положение человека в обществе определяется тем, сколько у него денег, — тем больше стимулов для совершения преступлений вообще и убийств в частности.
Следовательно, в Советском Союзе, где уровень социального расслоения был низким, главенствовали эгалитарные установки и, более того, не было стимула накапливать (воровать) большие суммы денег, поскольку в силу запрета на частное предпринимательство невозможно было легально вложить эти деньги в бизнес и заставить приносить доход, отсутствовал главный побудительный мотив большинства убийств. Поэтому в пресловутый «период застоя» большинство убийств были убийствами по неосторожности, по пьянке, на почве «личных неприязненных отношений», из ревности, «по хулиганке» и т.п.
Говоря иначе, когда наше неолиберальное государство демонстрирует «гуманизм», отменяя смертную казнь за убийство, но одновременно создает все социально-экономические условия для роста корыстных преступлений (включая убийства), оно всего лишь проявляет цинизм и ханжество. Неолиберальная доктрина предлагает в качестве высшей ценности личный материальный успех, а нормой поведения — воинствующий индивидуализм, «войну всех против всех». При таких установках абсурдно рассчитывать на снижение уровня преступности в целом и убийств из корыстных побуждений в частности[14].
В подобных условиях отмена смертной казни за убийство — это не «гуманизм», а скорее поощрение уголовного мира, как это было де-факто в царской России. И причина этого очевидна. Правящие неолибералы хорошо знают, что защищены от убийц-уголовников своим социальным статусом. Много ли у нас убили в последние годы с целью ограбления президентов, премьер-министров, просто министров, генералов, олигархов? Вот то-то. Следовательно, корыстные убийства совершаются в основном на более низких этажах социальной лестницы. А раз так — зачем за них наказывать смертной казнью? Пока это «быдло» «там внизу» «копошится», «мочит» друг друга, наша «элита» спокойна: внимание «быдла» от нее, «элиты», отвлечено. Интересам неолиберальной власти, жизням правящих неолибералов ничего не угрожает.
Любопытно, однако, что современное российское законодательство не предусматривает смертной казни и за политические преступления (в отличие от царской России). Логика действий неолиберального государства тут ясна. Политическое противостояние предполагает, что интенсивность конфликта определяется степенью радикальности поведения любой из сторон конфликта. То есть достаточно одной из сторон политического конфликта — обычно сильнейшей — перейти к прямым убийствам, как это развяжет руки всем остальным.
Фактически мы сталкиваемся с той же логикой мести (возмездия). Но если в случае убийства частным лицом (группой лиц) предельно ясно, кто убийца и кому мстить, то по отношению к государству все не так просто. Частному лицу (или группе лиц, или организации) не по силам убить государство, мстя за смерть своего товарища. Ведь что такое государство? Бездушная машина, с помощью которой одна часть общества (социальные верхи) держат в повиновении и устрашении другую часть общества (социальные низы). Машину убить нельзя, она неживая. Можно, конечно, убить государственного служащего. Но в том-то и дело, что когда речь заходить об убивающем государстве, далеко не очевидно, кто должен стать объектом возмездия. Законодатели, принявшие соответствующий закон? Эксперты, разработавшие его? Представители исполнительной власти, утвердившие этот закон? Судьи, вынесшие приговор? Палач, приведший этот приговор в исполнение? Следователи, тюремная и судебная охрана и т.п. — то есть все те, кто способствовал тому, чтобы убийство совершилось? Прокуроры как представители надзирающей инстанции? Ответственность размазывается, но размазывается не на все государство вообще, а на большую группу государственных служащих, в первую очередь высокопоставленных. Это значит, что если вы вводите в государстве смертную казнь за политические преступления, вы тем самым побуждаете сторонников и соратников казненных к актам мести по отношению к широкому кругу чиновников достаточно высокого ранга.
Неолибералы, пришедшие к власти, достаточно умны, чтобы не подставлять себя под удары возмездия. Ведь всякое убийство по суду (смертный приговор) отличается той неприятной особенностью, что — в силу бюрократического характера государства — в каждом отдельном случае можно с большей или меньшей достоверностью очертить круг причастных к этому приговору и ответственных за него.
Поэтому неолибералы предпочитают массовые бессудные убийства — такие, когда ответственных за каждый конкретный случай найти очень трудно, если не невозможно, и когда всё, что сделано, можно списать либо на «эксцессы исполнителей», либо на «вражескую пропаганду». Идеальный случай тут: война, «контртеррористическая операция». Неолибералы, то есть, предпочитают известную фашистскую доктрину коллективной ответственности, полагая, что к ним самим такую доктрину никто применить не решится.
Тут необходимо вкратце остановиться на том, что такое неолибералы и чем они отличаются от либералов (поскольку у нас в стране эти два понятия постоянно путают). Отличаются же они вовсе не приставкой «нео». Неолиберализм вообще не имеет прямого отношения к классическому либерализму и не является его преемником. Неслучайно сам термин «неолиберализм» (заведомо пропагандистский и демагогический) утвердился только в англоязычном мире и — под идеологическим давлением США — в Латинской Америке. В остальных развитых западных странах неолибералов называли и называют, наоборот, «неоконсерваторами». То есть подчеркивали и подчеркивают их принадлежность к правому и ультраправому спектру[15].
Итак, либералы считают, что формально-юридически все люди равны и от рождения обладают определенными правами (правами человека) и что им должны быть предоставлены — независимо от расы, национальной, религиозной и культурной принадлежности и т.п. — равные права и возможности (гражданские права), созданы равные стартовые условия — а дальше пусть реализуют свои возможности, соревнуются. И государство в это вмешиваться не должно. Чем меньше государства — тем лучше (знаменитое «laissez faire, laissez passez» или, в английском варианте, «leave alone»). То есть идеология либерализма — эгалитарная, гуманистическая, и это — идеология развития, она предполагает, что каждый человек представляет собой ценность и каждому человеку должны быть созданы условия для развития, духовного роста и реализации заложенных в него природой способностей.