Вортигерн изменился. Мне показалось, что он уменьшился, стал менее впечатляющим, и не только потому, что я теперь был уже не ребенком, а рослым юношей. Он как бы врос внутрь себя. И не нужно было ни этого наскоро приспособленного зала, ни двора, бывшего скорее сборищем его полководцев и сопровождавших их женщин, чтобы стало ясно — он спасается бегством. Точнее, загнан в угол. Но загнанный в угол волк опаснее свободного, а Вортигерн все еще оставался Волком.

И угол себе он выбрал неплохой. Как мне и помнилось. Королевская крепость была скалой, господствующей над речной долиной, и лишь по узкой, внешне напоминавшей мостик седловине можно было подняться на ее вершину. Этот выступ выдавался из круга скалистых гряд, образующих естественное укрытие, в котором могли пастись кони, куда можно было загнать скот и где его можно охранять. Со всех сторон над долиной возвышались горы, серые от каменных осыпей и не тронутые еще весенней зеленью.

Апрельский дождь породил лишь длинный каскад водопадов, стремящихся с высоты тысячи футов, с вершины, к самому подножию, в долину. Дикое, мрачное, гнетущее место. Если волк однажды окопается на вершине этой скалы, то даже Амброзию придется приложить немало сил, чтобы выгнать его оттуда.

Поездка заняла шесть дней. Мы отправились с первым светом по дороге, ведущей от Маридунума на север, дороге похуже, чем путь, отклонявшийся несколько к востоку, но более быстрой, даже невзирая на то, что нас задерживала плохая погода и необходимость поджидать носилки с женщинами. Мост неподалеку от Пеннэла был сломан и частично смыт водой. Мы потратили почти полдня, чтобы переправиться через Афон Дифи, прежде чем наш отряд смог с трудом добраться до Томен-и-Мура, где дорога стала хорошей.

На шестой день к обеду мы повернули вверх от берега реки к Динас Бренину, где находилась ставка короля.

Чернобородому без малейших усилий удалось убедить обитель Святого Петра позволить моей матушке поехать с ним к королю. Если он применил ту же тактику, что и со мной, это можно было понять, однако у меня не было возможности спросить ее и даже выяснить, знает ли она больше моего насчет причин, по которым мы понадобились Вортигерну. Ей были предоставлены крытые носилки и сопровождение в лице двух монашек из обители. Поскольку они не отходили от нее ни днем, ни ночью, подойти к ней для тайной беседы оказалось совершенно невозможно, да и она никак не выказывала желания встретиться со мной наедине. Иногда я замечал, что она наблюдает за мной пристальным, каким-то даже озадаченным взглядом, но когда она говорила, то оставалась спокойной й отрешенной, не допуская даже намека, что ей может быть ведомо нечто, чего и сам Вортигерн не в силах подслушать.

Поскольку мне не дозволяли увидеться с ней наедине, я счел за лучшее поведать ей ту же историю, что и чернобородому; и даже ту самую, что я рассказал Диниасу, ибо судя по всему, его подвергли допросу. Ей пришлось как-то осмыслить все рассказанное мной, а также причины, по которым я не дал знать о себе раньше.

Конечно, было совершенно невозможно упомянуть Бретань, и даже друзей из Бретани, не рискуя навести ее на мысль об Амброзий, а поступить так я не смел.

Я нашел, что она сильно изменилась. Сделалась бледной и спокойной, прибавила в весе, а с ним пришла и какая-то тяжесть духа, чего раньше у нее не было. Лишь через день-другой, когда мы поднимались по холмам все дальше на север, до меня вдруг дошло, в чем тут дело — она потеряла те свои особые способности, которыми ранее обладала. Время ли поглотило их, или болезнь, или она сама отвергла их ради могущества христианского символа, который носила на своей груди, этого я знать не мог. Но их не стало.

Лишь в одном отношении я полностью успокоился. К матушке моей относились приветливо, даже с почтением, подобающим королевской дочери. На меня это почтение не распространялось, однако мне дали доброго коня, хорошо устраивали на ночь, и сопровождающие вели себя достаточно вежливо, когда я пытался обращаться к ним. Если не считать этого, они не утруждали себя вниманием к моей особе и не отвечали ни на какие вопросы, хотя мне казалось, что им прекрасно известно, зачем я понадобился королю. Я ловил на себе брошенные украдкой любопытные, а раз-другой и сочувствующие взгляды.

Нас провели прямо к королю. Он разместил свою ставку между скалой и рекой, откуда намеревался наблюдать за строительством своей твердыни. Этот лагерь совершенно не походил на временные биваки Утера и Амброзия. Большинство людей жило в палатках и, за исключением высокого вала и палисада со стороны дороги, они явно полагались на естественную недоступность этого места, окруженного рекой и хребтом с одной стороны, скалой Динас Бренин с другой и непроходимыми, безлюдными горами позади.

Сам Вортигерн расположился, как подобает королю. Он принял нас в зале, где с деревянных колонн свисали ярко расшитые занавеси, выложенный местным зеленоватым сланцем пол устилал толстый слой свеженарезанного камыша. Высокое кресло на помосте было по-королевски украшено резьбой и позолотой. Рядом с ним, на точно так же украшенном и лишь чуть меньшего размера троне восседала Ровена, его саксонская королева. В зале толпился народ. Несколько человек в платьях придворных стояли отдельной группой, но в большинстве своем присутствующие носили доспехи. Среди них было немало саксов. На помосте, за креслом Вортигерна, стояли кучкой священники и святые отшельники.

Когда нас ввели, все притихли. Все взоры обратились к нам. Затем король поднялся, сошел с помоста и направился, улыбаясь и протягивая руки, к моей матери.

— Добро пожаловать, принцесса, — произнес он и повернулся, чтобы представить ее с церемониальной вежливостью королеве.

В зале зашелестел шепот, присутствующие начали переглядываться. Своим приветствием король явно дал понять, что не считает мою мать ответственной за участие Камлаха в недавнем мятеже. Он глянул на меня, бегло, но, как мне показалось, с острым интересом, кивнул в знак приветствия, потом взял мать за руку и возвел ее на помост. Кивок, и кто-то торопливо установил для нее кресло на помосте лишь на ступень ниже королевского трона. Он предложил ей сесть, затем он сам и королева вновь уселись в свои кресла. Пройдя вперед в сопровождении моих стражей, я оказался у помоста перед королем.

Вортигерн положил руки на подлокотники и сел, выпрямившись, переводя улыбчивый взгляд с моей матушки на меня с выражением приветливым и даже удовлетворенным. Гул шепотков стих. Тишина. Ждущие взгляды людей.

Но король, обращаясь к моей матери, сказал лишь:

— Прошу прощения, госпожа, что тебе пришлось против воли предпринять поездку в такое время года. Надеюсь, однако, это не причинило тебе больших неудобств?

Затем он произнес еще несколько обтекаемых придворных любезностей — присутствующие глазели и чего-то ждали. Мать наклонила голову и прошептала вежливые ответные слова; она сидела так же прямо и с тем же безразличным видом. Сопровождавшие ее две монахини, как служанки, стояли за спинкой ее кресла. Одну руку она держала у груди, касаясь пальцами маленького креста, который носила как талисман, другая лежала на коленях поверх коричневых складок одеяния. Даже в этом простом коричневом облачении она выглядела по-королевски.

Улыбаясь, Вортигерн сказал:

— А теперь не представишь ли нам своего сына?

— Моего сына зовут Мерлин. Он уехал из Маридунума пять лет назад, после смерти моего отца, твоего родича. С тех пор он жил в Корнуолле, при монастыре. Рекомендую его тебе.

Король повернулся ко мне.

— Пять лет? Ты был тогда почти ребенком, Мерлин. Сколько лет тебе сейчас?

— Семнадцать, повелитель. — Встретившись с ним взглядом, я не отвел глаз. — Что заставило тебя послать за мной и моей матушкой? Едва я вернулся в Маридунум, как твои люди силой взяли меня.

— Я сожалею об этом. Ты должен простить их усердие. Они знали лишь, что дело срочное и потому применили самый быстрый способ выполнить мою волю. — Он вновь обернулся к моей матери. — Должен ли я уверять тебя, госпожа Ниниана, что тебе не будет причинено никакого вреда? Клянусь в этом. Я знаю, что ты вот уже пять лет живешь в обители Святого Петра и союз твоего брата с моими сыновьями не имеет к тебе никакого отношения.

— И к моему сыну тоже, мой господин, — спокойно произнесла она. — Мерлин покинул Маридунум в день смерти моего отца, и с того дня вплоть до сих пор я ничего не слышала о нем. Но одно несомненно, в мятеже он не участвовал; он был ведь всего лишь ребенком, когда покинул дом — на самом деле теперь, когда я знаю, что той ночью он бежал на юг, в Корнуолл, я могу догадаться, что бежал он от страха перед братом моим Камлахом, который не был его доброжелателем. Заверяю тебя, милорд король, что если бы даже я догадывалась о намерениях Камлаха в отношении тебя, сын мой ничего о них не знал. Я теряюсь в догадках при мысли о том, что заставило тебя разыскать его и доставить сюда.

К моему удивлению, Вортигерн, кажется, совершенно не заинтересовался моим пребыванием в Корнуолле и даже не взглянул на меня еще раз. Он оперся подбородком на кулак и из-под бровей рассматривал мою мать. Его голос и вид были равно величественны и вежливы, но было во всем этом что-то, что мне не понравилось.

Неожиданно я понял, что встревожило меня. Даже во время разговора короля с моей матерью, когда взгляды их были направлены друг на друга, священники за королевским креслом смотрели на меня. И когда я украдкой, уголком глаза глянул на людей в зале, то обнаружил, что и они все смотрят на меня. В зале установилась тишина, и я вдруг подумал: «А теперь он перейдет к делу».

Он произнес спокойно, как бы размышляя:

— Ты так и не вышла замуж.

— Нет. — Веки ее глаз упали, и я догадался, что она вдруг насторожилась.

— Следовательно, отец твоего сына умер до того, как ты смогла заключить брак? Может быть, он был убит в бою?

— Нет, милорд. — Голос ее звучал спокойно, но чрезвычайно отчетливо. Я заметил, что руки ее шевельнулись и немного напряглись.

— Значит, он все еще жив?

Она ничего не сказала, лишь склонила голову так, что капюшон соскользнул вниз и скрыл ее лицо от присутствующих в зале. Но те, кто был на помосте, по-прежнему могли видеть ее. Королева смотрела с любопытством и презрением. У нее были светло-голубые глаза и большие молочно-белые груди, видневшиеся над плотно облегавшим тело корсажем. Маленький рот. Руки — такие же белые, как и груди, но пальцы были толстые и непривлекательные, как у служанок. Они были унизаны золотыми, эмалевыми и медными кольцами.

Молчание матери заставило короля сдвинуть брови, но голос его звучал по-прежнему вежливо:

— Скажи мне лишь одно, госпожа Ниниана — сообщала ли ты когда-нибудь твоему сыну имя его отца?

— Нет.

Звук ее голоса, сильный и уверенный, странно контрастировал с ее позой, опущенной головой и прикрытым лицом.

Это была поза женщины, которой стыдно, и я спросил себя: не приняла ли она эту позу, чтобы оправдать свое молчание. Сам я не мог видеть ее лица, но видел руку, сжимавшую складку ее длинного одеяния. Перед моим взором живо встала та Ниниана, что бросила вызов своему отцу и отвергла Горланда, короля Ланасколя. На это воспоминание наплыло другое, воспоминание о лице моего отца, глядящего на меня поверх залитого светом лампы стола. Я отогнал этот образ. Он так живо возник перед моим взором, что мне показалось чудом, как мог его не заметить целый зал людей. Тут я отчетливо и с ужасом осознал, что Вортигерн видел его. Вортигерн знал. Именно поэтому нас сюда и доставили. До него донесся слух о моем прибытии, и он теперь хотел лишь убедиться. Оставалось посмотреть, как со мной будут обходиться — как со шпионом или как с заложником.

Против воли, я, наверное, шевельнулся. Моя мать подняла взгляд и я увидел под капюшоном ее глаза. Теперь это был уже не взгляд принцессы; это был взгляд испуганной женщины. Я улыбнулся ей, и что-то вернулось в ее лицо, и мне стало ясно — она боится только за меня.

Я взял себя в руки и стал ждать. Пусть он делает ходы. Мне хватит времени парировать их, когда он покажет мне поле битвы.

Он повернул на пальце перстень.

— Так твой сын и сообщил моим посланцам. И мне доводилось слышать, что никто в королевстве никогда не знал имени его отца. Из того, что сообщили мне люди, госпожа Ниниана, и из того, что мне о тебе известно, отцом твоего ребенка никогда не стал бы человек низкого происхождения. Почему же тогда не сказать ему? Такое человек должен знать.

Сердито, забыв осторожность, я сказал:

— Какое до того дело королю?

Мать бросила взгляд, заставивший меня прикусить язык. Затем — Вортигерну:

— Почему ты задаешь мне эти вопросы?

— Госпожа, — сказал король, — сегодня я послал за тобой и твоим сыном, чтобы задать всего лишь один вопрос. Назови имя его отца.

— Я повторяю, почему ты задаешь эти вопросы?

Он улыбнулся. Получился просто оскал зубов. Я шагнул.

— Мама, он не имеет права спрашивать тебя об этом. Он не посмеет…

— Заткните ему рот, — приказал Вортигерн.

Человек рядом со мной зажал мне рот рукой и цепко взялся за меня. Другой с лязгом выхватил из ножен меч и прижал его к моему боку. Я встал неподвижно.

Мать выкрикнула:

— Отпустите его! Если ты причинишь ему вред, Вортигерн, король ты или не король, я никогда не скажу тебе, даже если ты убьешь меня. Думаешь, все эти годы я скрывала правду от моего родного отца и братьев и даже от собственного сына, чтобы выложить ее, когда тебе будет угодно спросить?

— Ты скажешь мне ее, чтобы спасти своего сына, — сказал Вортигерн. Кивнул головой, и зажимавший мне рот убрал руку и отступил в сторону. Но руку мою он не выпустил, и сквозь тунику я чувствовал острие меча другого стража.

Мать откинула капюшон и сидела теперь в кресле выпрямившись, взявшись ладонями за подлокотники. По сравнению с ней, бледной и взволнованной, облаченной в простое коричневое платье, королева казалась просто служанкой. В зале наступила мертвая тишина. За креслом короля, не сводя с нас глаз, стояли священники. Я изо всех сил старался собраться с мыслями. Если эти люди — священники и маги, то не только мысль об Амброзии, даже само его имя не должны появляться в моей памяти. Почувствовал, как по телу заструился пот. Попытался дотянуться мысленно до матери и удержать ее, не облекая при том мысль в образ, который могли бы увидеть эти люди.

Но способности мои иссякли, и помощи от бога ждать не следовало; я не знал даже, достанет ли у меня мужества перенести то, что могло последовать за ее ответом. Я не осмеливался заговорить вновь — боялся, что если они применят ко мне силу, то ради моего спасения она заговорит. А узнав, начав допрашивать меня…

Должно быть, что-то достигло ее сознания, ибо она повернулась и посмотрела на меня снова, поведя плечами под грубой тканью платья, будто почувствовала прикосновение чьей-то руки. Наши глаза встретились, и я понял, что к магии это не имело никакого отношения. Она, подобно всем женщинам, пыталась сказать мне что-то глазами. Это было послание исполненное любви и поддержки, но на человеческом, и потому непонятном мне уровне.

Она вновь обернулась к Вортигерну.

— Ты выбираешь странные места для своих вопросов, король. Неужели ты и вправду ждал, что я буду говорить о таком здесь, в открытом зале, доступная слуху любого вошедшего?

Нахмурив брови, он на мгновение задумался. На лице выступил пот, было видно, как руки его дрожат на подлокотниках кресла.

Казалось, он гудит от напряжения, как струна арфы. Его волнение, почти осязаемое, затопляло зал. Кожу мою начало покалывать, холодная волна страха волчьей лапой прошла по позвоночнику. Один из стоявших за спиной короля священников наклонился вперед и что-то зашептал. И король кивнул.

— Люди выйдут. Но священники и маги должны остаться.

Неохотно, переговариваясь друг с другом так, что голоса их слились в один негромкий гул, люди начали покидать зал. Остались священники, около дюжины человек в длинных одеждах, стоявших за креслами короля и королевы. Один из них, тот, кто обращался к королю, высокий мужчина, стоял теперь, поглаживая свою седую бороду грязной, унизанной кольцами рукой, и улыбался. Судя по его платью, он был над ними старшим. Я всмотрелся в его лицо, стараясь отыскать знаки силы, но, хотя эти люди и носили платья священников, от них тянуло лишь смертью. Смерть стояла во всех обращенных ко мне глазах. Больше они не выражали ничего. Холодная волчья лапа снова сжала мои внутренности. Не сопротивляясь, я стоял, сжатый солдатскими руками.

— Отпустите его, — сказал Вортигерн. — У меня нет намерения причинить зло сыну госпожи Нинианы. Но, Мерлин, если ты шевельнешься или заговоришь до того, как я тебе разрешу, то тебя удалят из зала.

Острие меча отодвинулось от моего бока, но солдат по-прежнему держал его наготове. Стражи стояли в полушаге за моей спиной. Я не шевельнулся и не издал ни звука. С поры моего детства я никогда не чувствовал себя настолько беспомощным, настолько лишенным знаний и власти, настолько отринутым богом. С горечью бессилия я понимал, что даже окажись я сейчас в кристальном гроте среди сияющих огней и пусть даже не сводит с меня глаз мой учитель, все равно я ничего не увидел бы. Я вдруг вспомнил, что Галапас мертв. Может быть, подумалось мне, сила моя исходила от него и, может быть, с ним и ушла.

Король вновь обратил взор своих запавших глаз на мать. Он наклонился, и взгляд его вдруг стал яростно-пристальным.

— А теперь, госпожа, ты ответишь на мой вопрос?

— Охотно, — ответила она. — Почему бы и нет?