Мотоцикл свернул на Брасос. Коди почувствовал, как внутри у него все сжимается. Реакция была непроизвольной, так напрягаются мышцы перед сильным ударом. До дома было не очень далеко, он стоял на углу Брасос и Сомбра. Заднее колесо взметнуло из канавы пыль, и Кошачья Барыня (в узловатых руках — метла) крикнула со своего крыльца: "Уймись ты, зараза!"

Пришлось улыбнуться. В это время дня Кошачья Барыня (по-настоящему ее звали миссис Стелленберг, вдова) неизменно подметала и всякий раз кричала проносящемуся мимо Коди одно и то же. Семьи у Кошачьей Барыни не было, только около дюжины кошек, которые размножались так быстро, что Коди не успевал считать. Эти твари шныряли по всей округе, а по ночам орали детскими голосами.

Сердце паренька забилось быстрее. Справа приближался его дом: старые серые доски, закрытые ставнями окна. У тротуара стоял папашин драндулет дряхлый темно-коричневый "шевроле" с проржавевшими бамперами и вмятиной на пассажирской дверце. На машине лежал слой пыли, и Коди немедленно увидел, что стоит она точно как утром, правыми колесами на тротуаре. А значит, одно из двух: либо отец ушел на работу в городскую пекарню пешком, либо вообще не пошел. И если старик весь день проторчал дома, один, в духоте, то за стенами, может статься, собирается жестокая гроза.

Коди заехал на тротуар, миновал дом Фрэйзеров и оказался у себя во дворике. Там рос лишь колючий куст юкки, но даже он начинал жухнуть. Коди остановил мотоцикл у подножия бетонных ступенек крыльца и выключил мотор. Тот заглох с лязгом, который, насколько было известно парнишке, непременно должен был насторожить папашу.

Коди слез с мотоцикла, расстегнул куртку и вынул из-за пазухи задание по труду. Вешалку для галстуков, да не простую: около шестнадцати дюймов длиной, вырезанную из куска палисандра, оттертую наждаком и отполированную так, что поверхность на ощупь казалась прохладным бархатом. В дерево были вделаны квадратики белого пластика, старательно покрытые разводами серебряной краски, "под перламутр". Квадратики складывались в красивый шахматный узор. Края Коди вырезал фестонами. К дощечке крепились еще две детали из инкрустированного палисандра. Они удерживали перекладину, на которую и следовало вешать галстуки. Все это было еще раз тщательно отполировано. Мистер Одил, учитель труда, сказал: работа хорошая, только непонятно, почему Коди так долго с ней копался. Коди терпеть не мог, чтобы кто-то стоял у него над душой, надеяться мог только на "уд", но работа была сдана, и остальное его не волновало.

Ему нравилось работать руками, хотя он притворялся, будто труд чистейшей воды занудство. От него, своего президента, Щепы ждали здорового презрения почти ко всему, особенно если оно имело отношение к школе. Но руки Коди, похоже, соображали раньше головы — работа по дереву давалась ему легко, как и ремонт машин на станции обслуживания мистера Мендосы. Коди давным-давно собирался отладить свою "хонду", да все откладывал, пока не сообразил, что получается "сапожник без сапог". Ничего, на днях он ею займется.

Он снял очки-"консервы" и сунул в карман. В спутанные волосы набилась пыль. Ему не хотелось подниматься по растрескавшимся бетонным ступенькам и переступать порог, но он жил в этом доме и понимал, что иначе нельзя.

"Зайду — и назад, — думал он, ступая на первую ступеньку. — Зайду — и назад".

Дверные петли взвизгнули, как ошпаренная кошка. Коди поспешил за непрочную деревянную дверь в полумрак. Запертая в стенах дома жара буквально высосала воздух из легких, и парнишка оставил внутреннюю дверь открытой, чтобы хоть немного проветрить. Он уже унюхал кислый перегар "Кентакки джент", любимого папашиного виски.

В первой комнате, перемешивая тяжелый воздух, крутился вентилятор. На столе возле пятнистого дивана были разбросаны игральные карты и стояли переполненная окурками пепельница и немытый стакан. Дверь в спальню отца была закрыта. Коди задержался, чтобы открыть окна, потом, зажав под мышкой вешалку для галстуков, двинулся к себе в комнату.

Но не успел он добраться до нее, как услышал скрип — открылась отцовская дверь. Ноги Коди налились свинцом. А потом скрежещущий, как покоробленная пила, голос невнятно (дурное предзнаменование!) выговорил:

— Ты чего тут шныряешь?

Коди промолчал, и отец заорал:

— Сын! Остановись и ответь!

У парнишки отнялись ноги. Он остановился, опустил голову и принялся пристально разглядывать одну из синих роз, вытканных на нитяном коврике.

Усталый пол заскрипел под ногами папаши. Все ближе. Запах "Кентакки джент" стал сильнее. К нему присоединился запах немытого тела. И, разумеется, одеколона: папаша расплескивал эту дрянь по лицу, шее и подмышками и называл это "помыться". Шаги затихли.

— Ну так что? — спросил папаша. — В молчанку играем?

— Я… я думал, ты спишь, — сказал Коди. — Не хотел тебя будить…

— Чушь. Чушь в квадрате. Кто тебе велел открывать окна? Мне тут это окаянное солнце не нужно.

— Жарко. Я подумал…

— Тебе, дураку, только и думать. — Снова шаги. Ставни с треском захлопнулись, отсекая солнечный свет, превращая его в пыльную серую дымку. — Не люблю солнце, — сказал папаша. — От него бывает рак кожи.

В доме было никак не меньше девяноста градусов. Коди почувствовал, как по телу под одеждой медленно пополз пот. Шаги опять направились в его сторону, и Коди дернули за сережку-череп. Он поднял глаза и увидел отца.

— Чего не вставишь такую же в другое ухо? — спросил Кёрт Локетт. С костистого лица с квадратной челюстью смотрели глубоко посаженные грязно-серые глаза, окруженные сетью морщин. — Все бы поняли, что ты сдвинулся вовсе, а не наполовину.

Коди отвел голову, и отец выпустил его ухо.

— В школе сегодня был? — спросил Кёрт.

— Да, сэр.

— Хоть одному моченому ума вложил?

— Почти, — ответил Коди.

— Почти не считается, — Кёрт обтер тыльной стороной руки сухие губы, отошел от Коди и плюхнулся на диван. Взвизгнули пружины. Кёрт был таким же жилистым, как сын, с такими же широкими плечами и тощими бедрами. Припорошенные сединой и редеющие на макушке темно-каштановые волосы он зачесывал назад, намертво закрепляя кок "Виталисом". Курчавые светлые волосы Коди унаследовал от матери, которая умерла в Одесской больнице, давая ему жизнь. Кёрту Локетту было всего сорок два года, но тяга к "Кентакки джент" и долгим вечерам в клубе "Колючая проволока" состарили его по крайней мере лет на десять. Под глазами набрякли большие мешки, а по обе стороны от тонкого точеного носа лицо бороздили глубокие морщины. Сейчас на нем был любимый наряд: ни ботинок, ни носков, заплатанные на коленях джинсы и огненно-красная рубаха с вышитыми на плечах ковбоями, набрасывающими лассо на волов. Вынув из кармана пачку "Уинстона", Кёрт прикурил от спички. Коди смотрел, как колеблется огонек в трясущихся пальцах отца. — Скоро моченые всю землю подомнут, — объявил Кёрт, выдохнув облако дыма. — Все захапают и еще захотят. И остановить их можно только одним: напинать по заду. Согласен?

Коди на секунду опоздал с ответом.

— В_е_р_н_о_? — повторил Кёрт.

— Да, сэр. — Коди двинулся в сторону своей комнаты, но отцовский голос снова остановил его.

— Фью! Я тебя не отпускал. Я с тобой разговариваю, сын. — Он снова глубоко затянулся. — На работу пойдешь?

Коди кивнул.

— Хорошо. А то курить нечего. Как думаешь, твой моченый начальник даст пачечку?

— Мистер Мендоса нормальный мужик, — сказал Коди, — не такой, как остальные.

Кёрт молчал. Вынув сигарету изо рта, он уставился на красный огонек.

— Все они одним миром мазаны, — спокойно отозвался он. — Все. Будешь думать по-другому, сын, Мендоса тебя наколет.

— Мистер Мендоса всегда был…

— Это что еще за _м_и_с_т_е_р_ Мендоса? — Кёрт воззрился на сына. "Проклятый мальчишка, — подумал он. — Деревянная башка!" — А я тебе говорю, все они одним миром мазаны, и точка. Так принесешь курево или нет?

Коди, не поднимая головы, пожал плечами. Но он чувствовал на себе взгляд отца и поневоле пообещал:

— Принесу.

— Ну, ладно. Договорились. — Отец вернул сигарету в угол рта, затянулся, и пепел ало засветился. — А это что за хреновина?

— Какая хреновина?

— В_о_н _т_а_ хреновина. Вон. — Кёрт ткнул в сына пальцем. — У тебя под мышкой. Что это?

— Ничего.

— Парень, я еще не ослеп! Я спрашиваю, что это такое!

Коди медленно вытащил из-под мышки вешалку для галстуков. Ладони взмокли, по шее струился пот. Нестерпимо хотелось глотнуть свежего воздуха. Глядеть на отца мальчику всегда было трудно, словно при виде Кёрта делалось нестерпимо больно глазам, и всякий раз, как Коди оказывался рядом с папашей, внутри у него что-то обмирало и делалось тяжелым, созревшим для похорон. Но, что бы там ни обмирало, иногда оно выкидывало поразительные коленца. Могильщикам с ним было не разделаться.

— Просто вешалка для галстуков, — объяснил он. — Сделал в школе.

— Отцы-святители, — Кёрт присвистнул, поднялся и пошел к Коди. Тот отступил на шаг и только тогда спохватился. — Подними-ка, хочу поглядеть. — Кёрт протянул руку, и Коди позволил ему коснуться вешалки. Пятнистые от никотина пальцы отца ласково прошлись по гладкому палисандру и квадратикам поддельного перламутра. — _Т_ы_ сделал? А кто помогал?

— Никто.

— Ей-богу, отлично сработано! Края глаже, чем бита для "чижика"! Сколько ж времени ты возился?

Не привыкший к отцовским похвалам Коди занервничал еще сильнее.

— Не знаю. Конечно, не две минуты.

— Вешалка для галстуков. — Кёрт хмыкнул и покачал головой. — Вот это да. Никогда не думал, что ты можешь сделать такую штуку, сын. Кто тебя научил?

— Просто научился. Методом тыка.

— Красивая штука, чтоб я сдох. Серебряные квадратики больно хороши. В них весь шик, верно?

Коди кивнул. Ободренный проявленным отцом интересом, он осмелился переступить границу, которую они с Кёртом провели давным-давно, после бесчисленных ночных скандалов, холодного молчания, пьяных драк и ругани. Сердце Коди частило.

— Тебе правда нравится?

— Спрашиваешь!

Коди дрожащими руками подал вешалку отцу.

— Я сделал ее для тебя.

У Кёрта Локетта отвисла челюсть, и он уставился на сына, переводя диковатые глаза с вешалки для галстуков на лицо мальчика и обратно. Медленно протянув обе руки, он взялся за вешалку. Коди отдал.

— Батюшки. — Кёрт говорил тихо, уважительно. Он прижал вешалку к груди. — Бог ты мой. В магазине такую не купишь, верно?

— Да, сэр. — То, что обмерло внутри у Коди, вдруг встрепенулось.

Пальцы Кёрта играли с деревом. У него были грубые, покрытые шрамами руки человека, который с тринадцати лет рыл канавы, укладывал трубы и клал кирпич. Осторожно, как ребенка, прижимая к себе вешалку, он вернулся к дивану и сел.

— Красотища, — прошептал Кёрт. — Красотища-то какая. — Мимо лица плыла паутина сигаретного дыма. — Было дело, работал я по дереву, — сказал он, глядя в никуда. — Давным-давно. Брался за ту работу, какая подворачивалась. Бывало, заворачивает мне твоя мама обед и говорит: "Кёрт, сделай так, чтоб сегодня я тобой гордилась", а я отвечаю: "Бу сде, сокровище мое". Это я твою мамку так звал — Сокровище мое. Ох, какая ж она была хорошенькая… Глянешь на нее — и поверишь в чудеса. Такая хорошенькая она была… красавица моя. Сокровище. Вот как я звал твою мамку. — Глаза отца повлажнели. Сжимая вешалку обеими руками, он пригнул голову.

Коди услышал, как отец словно бы подавился. Сердце парнишки болезненно сжалось, как от удара. Ему случалось видеть папашины пьяные слезы, но сейчас дело обстояло иначе. Эти слезы пахли не виски, а болью. Мальчик не знал, сумеет справиться или нет и, поколебавшись, сделал шаг к отцу. Второй шаг дался легче, третий — совсем легко. Коди поднял руку, чтобы тронуть отца за плечо.

Тело Кёрта сотрясла дрожь. Он со свистом втянул воздух, словно в приступе удушья, а потом вдруг поднял голову. Коди увидел, что, хоть глаза у папаши были мокрые, старик смеялся. Смех становился жестче, отрывистее, пока из горла Локетта-старшего не пошло ухающее ворчание дикого зверя.

— Идиот проклятый! — удалось выговорить хрюкавшему от смеха Кёрту. Чертов кретин! Ты же знаешь, у меня нету галстуков!

Рука Коди сжалась в кулак. Он опустил ее.

— Ни единого! — проорал Кёрт, запрокинув голову и сдавленно хихикая. По морщинкам возле глаз сбегали слезы. — Боже милостивый, что за дурака я вырастил!

Коди стоял тихо-тихо. На виске билась жилка. За крепко сжатыми губами прятались стиснутые зубы.

— Какого черта ты не сделал мне СКАМЕЕЧКУ ДЛЯ НОГ, парень? Скамеечку я бы нашел, куда девать! Что, черт тебя дери, я должен делать с вешалкой для галстуков, если никаких галстуков у меня нету!

Мальчик дал отцу посмеяться еще секунд тридцать, а потом отчетливо и твердо сказал:

— Ты сегодня не пошел в пекарню. Так?

Смех оборвался с таким звуком, будто в засорившуюся раковину с бульканьем хлынула вода. Кёрт с еще непросохшими глазами несколько раз кашлянул и затушил сигарету о покрытый ожогами стол.

— Ну, не пошел. Какое твое собачье дело?

— Я тебе скажу, какое, — ответил Коди. Он держался очень прямо, а глаза казались выжженными дырами. — Мне надоело отдуваться за твое разгильдяйство. Надоело вкалывать на бензозаправке и смотреть, как ты просираешь денежки…

— Думай, что говоришь! — Кёрт встал — в одной руке вешалка, другая сжата в кулак.

Коди дрогнул, но не отступил. Ярость жгла его изнутри, ему надо было выговориться.

— Я тебя больше не прикрываю, слышишь! Я не буду звонить в твою обтруханную пекарню и врать, будто ты приболел и не можешь выйти на работу! Они же _з_н_а_ю_т_, что ты пьянчуга! Все знают, что ты и гроша ломаного не стоишь!

Кёрт взревел и кинулся на сына, но Коди оказался проворнее. Кулак пропахал пустоту.

— Давай-давай, попробуй стукни! — Коди задним ходом выбрался за пределы досягаемости отца. — Давай, старая сволочь! Только попробуй стукнуть!

Кёрт качнулся вперед, зацепился ногой за ногу, рухнул на стол и с яростным воплем свалился на пол. На него дождем посыпались игральные карты и пепел.

— Давай! Давай! — подзадоривал обезумевший Коди. Он принялся подбегать к окнам и распахивать ставни. Комнату затопил палящий белый свет, обнаживший грязный ковер, растресканные стены, обшарпанную мебель из комиссионки. Свет упал на Локетта-старшего, который пытался встать посреди комнаты на нетвердые ноги, и тот, загородив глаза рукой, пронзительно крикнул: — Убирайся! Катись из моего дома, сука! — Он швырнул в Коди вешалкой для галстуков. Она врезалась в стену и свалилась на пол.

Коди даже не взглянул на нее.

— Выкачусь, — сказал он, тяжело дыша, но уже спокойным голосом, глядя на Кёрта, который загораживал лицо от солнца, такими же мутными глазами. Выкачусь, не волнуйся. Но тебя я больше не прикрываю. Потеряешь работу сам виноват.

— Я мужик! — заорал Кёрт. — Не смей со мной так разговаривать! Я мужик!

Теперь настала очередь Коди смеяться — горьким смехом оскорбленного человека. То, что обмирало внутри его, становилось все тяжелее.

— Попомни мои слова. — Он повернулся к двери, чтобы уйти.

— Парень! — рявкнул Кёрт. Коди остановился. — Радуйся, что твоя мать померла, парень, — вскипел Кёрт. — Потому что, будь она жива, она бы ненавидела тебя не меньше моего.

Коди мигом очутился за дверью, которая захлопнулась у него за спиной, как капкан. Сбежав с крыльца к мотоциклу, парнишка вдохнул полной грудью, чтобы прояснилось в голове — на миг ему почудилось, что его мозг втиснули в крохотную коробочку; малейшее давление, и он взорвется.

— Соседи, вы там рехнулись? — крикнул со своего крыльца Стэн Фрэйзер. Над брючным ремнем нависало брюхо. — Что вы разорались?

— Поцелуй меня в жопу! — Сев на "хонду" и пнув стартер, Коди издал непристойный звук. Лицо Фрэйзера стало малиновым. Он двинулся по ступенькам к Коди, но парнишка рванул с места так быстро, что мотоцикл встал на дыбы, а из-под заднего колеса в воздух полетел песок. Промчавшись через двор, Коди свернул на Брасос-стрит. Красная "хонда" пошла юзом, ее закрутило, развернуло, колеса оставили автограф на мостовой.

В доме Кёрт поднялся и прищурился. Спотыкаясь, он прошел вперед, торопливо закрыл ставни, задраившись от света, и тогда почувствовал себя лучше. Кёрт не забыл, как умирал его отец. Рак кожи сплошь покрыл его лицо и руки коричневыми пятнами, а другой, более серьезный и страшный рак тем временем сжирал отца изнутри. Это воспоминание мало чем отличалось от тех кошмаров, что преследовали Локетта-старшего по ночам. Он пробурчал: "Проклятый мальчишка". Выкрикнул: "ПРОКЛЯТЫЙ МАЛЬЧИШКА!" Разговаривай Кёрт со своим стариком так, как этот сопляк — с ним, он давно лежал бы в могиле. Несколько рубцов от самых удачных папашиных ударов ремнем, на котором тот правил бритву, до сих пор украшали его ноги и спину.

Он подошел к двери-ширме и почуял висящий в воздухе запах выхлопа мотоцикла Коди.

— Локетт! — раздался голос Фрэйзера. — Эй, Локетт! Надо поговорить! Кёрт закрыл внутреннюю дверь и запер ее. Теперь свет просачивался только сквозь трещины в ставнях. Снова стало жарко. Кёрт любил потеть — пот выводил из организма вредные шлаки.

Света хватило, чтобы увидеть на полу вешалку для галстуков. Кёрт поднял ее. Деревянная перекладинка с одной стороны расщепилась и отскочила, один идеально вырезанный край раскололся и безвозвратно погиб, но прочее уцелело. Кёрт понятия не имел, что мальчишка способен смастерить такое. Глядя на вешалку, он припомнил, что умели его собственные руки в те незапамятные времена, когда он был молодым, крепким, со своим Сокровищем под боком.

Это было задолго до того, как к ожидающему в больничной приемной Кёрту вышел врач с мексиканской фамилией и сказал: "У вас родился сын. Однако (Кёрт до сих пор ощущал руку врача-мексиканца на своем плече) будьте любезны пройти в кабинет". Было что-то еще — очень важное, — о чем требовалось поговорить.

А все потому, что Сокровище была такой хрупкой. Ее тело все отдавало младенцу. Один шанс на десять тысяч, сказал доктор-мексиканец. Бывает, тело женщины оказывается настолько истощено и измучено, что не выдерживает такого сильнейшего потрясения как роды. Плюс осложнения… но, сеньор, жена осчастливила вас здоровым мальчуганом. При сложившихся обстоятельствах погибнуть могли оба. Благодарите Бога, что ребенок выжил.

Оказалось, нужно подписать какие-то документы. С чтением Кёрт был не в ладах, читала всегда Сокровище. Поэтому он просто с умным видом нацарапал свое имя там, где полагалось.

Стиснув вешалку для галстуков, Кёрт чуть было снова не запустил ее в стену. Совершенно как Коди, понял он. На кой черт нужен ребенок без матери? И на кой черт нужна вешалка для галстуков без галстуков? Однако ломать красивую вещицу он не стал и понес ее в спальню к смятой постели, грязной одежде и четырем пустым бутылкам из-под "Кентакки джент", выстроившимся в ряд на гардеробе.

Включив свет, Кёрт уселся на кровать. Он взял с пола полупустую бутылку "Кентакки джент" с фирменным радостным полковником на этикетке и отвинтил пробку. Локоть согнулся, губы охватили горлышко, и животворная влага опалила гортань.

Глотнув виски, он почувствовал себя гораздо лучше. Прибавилось сил. Прояснилось в голове. К Кёрту вернулась способность разумно рассуждать, и, приложившись к бутылке еще несколько раз, он решил, что отучит Коди нагло разговаривать с отцом. Черт побери, он этого так не оставит! Мужик он или нет! Самое время окоротить проклятого мальчишку.

На глаза Кёрту попалась фотография в рамочке, стоявшая на маленьком столике у кровати. Выцветший на солнце снимок много раз складывали, он был в пятнах не то кофе, не то виски — Кёрт запамятовал. С фотографии смотрела семнадцатилетняя девушка в синем платье в полоску, рассыпавшиеся по плечам густые светлые кудри сияли на солнце. Она улыбалась и делала Кёрту, который щелкнул ее за четыре дня до свадьбы, знак "нормалек!" Но и тогда в ней уже рос этот пацан, подумал Кёрт. Ей оставалось жить меньше девяти месяцев. Сам не понимая зачем, он забрал ребенка. Сестра выручала его, пока в третий раз не вышла замуж и не переехала в Аризону. Пацан был частью Сокровища — может быть, потому-то Кёрт и решил сам воспитать Коди. Это имя они заранее выбрали на тот случай, если родится мальчик.

Он провел пальцем по пронизанным солнцем волосам.

— Неправильно это, — тихо сказал он. — Несправедливо, что я состарился.

Большими глотками Кёрт прикончил бутылку. Жгучая жидкость клокотала в животе, словно лава в недрах вулкана, требуя дальнейших возлияний. Когда Кёрт понял, что бутылка вся, он вспомнил про другую, на верхней полке в шкафу. Поднявшись, он неверным шагом прошел к шкафу — ку-ку, ножки! — и зашарил среди старых рубашек, носков и пары ковбойских шляп, нащупывая заначку. Сыну он не доверял: стоит отвернуться, и окаянный мальчишка спустит пойло в сортир. С него станется.

Пальцы нащупали знакомый предмет лишь в пыльных глубинах полки, у самой стенки шкафа. "Ага! Есть!" Кёрт вытянул бутылку наружу, вывалив из шкафа рваную синюю рубаху, кожаный ремень… на пол к его ногам упало что-то еще.

Кривая ухмылка Кёрта сломалась.

Это был галстук: белый, густо усеянный красно-синими кружочками.

— Батюшки-светы, — прошептал Кёрт.

Сперва он не мог понять, откуда взялся этот галстук. Потом, подумав, вспомнил, что надевал его, когда ребята из федеральной службы охраны труда инспектировали медный рудник — он тогда работал помощником бригадира на погрузке вагонов. Давным-давно, до того, как мексиканцы отняли у него работу. Кёрт нагнулся за галстуком, покачнулся, потерял равновесие и свалился на бок. Сообразив, что по-прежнему сжимает в другой руке вешалку, он осторожно отставил "Кентакки джент" в сторону, выпрямился и подобрал галстук. От него слабо повеяло выдохшимся "Виталисом".

Чтобы рука не дрожала, пришлось сосредоточиться. Кёрт повесил галстук на перекладину вешалки. На фоне гладкого дерева и серебристых квадратиков тот выглядел действительно красиво. Кёрта охватило глубокое волнение — вот бы Коди увидел! Парень был в соседней комнате; всего минуту назад Кёрт слышал, как скрипнули петли входной двери, когда сын заходил в дом. "Коди! — крикнул он, пытаясь подняться. Наконец, ему удалось подобрать ноги под себя и встать. Спотыкаясь, Кёрт прошел к двери в спальню. — Коди, глянь! Глянь, что я…"

Едва держась на ногах, он ввалился в гостиную. Но Коди там не было, тишину нарушало лишь медленное поскрипывание вентилятора. "Коди?" За ним волочился свисающий с вешалки галстук. Не получив ответа, Кёрт потер непослушными пальцами висок и вспомнил, что они с Коди полаялись. Разве ж это было сегодня? "О Господи, — панически подумал он. — Пойду-ка я лучше в пекарню, не то мистер Нолан шкуру с меня спустит!" Но Кёрт так устал, что не стоял на ногах. Никак, грипп, подумал он. Ничего страшного, денек можно и пропустить — печенье, пирожки и булочки испекутся независимо от того, придет он или нет, и, вообще говоря, делать в этой пекарне нечего. Коди прикроет, решил Кёрт. Раньше он всегда меня выгораживал. Пацан молодец.

"Пить-то как охота, — подумал он. — Жуть!" И, прижимая к груди вешалку с одиноким безобразным галстуком, спотыкаясь двинулся обратно в спальню, где время сворачивалось и разворачивалось и властвовал радостный полковник.