Язык богов не пригоден для смертных, но во мне жила душа богини. На что-то же это должно сгодиться?

— Атадиэ, — прошептала я, и стена раскрылась.

Я пересекла два мертвых пространства и только тогда оказалась в Сиэевом планетарии. Стена сомкнулась за спиной, я огляделась и вдруг поняла, что — в отличие от прошлого раза — здесь пусто и грустно. Несколько дюжин цветных шаров валялись на полу — недвижимые и покинутые, некоторые и вовсе с отбитыми боками. И лишь немногие кружились в воздухе. Желтого шара нигде не было видно.

А за плавающими шарами лежал Сиэй — на округлом возвышении из сочащегося сиянием дворцового перламутра. Над ним стояла и что-то делала Чжаккарн. Сиэй выглядел помладше, чем на арене, но все равно передо мной лежал отнюдь не ребенок. Судя по длинным ногам и худобе, подросток. Чжаккарн, к моему изумлению, сняла платок, волосы у нее на голове лежали плотными кудряшками. Очень похожие на мои, только бело-голубые.

Они оба внимательно смотрели на меня. Я присела рядышком и поставила шкатулку на пол.

— Ты как? — осторожно спросила я Сиэя.

Он попытался сесть, и сразу стало понятно — не сможет. Слишком ослабел. Я бросилась на помощь, но Чжаккарн успела первой и подсунула ручищу под худую спинку.

— Ничего себе! — улыбнулся Сиэй. — Ты, как я погляжу, сама стену открыла? Я впечатлен.

— Я могу тебе чем-то помочь? — настаивала я. — Хоть чем-нибудь?

— Поиграй со мной.

— Поиграть… — Я хотела возразить, но поймала строгий и мрачный взгляд Чжаккарн и раздумала отнекиваться.

Я вытянула руки ладонями вверх:

— Положи руки на мои.

Он сделал, как я сказала. Большие ладони, больше моих — и они до сих пор выглядели старыми и морщинистыми. Скверно, неправильно выглядели. Но он хихикнул:

— Ну что, кто быстрее?

Я шлепнула его по рукам — один ноль в мою пользу. Он двигался медленно, очень медленно — я могла бы целую поэму продекламировать, пока он вскидывал ладони.

— Я, я быстрее!

— Новичкам всегда везет. Ну-ка, посмотрим, получится ли у тебя еще!

И я снова шлепнула по его ладоням. На этот раз он двигался быстрее — я едва не промахнулась.

— Ага! Раз, два — три!

Я шлепнула — и промахнулась.

Он разулыбался — и помолодел! Ненамного — где-то на год.

— Видишь? Я же сказал тебе — не угонишься.

И тут меня осенило. И я улыбнулась ему в ответ:

— А может, в салочки?

Время близилось к полуночи, мое тело хотело спать, а не играть и бегать, и я еле-еле волочила ноги. Сиэю это оказалось на пользу — вскоре он сумел поправиться настолько, что начал бегать, а не ходить за мной. Он гонял меня по залу и наслаждался забавой — благо догнать меня было весьма просто. А я видела, как ему становится лучше, и упорно бегала от стенки к стенке. Потом он сам устал, и мы оба рухнули на пол, тяжело дыша. Он выглядел как обычно — худенький мальчишечка девяти или десяти лет. Смазливый и беззаботный. Я перестала задаваться вопросом, почему он вызывает во мне такие теплые чувства.

— Ух, здорово поиграли! — наконец выдохнул Сиэй.

Он выпрямился, потянулся и взялся подманивать потухшие неподвижные сферы. Шары подкатывались к нему по полу, Сиэй брал их в руки, нежно поглаживал и подбрасывал в воздух — с подкрутом. Они счастливо вертелись и расплывались по залу.

— Так что в шкатулке?

Чжаккарн не принимала участия в наших забавах: видно, богине битвы неуместно играть и дурачиться, подобно малому ребенку. Она только смотрела на нас. А один раз даже кивнула мне — одобрительно. Я покраснела и отвернулась.

— Письма всякие, — ответила я и положила руку на материн ларец. — Они…

Я вдруг поняла, что не хочу ничего никому рассказывать, непонятно почему.

— Письма отца к матери. Черновики ее писем — ему. Думаю…

Тут я сглотнула — горло перехватило, на глаза навернулись слезы. Горе опять навалилось на меня — неожиданно. Без предупреждения.

Но Сиэю было не до моих переживаний. Он бесцеремонно отодвинул мою ладонь и откинул крышку шкатулки. Я постепенно взяла себя в руки, а он, не теряя времени, вытаскивал письмо за письмом, просматривал и откладывал на пол. Писем оказалось много, ему пришлось вставать, чтобы выложить их какой-то большой геометрической фигурой. Я понятия не имела, что он делает. Но вот Сиэй приладил последнее письмо в угол большого квадрата пять на пять шагов. Рядом он выложил квадрат поменьше — из писем матери. Потом встал, сложил руки на груди и принялся внимательно изучать написанное.

— Тут не всё, — вдруг сказала Чжаккарн.

Я вздрогнула и оглянулась — она нависла надо мной и тоже смотрела на разложенные на полу письма.

До крайности удивленная, я наклонилась, чтобы поглядеть самой. Но, увы, на таком расстоянии у меня не получилось разобрать мелкий аккуратный материнский почерк и отцовские каракули.

— А как ты поняла?

— Вот здесь — и здесь — они ссылаются на ранее отправленные письма, — сказала Чжаккарн, указывая на исписанные страницы у наших ног.

— А еще я вижу странные пропуски, — задумчиво проговорил Сиэй, осторожно ступая между страницами.

Наклонившись, он внимательно всматривался в письма.

— Твои родители были до крайности организованными существами. Они писали друг другу раз в неделю. Строго раз в неделю, регулярно, как часы. Весь год. Но тут отсутствуют письма за шесть, нет, за семь недель. И смотри — ни тебе извинений за то, что забыл написать, ничего. И именно после таких странных лакун я вижу ссылки на отправленные прежде письма, которых здесь нет. — Он посмотрел на меня через плечо. — А кроме тебя, кто-нибудь знал, где спрятан ларец? Хотя, постой, двадцать лет ведь прошло… Наверняка полдворца уже успело прознать…

Я покачала головой и нахмурилась:

— Нет. Их хорошо спрятали. И непохоже, что в тайник кто-то заглядывал…

— Это ничего не значит. Возможно, в него последний раз заглядывали так давно, что туда успела набиться пыль, — отрезал Сиэй и выпрямился. — А что ты хотела там отыскать?

— Вирейн… — мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы выговорить это, — Вирейн говорит, что они с моей матерью были любовниками.

Сиэй поднял брови и переглянулся с Чжаккарн.

— Любовниками? Слово «любовь», Йейнэ, тут вообще ни при чем — и все от него производные тоже.

Выходит, это все-таки правда. У меня не осталось сил на возражения и протесты. Я просто молча опустилась на пол.

Сиэй плюхнулся рядом на живот и оперся подбородком на руки.

— Ну и что такого? Тут, в Небе, все со всеми это делают — причем беспрерывно.

Я покачала головой:

— Ничего особенного. Просто… я… не ожидала. Такого.

— Он не твой отец — если тебя это волнует.

Я закатила глаза и продемонстрировала свою смуглую, совершенно даррскую ладонь:

— Нет, Сиэй, меня это не волнует. Я знаю, что мой отец — это мой отец.

— Из удовольствия можно сделать оружие, — заметила Чжаккарн. — А любовь тут ни при чем.

Я покосилась на нее — какая… интересная мысль. Мать переспала с Вирейном — скверно, конечно. Но с другой стороны, а что, если это и впрямь была часть какого-то хитроумного плана? А чего же она тогда добивалась? Что такого знал Вирейн, чего не знали остальные живущие во дворце люди? Точнее говоря, о чем мог проговориться — в отличие от остальных Арамери — молоденький, по уши влюбленный, только что приехавший в Небо, самоуверенный и жаждущий признания Вирейн?

— Что-то связанное с магией, — пробормотала я. — Она хотела от него узнать что-то связанное с магией. Что-то связанное… с вами?

Чжаккарн пожала плечами:

— Если она что и узнала, то никогда не применяла на практике.

— Хм… А чем у нас еще занимается Вирейн?

— Магией. Где она применяется — там и он, — проговорил Сиэй, задумчиво шевеля пальчиками. — Он занимается абсолютно всем: от самых простых дел до… м-гм… нас. Он же ответствен за распространение информации — через него Декарта общается с орденом Итемпаса. Еще он готовит все важные церемонии и ритуалы…

Тут Сиэй осекся. И я увидела, что лицо у него — изумленное. Потом я посмотрела на Чжаккарн, и та ответила мне задумчивым взглядом.

Церемонии и ритуалы, говорите? Сердце мое радостно заколотилось — похоже, я все-таки напала на след. И поняла, что Сиэй имеет в виду.

— Когда состоялась последняя церемония передачи власти?

— Декарта стал главой семьи лет сорок назад, — отозвалась Чжаккарн.

Матери, когда она умерла, было сорок пять.

— Она была слишком маленькой и наверняка не поняла, что произошло на церемонии.

— А она на церемонии не присутствовала, — сказал Сиэй. — Декарта приказал мне играть с ней — целый день играть, чтобы отвлечь от происходящего.

Вот это новость! С чего бы Декарте держать мою мать — и свою наследницу — в стороне от церемонии, в которой ей когда-нибудь пришлось бы участвовать? Мать была еще маленькой девочкой, но наверняка достаточно умной, чтобы понять, что к чему. Может, потому что нужно было убить слугу в ходе ритуала? Ну так все они жили в Небе, а слуги тут каждый день умирают. С чего бы Арамери, и тем более такому безжалостному, как дед, скрывать от ребенка правду жизни?

— А не случилось ли на церемонии чего-нибудь из ряда вон выходящего? — поинтересовалась я. — Вы, случайно, не пытались завладеть Камнем уже тогда?

— Нет. Тогда мы были еще не готовы. Церемония состоялась самая обычная — как сотни других до нее. Со дня нашего пленения мы навидались их достаточно. — Сиэй вздохнул. — Во всяком случае, так мне сказали. Сам-то я на ней не присутствовал, как ты понимаешь. По правде говоря, на ней никого не было. Из наших, я имею в виду. Только Нахадот. Они всегда заставляют его присутствовать.

Я непонимающе нахмурилась:

— А почему только его?

— На церемонию приходит Итемпас, — сказала Чжаккарн.

Я вытаращилась на нее, разинув рот. Небесный Отец — здесь?! Вот прямо приходит прямо сюда? Вот сюда-сюда, в этот дворец?! Чжаккарн меж тем невозмутимо продолжала:

— Он лично приветствует нового правителя из рода Арамери. Потом предлагает Нахадоту свободу — если он поклянется служить Итемпасу. До сих пор Наха всегда отказывался, но Итемпас знает, что его природа изменчива и Наха может передумать. Потому и спрашивает — каждый раз.

Я потрясла головой — все-таки благоговение, воспитанное жрецами, никуда не делось. Небесный Отец присутствует на церемонии передачи власти. На каждой церемонии. Он придет и на эту. Увидит, как я умру. И благословит это.

Чудовищно. И этому чудовищу я всю жизнь поклонялась.

Чтобы вынырнуть из бурлящих в голове мыслей, я больно ущипнула себя за переносицу:

— А в прошлый раз — кто стал жертвой? Кто-то вроде меня? Несчастный родственник, которого силком вернули в уютный семейный кошмарик?

— Нет, нет, — покачал головой Сиэй.

Он встал, потянулся, а потом перегнулся пополам и пошел на руках — крайне неустойчиво болтая ногами в воздухе!

Выдыхая слова, он тяжело дышал — трюк давался ему нелегко:

— Глава клана Арамери… должен быть готов… убить… любого в этом дворце… по велению Итемпаса. А чтобы доказать, что он к этому готов… будущий глава клана… должен принести в жертву… кого-нибудь из близких.

Я задумалась.

— А поскольку ни у Симины, ни у Релада близких нет, выбрали меня?

Сиэй покачнулся сильнее, перевернулся и перекатился в стоячее положение. И принялся как ни в чем не бывало рассматривать ногти:

— Наверное, да. Поэтому. Никто на самом деле не знает, почему Декарта выбрал тебя. А для него жертвой стала Игрет.

Имя показалось мне смутно знакомым: ну-ка, ну-ка, я ведь даже лицо припоминала, но кто же это?

— Игрет?..

— Его жена. Твоя бабушка со стороны матери. Киннет разве не сказала тебе?

22

СКОЛЬКО В ТЕБЕ ГНЕВА

Ты все еще сердишься на меня?

Нет.

Быстро же ты успокоилась.

А какой смысл сердиться? Гнев ни к чему не ведет.

Хм, не могу с тобой согласиться. Я думаю, что в гневе скрыта огромная сила. Если ее использовать по назначению. Хочешь, я расскажу тебе одну историю, и ты сразу поймешь, что я права? Некогда жила на свете маленькая девочка, и надо же было такому случиться, что отец девочки убил ее маму.

Какой ужас!

Да, ты знаешь, какое это страшное предательство. А девочка была еще слишком мала, когда это случилось, и от нее скрыли правду. Возможно, ей сказали, что мама ушла из семьи. Или что она исчезла — в их мире такое случалось нередко. Но маленькая девочка была очень умной, и она очень любила маму. И она сделала вид, что поверила в то, что ей рассказывают, а на самом деле просто ждала удобного случая, чтобы узнать правду.

И вот она выросла, и стала еще умнее и мудрее, и начала задавать вопросы — но не своему отцу. И не тем, кто говорил, что любит ее. Им она не доверяла. Она расспрашивала своих рабов — ведь те ее ненавидели. Она расспрашивала молодого и невинного писца, который без памяти влюбился в нее, — потому что тот был очень талантливый и им можно было вертеть по своему усмотрению. Она расспрашивала врагов — еретиков, которых ее семья преследовала поколение за поколением. У них не было причин лгать ей, и так, по кусочкам, она узнала всю правду. И тогда она обратилась мыслями, и сердцем, и волей — а надо сказать, что воля у нее была железная, — к мести. Потому что когда дочь узнаёт, что мать убили, она идет мстить.

Да. Понимаю. Но вот что интересно. А эта маленькая девочка — она любила своего папу?

Мне тоже интересно. Думаю, что раньше — конечно, любила. Дети любят родителей — это естественно. Но потом? Может ли любовь обратиться в ненависть — в один миг и полностью, без остатка? Или в глубине души она проливала слезы, когда плела против отца заговор? Это мне неизвестно. Но я знаю, что она стронула с места лавину событий, которая потрясет и сметет все человечество — даже после ее смерти. Ее месть обрушится на всех людей — не только на отца. Потому что в конечном счете все мы соучастники совершившегося преступления.