Вот так, откровенно и честно: делай то, что приказано, иначе менчей сотрут твой народ с лица земли.

— А какие у меня гарантии? Вдруг ты решишь их перебить, несмотря на мои уступки?

— Гарантии? Никаких, естественно. Ты наделала столько глупостей, что мне хочется уничтожить Дарр просто из принципа. Хотя, с другой стороны… пусть живут. Думаю, их ждет нелегкая судьба. Рабство — вещь неприятная, хотя, конечно, мы назовем это каким-нибудь другим, не столь оскорбительным словом.

И она насмешливо поглядела на Нахадота.

— Но они будут жить, кузина, а где жизнь — там и надежда. Тебе бы понравилась такая жизнь, правда, кузина? Ты бы, наверное, за нее отдала все на свете, хи-хи-хи…

Я медленно кивнула, хотя во мне все завязалось в узел от ярости. Но нет, я не буду рычать, как дикий зверь.

— Ну что ж, пока этого достаточно.

— Пока?

Симина удивленно поглядела на меня — а потом расхохоталась.

— Ох, кузина, кузина… Какая же ты… м-да, иногда я прямо жалею, что твоя мать умерла. Она, по крайней мере, была реальной противницей.

Кинжал я потеряла, но даррская кровь — это даррская кровь. Я размахнулась и отвесила ей такую хорошую плюху, что Симина отлетела и грохнулась на пол, теряя туфли.

— Такое… возможно, — проговорила я.

Она сидела и глупо моргала — надеюсь, приложилась головой достаточно сильно, чтобы получить сотрясение мозга.

— Но моя мать, по крайней мере, вела себя цивилизованно.

До боли сжав кулаки, я развернулась и вышла из зала с высоко поднятой головой.

21

ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Ах да, чуть не забыла. Когда я приехала сюда, Теврил рассказал, что время от времени чистокровные ужинают все вместе — в самых богато украшенных залах. Один такой ужин я успела пропустить — не хотелось идти. Почему? А из-за слухов. О Небе много чего говорят… Конечно, что-то ни в какие ворота не лезет, но многое оказалось истинной правдой. А еще я слышала такое… Такое, что совсем не хочется узнавать, правда это или нет.

Люди шепчутся, что амн не всегда были эталоном цивилизованности. Некогда, как Дальний Север, Сенм населяли варвары, просто амн оказались самыми умными и хитрыми. После Войны богов они заставили всех соблюдать свои варварские обычаи, а меру цивилизованности других народов стали измерять тем, насколько люди следовали амнийским традициям. Но у каждой культуры есть свои тайны, подчас весьма неприглядные. И когда-то знатные амнийцы почитали главным деликатесом человеческое мясо.

Иногда кровь в моих жилах пугает меня больше, чем души в моем теле.

*

Нахадота перестали мучить, и тучи вновь поплыли по ночному небу. А так они висели неподвижно, словно водяной пузырь перед ликом луны, переливаясь бледным цветом, как недоделанная радуга. И когда облака снова побежали по небу, что-то во мне развязалось и я облегченно вздохнула.

Я почти не надеялась, что меня оставят в покое этим вечером. Поэтому когда в дверь постучались, я сказала, что можно войти. В стекле отразился Теврил. Он нерешительно топтался на пороге.

— Йейнэ, — начал было он и неловко замолчал.

Я заставила его потоптаться еще немного, потом холодно сказала:

— Проходи.

Он вошел — точнее, осторожно пролез в приоткрытую дверь и аккуратно закрыл ее за собой. Посмотрел на меня — наверное, ждал, что я заговорю первая. Но мне не о чем с ним было говорить. Он вздохнул.

— Энефадэ способны выдержать любую боль, — жалобно сказал он. — Уверяю тебя, в прошлые века им пришлось вытерпеть гораздо больше мучений. Я за тебя волновался.

— Большое спасибо. Я очень тронута.

Теврил поморщился — да, в моем голосе не слышалось приветливости.

— Я знал, что Сиэй тебе нравится. И когда Симина начала вымещать на нем злобу, я подумал… — Он беспомощно развел руками. — В общем, я подумал, что тебе лучше при этом не присутствовать.

— Потому что я слабовольная, сентиментальная дурочка? Прижми меня — и я выболтаю все секреты этой стерве, лишь бы спасти бедного мальчика?

Он нахмурился:

— Потому что ты другая, Йейнэ. И да, я думал, что ты пойдешь на все, лишь бы избавить друга от мучений. Я не хотел, чтобы ты это видела. Можешь ненавидеть меня за это.

Сказать, что я удивилась, значит ничего не сказать. Оказывается, Теврил все еще видел во мне невинную девочку с благородным сердцем, которая была так благодарна ему за советы во время экскурсии по Небу. Сколько веков прошло с того дня? Меньше двух недель…

— Я тебя вовсе не ненавижу.

Теврил облегченно выдохнул, подошел и встал рядом со мной у окна.

— В общем, ты ушла, а Симина была просто в бешенстве.

Я кивнула:

— Что с Нахадотом? И с Сиэем?

— Чжаккарн и Курруэ их увели. Симина потеряла к нам интерес и покинула арену вслед за тобой.

— К… нам?

Он замолчал. И похоже, проклинал все на свете за то, что сболтнул лишнее. А потом все-таки сказал:

— В своем маленьком спектакле она сначала планировала занять слуг.

— Ах вот оно что… — Во мне опять затлел и вспыхнул гнев. — И тогда-то ты и предложил заменить слуг Сиэем?

Он процедил:

— Я же сказал тебе, Йейнэ. Энефадэ не умрут от ее забав. А вот смертные… смертные обычно не выживают. Я в ответе не только за тебя, пойми меня правильно.

Несправедливо, жестоко — но это я понять могла. В Небе все так устроено — неправильно, плохо, криво. Но понять можно.

— Я предложил ей начать с меня.

Я вздрогнула от неожиданности. А Теврил смотрел в окно, на губах играла печальная улыбка.

— Я сказал, что я друг леди Йейнэ. Прости, если это тебя оскорбляет. Но она ответила, что я такой же слуга, как и все остальные, а ей сгодится любой.

Улыбка исчезла, на скулах Теврила заходили желваки.

Опять ему указали на его место, подумала я. Главной Семье даже его боль не занадобилась. Но с другой стороны, ему не на что жаловаться — иначе это он бы лежал на полу в луже крови.

— Мне пора идти, — пробормотал Теврил.

Он поднял руку, поколебался, потом положил ее мне на плечо. То, как он это сделал — не сразу и нерешительно, — напомнило мне Сиэя. Я накрыла его ладонь своей. Мне будет его не хватать — м-да, кто бы говорил, ведь это я умру через несколько дней.

— Конечно, ты мой друг, — прошептала я.

Он чуть сжал мою ладонь, а потом развернулся и направился к двери.

Однако он не успел выйти — я услышала, как он что-то удивленно и тихо говорит, а ему кто-то отвечает — тоже знакомый голос. Теврил шагнул за порог, а в комнату вошел Вирейн.

— Прошу простить за нежданное вторжение, — вежливо проговорил он. — Могу я войти?

Дверь он держал открытой — на случай, если я откажусь его принять.

Я молча смотрела на него — хорош, хорош, ничего не скажешь. Надо же, не побоялся прийти — и к кому? Ко мне! Я прекрасно понимала, что это именно он принял необходимые меры для того, чтобы Симина могла всласть помучить Сиэя. Сначала его, потом Нахадота. Теперь-то я понимала, зачем он тут нужен — Вирейн обеспечивает безопасность всех подлых развлечений этой мерзкой семейки. В особенности, когда Арамери хочется помучить пленных богов. Для Энефадэ этот тип — надсмотрщик, пощелкивающий магическим кнутом.

Но рабы обязаны своими страданиями не только надсмотрщику.

Вирейн, видно, решил, что молчание — знак согласия, прикрыл дверь и прошел в комнату. В отличие от Теврила виноватым он не выглядел. Холодный, сдержанный — настоящий Арамери.

— Вмешиваться в дела менчей было не самой лучшей идеей, — вздохнул он.

— Да, мне уже сообщили.

— Если бы ты мне доверилась…

Тут у меня в самом прямом смысле слова упала челюсть.

— Если бы ты мне доверилась, — упрямо повторил Вирейн, — я бы тебе помог.

Я едва сдержала смех:

— Да ну? В обмен на что?

Вирейн немного помолчал, а потом подошел и встал рядом — прямо как только что Теврил. Однако его присутствие ощущалось по-другому. От него шло… тепло. Да, пожалуй, что так. Я чувствовала жар его тела — а ведь он стоял в футе от меня.

— Ты уже выбрала себе спутника для бала?

— Спутника? — Вот это новости… — Нет! Мне, мягко говоря, не до бала! И вообще, я не хочу туда идти.

— Придется. Если ты не придешь по собственной воле, Декарта применит магию.

Понятно. Магию. Вирейн ее и применит, по приказу Декарты. Я покачала головой и вздохнула:

— Ну что ж, если деду так важно непременно унизить меня, делать нечего. Придется идти и мужественно перенести это испытание. Но у меня нет никакого желания подвергать таким же страданиям моего спутника.

Он медленно кивнул. Мое дело — предупредить. Что-то он сегодня молчаливый, обычно Вирейн словоохотлив и язвителен…

— Я могу помочь приятно провести время, — наконец сказал он. — Если, конечно, ты выберешь меня.

Я молчала так долго, что он наконец повернулся, посмотрел мне в глаза и расхохотался:

— За тобой что, никогда никто не ухаживал?

— Нет. Во всяком случае, люди, которым на меня наплевать.

— Почему это мне наплевать?

— А с чего такой интерес?

— А что, для интереса к женщине нужна причина?

Я сложила руки на груди:

— Да.

Брови Вирейна поползли вверх.

— Ах, ну тогда примите мои нижайшие извинения! Не ожидал, что произвел на вас столь бледное впечатление, миледи.

— Вирейн…

Я потерла глаза кулаками. Усталость давала о себе знать — не столько физическая, сколько эмоциональная.

— Ты мне очень помог пару раз, это правда, но добрым я тебя назвать не могу, извини. Я даже заподозрила, что ты псих, как и все остальные.

— Вердикт — виновен, — расхохотался он снова.

Что это с ним? Как странно он себя ведет — переигрывает, переигрывает наш хитрец.

Он понял, что делает что-то не то, и быстро оборвал смех.

— Твоя мать, — сказал он, — была моей первой женщиной.

Моя рука потянулась к кинжалу. Он висел с другого бока, так что Вирейн ничего не заметил.

Поскольку я все так же молчала, он немного успокоился. И принялся рассматривать огни города внизу.

— Я родился здесь, как и все Арамери, но чистокровные отослали меня учиться в Литарию — это такая школа, для писцов. Меня туда отправили, когда мне исполнилось четыре года. У меня рано проявились способности к языкам. Я вернулся сюда в возрасте двадцати лет и стал самым юным выпускником школы за всю ее историю. Блестящим выпускником, надо сказать. Но все равно — молодым. Слишком молодым. На самом деле я был сущим ребенком.

А мне еще не исполнилось двадцати, вообще-то, но варвары, понятное дело, взрослеют раньше, чем представители цивилизованных народов. Ладно, не буду ничего говорить.

— За годы отсутствия случилось много чего. Отец мой умер. А мать… — тут он красноречиво пожал плечами, — однажды ночью просто исчезла. Тут такое случается, и нередко. Впрочем, какая разница — меня же удостоили сигилы полного родства, а она была — так, простолюдинка. Мне бы все равно не позволили называться ее сыном.

Он помолчал, а потом заметил:

— Наверное, я кажусь тебе бессердечным.

Я лишь медленно покачала головой:

— Для этого я слишком долго прожила в Небе.

Он тихо фыркнул — я не уловила, с сарказмом или просто насмешливо.

— Мне пришлось привыкать ко дворцу дольше, — проговорил он. — Твоя матушка, впрочем, очень помогла мне. Она была… прямо как ты, временами. Мягкая снаружи, но внутри — совсем, совсем не такая.

Я удивленно воззрилась на него — ничего себе характеристика!

— Я, конечно, влюбился в нее по уши. Красавица, остроумная, чистокровная… — Он снова пожал плечами. — Но я и в мыслях не имел… то есть я бы так и обожал ее на расстоянии. Я уже вышел из юношеского возраста, в конце концов. И я, как никто, был удивлен, когда она предложила мне… нечто большее.

— Моя мать никогда бы на это не пошла.

Вирейн смерил меня взглядом. Я приняла весьма свирепый вид — пусть не думает чего!

— Наша связь продлилась недолго, — проговорил он. — Всего пару недель. А потом она повстречала твоего отца и потеряла ко мне всякий интерес.

Он желчно улыбнулся:

— Я был, как ты понимаешь, очень расстроен.

— Я же тебе говорила… — горячо начала я.

— Ты ее совсем не знала, — тихо сказал он.

Тихо — и очень печально. Печаль в его голосе меня разом утихомирила.

— Дети думают, что знают о своих родителях все, но это не так.

— Можно подумать, ты ее прямо вот очень хорошо знал!

Глупо и по-детски вышло, ничего не скажешь.

Лицо Вирейна исказилось — на краткий миг на нем отобразилась такая печаль, такая застарелая, мучительная боль, что я поняла — он не лжет. Он любил ее. Был ее любовником. А она уехала и вышла замуж за моего отца, а Вирейну остались лишь воспоминания и горечь. Душу мне всколыхнула свежая боль — потому что он был прав. Я плохо знала собственную мать. Во всяком случае, я знала другую женщину — и она на такое была не способна.

— Ну вот. Ты хотела знать, есть ли у меня причина сопровождать тебя на бал. Ты не единственная, кто оплакивает Киннет. Если передумаешь, дай мне знать.

Он коротко кивнул и направился к двери.

— Постой, — сказала я, и он остановился. — Я же тебе говорила: моя мать всегда знала, что делала. Так вот, почему она сошлась с тобой?

— Откуда мне знать?

— А ты сам-то что думаешь?

Некоторое время он стоял и думал, потом покачал головой — с безнадежной бледной улыбкой:

— Думаю… думаю, что я не хочу знать, зачем она это сделала. И ты тоже не хочешь.

Он ушел. А я еще долго смотрела на закрывшуюся за ним дверь.

А потом пошла искать ответы на свои вопросы.

*

Сначала я направилась в комнаты матери. И вытащила шкатулку с письмами. А когда поднялась с ней в руках, встретилась глазами со своей бабушкой с материнской стороны — той самой, которую никогда не видела. Она смотрела на меня с портрета.

— Извините, — пробормотала я и выскочила из комнаты.

Найти подходящий коридор не составило труда. Я бродила наугад, а потом ощущение знакомой силы словно пощекотало меня изнутри. Повинуясь этому смутному чувству, я пошла вперед и остановилась перед на первый взгляд обычной стеной. Но мне-то было понятно — вот оно, место.