Чьи-то руки подхватили меня, помогли выпрямиться. Дека отбросил тяжелую ветку, потом отвел с моего лица волосы. Они свисали до пояса, поредевшие, совершенно седые. Я старел, а они себе росли и росли. Ну почему мне не дано было облысеть?

– Чего и следовало ожидать, – пробормотал я и оперся на его руку, чтобы подняться.

– Ожидать чего?

Подоспел Итемпас и тоже подхватил меня. С их помощью я кое-как заковылял по изломанным, норовящим осыпаться камням поверженного дворца.

– Этот тип… – сказал Итемпас. В другой жизни я бы всласть похохотал над его нежеланием произносить заемное имя Ахада. – Его природа явно как-то связана с любовью.

Если он был прав, то ничего удивительного, что Ахад так долго не мог себя найти. Последние сто лет он прожил в единоличной тюрьме собственного безразличия. Должно быть, нескончаемые муки в Небе почти начисто отвратили его от попыток любить, даже когда подворачивалась возможность. Но Ликуя… Я закусил губу и стал молиться о том, чтобы она осталась жива вопреки всему. Я ни под каким видом не желал терять новообретенную сестру. И мне совсем не хотелось, чтобы второй мой, так сказать, приемный сын обрел себя при посредстве утраты.

Трудное это занятие – взбираться на кучу обломков высотой с небольшой город. А если ты полуслепой старец восьмидесяти с чем-то лет, то это труднее вдвойне. Я то и дело останавливался отдышаться, а мои движения полностью утратили ловкость. После того как я несколько раз чуть не переломал себе ноги, Итемпас подставил мне спину и велел забраться к нему на закорки. Гордость побуждала меня ответить отказом, но тут Дека, чтоб ему, просто поднял меня сзади и взгромоздил на спину Итемпасу. Пришлось мне, проглотив унижение, покрепче обхватить его руками и ногами, и эти двое, не обращая внимания на мои жалобы, продолжили карабкаться наверх.

Мы больше не разговаривали, только слушали усиливающийся рев Вихря. И молчали мы не только из-за шума, но и потому, что еще ждали, лелея надежду. Но время шло, мы лезли вверх, и надежда постепенно улетучивалась. Если Йейнэ и ее соратникам удалось побороть Каля, это уже должно было произойти. Вселенная, во всяком случае, еще держалась, и это означало, что минимум двое богов пока живы. Но помимо этого, отсутствие новостей следовало считать очень дурным знаком.

– Ну, и куда мы теперь? – прокричал Дека.

Все вокруг захватила стихия звука. Чудовищная и невообразимая. Я различил крики птиц, вопли словно мучительно умиравших людей, океанский прибой, скрежет камня о металл. Слуха все это пока не ранило – погодите, то ли еще будет, – но выносить было трудно.

– Я могу нас переместить, – сказал Дека. – Один раз… Может, дважды. – Он выглядел пристыженным. – У меня нет ни божественной силы, ни… – Он бросил взгляд в ту сторону, где исчезла Ликуя, и я понадеялся, что Ахад успел ее подхватить. – Но куда бы мы ни скрылись в смертном царстве, Каль нас найдет. А если даже не найдет…

Мы молча подняли глаза к небу. Там, высоко-высоко, облака начинали кипеть и завиваться. Подобного не может учинить никакой земной ветер. Быть может, вселенская буря там и остановится, достигнув места, откуда была призвана? Или неудержимо двинется дальше, оставив пустоту на месте планеты?

Что ж, нам оставалось лишь вернуться в Эхо. Мы с Декой и Шахар попробуем воссоединиться, сознательно сделать то, что прежде делали по наитию. Я подумал об этой возможности и сразу отбросил ее. Между Шахар и Декой пролегла слишком глубокая рознь; как бы мы только хуже не сделали. Я со вздохом опустил голову на могучее плечо Итемпаса. Я изнемог. Насколько проще было бы лечь, отдохнуть…

И вот тут я вдруг понял, что еще мы могли предпринять.

Я вскинул голову:

– Темпа… – Он как раз остановился. Наверное, тоже перевести дух, хотя в этом он бы нипочем не сознался. Он наклонил голову, подставив ухо и показывая тем самым, что слушает. – Долго ты возвращаешься к жизни, когда умираешь?

– По-разному. От десяти минут до пятидесяти. – Он не стал спрашивать, зачем мне это понадобилось. – Если то, что меня убило, продолжает действовать, все затягивается. Я воскресаю и сразу опять гибну.

– Куда ты уходишь, когда умираешь? – Он нахмурился. Мне едва удавалось говорить достаточно громко. – Когда! Умираешь! Куда! Ты! Уходишь?

Он покачал головой:

– В забвение.

– Не на небеса? И не в преисподние?

– Нет. Я ведь при этом не мертв. Но и не жив. Я как бы зависаю посередине.

Я заерзал, пытаясь слезть, и он поставил меня наземь. Я едва не свалился: оказывается, ноги у меня совсем затекли, руки Итемпаса пережали в них кровообращение, а я и не заметил. Дека помог мне сесть на расколотую глыбу – судя по форме, она прежде была частью Сада Ста Тысяч. Охая, я принялся растирать ногу и раздраженно кивнул Деке, чтобы он занялся второй.

– Надо, чтобы ты умер, – сказал я Темпе, и тот поднял бровь. – На время!

И я как можно короче, чтобы окончательно не сорвать голос, изложил им свой замысел.

Руки Деки непроизвольно стиснули мою икру. Однако он не стал возражать, за что я был ему благодарен. Он мне доверял. Если он поможет, то я проверну такую каверзу, какой свет еще не видывал.

Мою последнюю каверзу.

– Пожалуйста, – сказал я Темпе.

Он помолчал, но потом вздохнул, наклонил голову, снял куртку и вручил ее мне.

А потом огляделся и очень спокойно, словно занимался этим каждый день, облюбовал длинный и острый обломок, торчавший неподалеку. Когда-то он был деталью Арфы Ветров, а теперь стал вполне грозным копьем в четыре фута длиной, устремленным вверх. Темпа придирчиво осмотрел его, отбросил линялый лоскут, прицепившийся к острию, и выкорчевал обломок, спустив вниз по склону небольшой обвал. Заново укрепив его под углом градусов в сорок пять, он удовлетворенно кивнул – и без дальнейших раздумий бросился грудью на острие. Съехал по нему и повис, остановленный то ли трением каменной грани о кость, то ли еще чем-то.

Дека с криком вскочил, хотя уже поздно было что-то предпринимать и он знал, что это сейчас произойдет. Но от крика неприятия он удержаться не смог – такой уж он был человек.

Я дотянулся и взял его за руку. Его черты исказил ужас. Умудрились же Арамери породить настолько совершенную душу! Какое счастье, что я дожил до ее появления и успел узнать Деку!

Он тут же подтвердил, что я в нем не ошибся: ужас в его глазах сменила угрюмая решимость. Он помог мне встать и передал куртку Темпы, которую я надел. Ветер успел превратиться в настоящую бурю, а старик из меня получился тощий и хилый.

В следующее мгновение мы вздрогнули и вскинули головы: небо наполнил звук, напоминавший завывания множества рогов. Облака разошлись, и мы узрели нового и ужасающего бога: близился Вихрь. То, что предстало нашим глазам, конечно же, не было Его истинным обликом. В реальности Он превосходил все сущее, не говоря уже об одном несчастном мирке. Просто, как и все божественное, проявлявшееся в смертном царстве, Он создал себе вещественное отображение. Несущиеся облака, солнце, превращенное в тлеющую карамель и сопровождаемое вереницей обломков планет и осколков лун… Его поверхность отражала наш мир, мы даже увидели себя, невероятно увеличенных и искаженных. Свои кричащие лица. Искалеченные, окровавленные тела. Близкое и неизбежное будущее.

Дека молча повернулся ко мне спиной и присел. Говорить больше не было никакой возможности, а скоро у нас и вовсе уши полопаются. Оно и к лучшему, потому что иначе с ума сойти можно. Я влез к Деке на спину и уткнулся лицом ему в шею, чтобы в последний раз вдохнуть его запах. Не обращая внимания на подобное проявление моих чувств, он закрыл глаза и что-то пробормотал. Я почувствовал, как письмена на его спине раскалились и сразу остыли.

Боги не летают. Полет требует крыльев и не дает достаточной скорости. Поэтому мы прыгаем, а затем повисаем в воздухе. Это всякому доступно, только смертные в большинстве своем еще не поняли как. Есть там одна хитрость…

Первый прыжок Деки чуть не занес нас прямиком в Вихрь. Я застонал и прижался к нему: гром стоял такой, что у меня отнялись руки и я едва не выпустил его плечи. Однако Дека сразу же исправил ошибку, и мы по дуге ринулись вниз. Туда, где шла битва богов.

Она еще не завершилась На мгновение нас окутала тьма, обдало холодом: Нахадот. Потом волна теплого воздуха, кружащиеся споры, палые листья: Йейнэ. Значит, они живы и бьются. Я с радостью увидел, что они побеждают. Они рассеялись в пространстве, отказавшись от материального облика, и загнали Каля в сферу совокупной энергии. Там кипели такие страшные силы, что я попросил Деку остановиться подальше, что он и исполнил. Каль яростно метался в эфирном узилище, но вырваться не мог. Божественная маска сделала его богоравным, но лишь на время, и никакой ложный бог не мог долго противостоять двум из Троих. Чтобы победить, Каль должен был сделать свое временное преображение постоянным. А для этого требовалось могущество, которым он не располагал.

Поэтому я, его отец, и предложил ему недостающее. Я зажмурился и изо всех сил устремил свое естество сквозь эфиры этого мира – и всех остальных.

Расплывчатые, разящие силуэты Йейнэ и Нахадота изумленно замерли. Каль завертелся в удерживавшей его сфере, и, кажется, его глаза в прорезях маски обратились на меня.

«Приди», – сказал я, понятия не имея, сумеет ли он услышать меня. Я облекал призыв в молитву и укреплял ее стержнем ярости – так вернее. Моя бедная Гимн, так я тебя и не благословил… Все, кто погиб в бывшей Тени. Ликуя с Ахадом. И он, кажется, хотел заполучить моего отца, Итемпаса? Я без труда исторг жажду мести из сердца. Потом аккуратно замаскировал ее горем, благо его у меня тоже хватало.

«Приди же, – повторил я. – Ты ведь жаждешь могущества? Говорил я тебе – прими свою природу. Энефа тебя засунула в какую-то дыру и оставила позабытого и заброшенного, а все ради меня. И ты не можешь меня за это простить. Ну так приди и убей меня. Это даст тебе силу, которой тебе сейчас так недостает…»

Запертый в сверкающей ловушке, Каль вперил в меня взгляд. Но я знал, что насадил на крючок слишком лакомую наживку. Он был мстителем, а я – причиной его самой застарелой и непреходящей боли. Он не мог противиться моему зову. Так же как я, проказливый кот, не мог противиться зову клубка ниток.

Он зашипел, пуская в ход все остатки могущества: миниатюрный Вихрь, рвущийся на свободу. Его элонтидская природа всколыхнулась, поначалу неуверенно, но, вкупе с божественной маской, его силы хватило, чтобы стены, возведенные вокруг него Йейнэ и Нахадотом, обратились в дым.

И тогда он устремился ко мне.

Вот я и преподнес ему подарок, как надлежало отцу. Самое малое, что я мог предложить. Совсем немного по сравнению с тем, что следовало бы.

Мой милый Дека… Он так и не дрогнул, даже когда ярость Каля накрыла нас и опалила ему кожу. Мы разом закричали, услышав, как ломаются наши кости, но и тогда Дека не выронил меня. И даже когда Каль заключил нас в разрушительные объятия, возможно задуманные как пародия на родственную любовь. Что ж, не исключено, что толика истинной любви в них действительно присутствовала. Месть – сложная штука.

Поэтому-то, собрав последние остатки сил, я сунул руку за пазуху куртки Итемпаса, вытащил кинжальчик, умащенный кровью Ликуи Шот, и всадил его Калю в самое сердце.

Он замер. Зеленые глаза с раскосыми зрачками под божественной маской полезли из орбит. Клубившаяся вокруг него сила застыла, как ветер в оке бури.

Мои руки, покалеченные и окровавленные клешни, все-таки оставались руками Плутишки, и я сорвал с Каля маску. Это было совсем просто, ведь он был уже мертв. Его лицо, так похожее на мое, уставилось на меня пустыми глазами.

А потом мы – все трое – начали падать, и падение нас разделило. Тело Каля перевернулось в воздухе и сорвалось с ножа. Я не выпустил рукоять лишь предельным напряжением воли.

Но тут падение прекратилось, нас что-то подхватило, и остатками зрения я разглядел лицо склонившейся надо мной Йейнэ.

– Сиэй! – окликнула она, и таков был ее голос, что я расслышал его даже сквозь завывание бури. Она собиралась с силами, чтобы исцелить меня.

Я лишь замотал головой – сил, чтобы говорить, уже не осталось. Я сумел лишь поднести к лицу божественную маску. Я увидел, как она вскинула брови, как попыталась перехватить мою руку. Глупенькая бывшая смертная. Она бы остановила меня, если бы пустила в ход магию.

Я надел маску.

Я надел маску

.

Я НАДЕЛ МАСКУ И…

Я…

…улыбнулся. Йейнэ вскрикнула и выпустила меня. Я сделал ей больно. Я этого не хотел. Просто у нас, богов, природа временами противоречива.

Она падала. И Дека падал. С Йейнэ все будет в порядке. А с Декой – нет, но жалеть было не о чем. Это был его выбор. И погиб он как бог.

Нахадот сгустился прямо передо мной, у границы моей болезненно трепещущей ауры. С его лица можно было писать картину под названием «Портрет преданного».

– Сиэй… – начал он.

Я и ему боль причинил. Во всяком случае, смотрел он на меня примерно так, как в последнее время на Итемпаса. И это было хуже того, что я причинил Йейнэ. Я вдруг ощутил жалость к своему светозарному отцу и даже сотворил молитву, обращенную неизвестно к кому, чтобы Нахадот простил его поскорее.

– Что ты натворил? – требовательно вопросил Нахадот.

«Пока еще ничего, о темный отец мой…»

Не буду утверждать, что вовсе не испытывал искушения. Я заполучил то, к чему так стремился. До чего же просто было бы вернуться и насовсем убить Темпу моим ножичком, как он когда-то Энефу. А еще – вобрать Вихрь и окончательно преобразиться. Занять место Итемпаса. Я тогда по-настоящему стал бы возлюбленным Нахи. И делил его с Йейнэ. И мы заново сделались бы Троими.

Об этом пел мне в уши громовой голос Вихря…

Но я так и остался Сиэем, капризным ветром, старшим сыном, Плутишкой, источником и высшим воплощением всех проказ на свете. И я нипочем не соглашусь стать дешевой подделкой, бледным подобием другого бога…