О том, что ехали всего на три недели, они с Лилькой благополучно забыли, слишком не хотелось думать о Москве, тусне, работе и всяком прочем, далеком и ненужном. Тем более что телефон он отключил, чтобы не объясняться с похеренными клиентами и всякими мадам Айзенберг. Уже поздним вечером, с трассы Симферофоль – Ялта, позвонил Вовчику с Лилькиного телефона – свой как спрятал на дно рюкзака, так и не доставал до самой Москвы.

– Ага, вот он ты! – заорал в трубку лучший друг, явно все еще страдающий похмельем после вчерашнего. Так заорал, что пришлось трубку отодвинуть от уха, дабы не оглохнуть. – Куда смылся, на хер номер сменил?! Давай-ка топай ко мне, идея есть. На мильон баксов! И Русалочку свою тащи. В темпе, в темпе!

– Не ори ты так, – еле вклинился в монолог Ильяс. – Нет меня, и Русалочки нет. Мы в этом, в Перу. Или в Никарагуа, черт их разберет.

– Какая Перу? – опешил Вовчик. – Какая, в пень, Никарагуа?!

– Обыкновенная. Короче, друг мой, у меня в Занзибаре архиважное дело, так всем заинтересованным мордам и говори. А из связи только почтовые голуби и те не летают. Погода нелетная! Понял?

– Да понял, понял. Бонд, твою налево!

– Сам такой, – хмыкнул Ильяс и отключился.

– Это правильно, что не летают, – пробормотала Лилька, прилипшая к окну жуткенького крымского такси. – Жарко же! А что там растет такое красное, ну как это – ты не знаешь?? А когда будет море? Только я плавать не умею!..

Архиважное дело оказалось таким увлекательным, что Ильяс даже о подготовке к выставке забыл – какая, к черту, выставка, когда тут солнце, море и Лилька! Главное, Лилька. Веселая, с обгоревшим носом – сожгла в первый же день, пока Ильяс не успел купить ей белую шляпу с широченными полями, больше похожую на зонтик, – самая лучшая на свете Лилька!

Ильяс был счастлив. Возил ее по всему Южному берегу – горы, водопады, бухточки, дворцы и снова горы, – беспрерывно снимал, поил дивными местными винами, учил плавать, катал на яхте, ловил для нее катрана на удочку… Когда тут думать о чем-то еще? Вот разве что о забытом в Москве втором обручальном кольце. Слишком спешил увезти Лильку подальше от гадючника, так что забыл не только кольцо: плавки и те не взял. Только Лильку, ноут, «Nikon» и документы с кредиткой. Все прочее – фигня, можно купить на месте. Много ли им надо на юге?

Как оказалось, много. Особенно всякой ерунды. Когда в первый же день пошли за купальниками и полотенцами, Лилька увидела лоток с деревяшками местного изготовления, встала столбиком, распахнула глазки и спросила:

– Настоящий можжевельник, да?..

Проследив ее взгляд, Ильяс чуть не рассмеялся. Боже ж ты мой, вот, оказывается, что надо было дарить редкому кактусу: не ювелирку штучной работы, а обыкновенные деревянные бусы. Ну, положим, про обыкновенные он загнул, еще не хватало, чтобы Лилька в Москве щеголяла туристическим ширпотребом. Но для начала, чтоб кактус был счастлив здесь и сейчас, – да хоть весь лоток!

– Настоящий, Капелька моя, – шепнул ей на ушко.

Она просияла и бросилась перебирать сережки, брелоки, подставочки и прочую непонятного назначения ерунду. Что-то сразу откладывала в сторону, что-то долго вертела в руках, одни серьги – длинные, чуть не до плеч, даже примерила.

Через четверть часа упоенного копания в деревяшках Лилька обернулась к нему с резным гребнем в руках:

– Вкусно пахнет!

– Ага, мне тоже нравится.

Улыбнулся ей и выудил из груды барахла примеренные серьги и удостоенные тяжкого вздоха парные шпильки, в самом деле – самое лучшее, что было на лотке. Добавил к ним десяток ниток бус – разных, деревянных и ракушечных. Сами по себе в употребление бусы не годились, но если перемешать, несколько крупных бусин расписать, добавить фигурные узелки, жемчуг… И браслет в пару, определенно. Наверняка Лильке понравится!

Акриловые краски Ильяс нашел там же, на набережной. Лилька еще раз встала столбиком перед магазином «Солнечный берег», отделанным под этнику: индийские божки, рязанская резьба по дереву и чукотская по моржовой кости, ацтекские идолы, невнятной этимологии канатное макраме, а на вывеске зубасто-глазастое золотое солнышко, явно хренеющее от такой солянки. Из магазина пахло благовониями, а под названием было написано, что это художественный салон.

В этот раз Лилька даже спрашивать не стала, просто ухватила его за руку покрепче, потащила на запах – и зависла перед прилавком с пахучими склянками. Ее тут же взяла в оборот гарна дивчина с косой до пояса и в розовом сари.

Оставив Лильку медитировать над сокровищами, Ильяс прошелся по остальным отделам: на удивление, здесь нашлось все необходимое, и даже больше. А когда он уже расплачивался с улыбчивым индусом – похоже, владельцем магазина, – его тронула за локоть Лилька, довольная, словно поймала последнего в тундре мамонта. Она прижимала к груди небольшой, но увесистый пакетик с логотипом магазина.

Увидев ее, индус засиял, как медный Ганеша, стоящий за его спиной, достал из какой-то коробки блестящую фиговину и протянул Лильке:

– На счастье!

Фиговина оказалась брелоком, глазастым солнышком, как на вывеске.

Лилька замялась, отступила, но индус не отставал:

– Подарок, бери! Будешь счастливый, много счастливый! – и подмигнул Ильясу.

«Непременно будет, – подумал Ильяс. – Сегодня вечером – уж точно!»

Лилька тихонько хихикнула-фыркнула, взяла солнышко. Потерла пальцем глаз в центре, понажимала на верхушки лучей. Повернулась к Ильясу:

– Дай телефон, а? – И, прикрепляя подвеску к его мобильнику, передразнила индуса: – Будешь много счастливый.

Индус рассмеялся и что-то длинно сказал по-своему, закончив традиционным:

– Приходите еще!

Священнодействие с бусами Ильяс начал вечером, после катания на катамаране, дегустации «Царицы Феодосии» и караоке дуэтом. По совести, надо было подождать до утра и работать при нормальном освещении, но ему самому не терпелось, да и Лилька весь день приставала:

– Что ты будешь из этого всего делать? Ну скажи, ну Ильяас!

– Страшное заколдунство! – отбрехивался он, пытаясь сделать мрачно-загадочное лицо, но ничего не выходило: сначала они с Лилькой синхронно хихикали, а потом громко, на всю набережную, хохотали.

Вернувшись в номер – то есть отдельный крохотный домик, некогда бывший гаражом, а ныне превращенный в двухэтажные люксовые апартаменты, – Ильяс против обыкновения не потащил Лильку в душ и в постель (или сразу в постель), а сделал грозный вид и провозгласил, аки дипломированный шаман:

– Трепещите, смертные, ибо настало время великого колдовства!

Лилька послушно затрепетала, то есть попыталась не хихикать, и угодливо спросила:

– Осиновой коры, киселя из плесени, заячьего помета?

Ильяс хищно прищурился на пакет, который Лилька так и не выпустила из рук: розовую воду, жасминовое масло и еще полсотни флакончиков и баночек.

Прижав свою законную добычу к сердцу, она сложила бровки домиком и возмущенно пискнула:

– Сатрап, деспот! Не отдам!

И снова засмеялась.

Он только махнул рукой и грозно пробурчал:

– Не отвлекай меня, о женщина, от сотворения кольца всевластья!

Вместо плесени и крылышек летучей мыши Ильяс разложил на кухонном столе акриловые краски, кисточку, бусины, ракушки, резные фигурки и морских звезд, бечевки, шнурки, леску и прочую совершенно необходимую мелочовку, зажег принесенную Лилькой из спальни древнюю настольную лампу – и принялся колдовать. А Лилька – помогать. Сначала уютно прижималась и хихикала под руку, для вдохновения, а потом тоже увлеклась, взяла вторую иглу с суровой нитью и нанизала браслет. Для Ильяса. Судя по количеству бусин и узлов, не иначе как подозревала его в вампиризме.

– Руку дай. Посмотрю, не маловат?

Пока надевала ему браслет, сосредоточенно закусив губу, Ильяс представлял, как оно будет – когда она скажет свое «согласна» и вот так же, закусив губку, наденет ему кольцо. То, оставленное дома. И как потом он принесет ее домой на руках, они выгонят гостей к чертям собачьим, и…

– Коротковат, – сказала Лилька.

– Зато красивый.

Лилька что-то пробурчала, зашарила взглядом по столу. Просияла, вытащила из кучи бусин несколько плоских, зеркальных:

– Ага!

И снова схватилась за иглу, напевая под нос: «Ты скажи-ка мне, трюмо…»

Хмыкнув, Ильяс вернулся к сотворению ожерелья для Русалочки: на первый взгляд небрежный хаос, но на самом деле каждый узелок, каждая ракушка должны быть на своем месте, иначе получится не шедевр, а туристическая фигня.

Закончили они почти одновременно. Ильяс чуть позже, так что Лилька ждала с готовым браслетом и смотрела во все глаза, как он приделывает около морской звезды разноцветные барочные жемчужинки – их Ильяс купил, пока Лилька грабила ароматический прилавок. И не только эти жемчужинки – еще целый мешок всякой всячины. Будет Лильке ворох этнических цацек, пусть носит в свое удовольствие.

– Буду морской ведьмой, грозой Русалочек. Дай померить! – потребовала она, едва он закрепил последнюю бусину.

Чмокнув грозную морскую ведьму в покрасневший от солнца носик, вручил ей ожерелье. Схватив его, Лилька понеслась в прихожую, где было самое большое зеркало, и тут же оттуда донесся радостный вопль:

– Ильяас! Какая красота!

Повернулась к нему, глаза горят, сама встрепанная и сияющая – загляденье. Сразу видно, в этом ожерелье и спать будет.

– Завтра еще сережки сделаем, – пообещал Ильяс, остановившийся на пороге комнаты.

– А я, а я… – Не договорив, бросилась к нему на шею, повисла и поцеловала в усы. – У меня тоже подарок есть! И давай браслет мерить!

Браслет и в самом деле вышел хорош, особенно с зеркальными бусинами. Лилька, надев его Ильясу, склонила голову набок и потребовала:

– Не снимай, он волшебный, вот! Не ты один страшный заколдун. – И показала ему язык. Ильяс хотел уже ее сцапать и поцеловать, но Лилька отбежала, сунулась в свой драгоценный пакет и достала бумажный сверток. – А это тебе. Смотри скорее!

Пока Ильяс разворачивал, она ерзала от нетерпения. А он растягивал удовольствие – как же, первый подарок от Лильки! Нет, даже целых два: браслет и…

Трубка! Чудная трубка с янтарным мундштуком и костяной чашечкой, небольшая и очень изящная. Пожалуй, если бы выбирал сам – взял бы именно ее.

Достал ее из коробочки бережно, погрел в ладонях. Хотел поблагодарить Лильку, но все слова куда-то делись. Только и сумел, что позвать ее:

– Капелька?.. – получилось почему-то хрипло.

А она подошла и его обняла, потерлась щекой о плечо. Совсем тихо шепнула:

– Ильяс…

Она так и уснула в ожерелье, зажав в кулаке морскую звезду. Пришлось снять со спящей, чтобы не задохнулась. Правда, сначала Ильяс отснял несколько кадров: мягкая, трогательная до умопомрачения, запутавшаяся в простыне и ожерелье, со счастливой улыбкой…

Моя. Люблю.

А браслет так на нем и прижился, Ильяс даже купался в нем, просто забывал снять. И трубку теперь курил исключительно дареную. Правда, курил редко – некогда было, да и курить, лазая по горам, как-то неправильно. А по горам они лазали чуть не каждый день, хотелось же все успеть!

К исходу третьей недели он наснимал столько, что хватило бы на две выставки. И все была Лилька: солнце, счастье и мечта. Пожалуй, так хорошо и легко ему не работалось никогда, и ни с одной женщиной не было так правильно, как с ней. Иногда казалось, что здесь, в Крыму, они уже лет сто, и лето будет длиться вечно. Да без разницы, лето или зима, лишь бы рядом была она, варила по утрам кофе, принципиально забывала шляпку – чтобы он хмурил брови и, как истинный сатрап и деспот, надевал ей шляпку сам, – смешно фыркала на солнце, позволяла носить себя на руках и спасать от диких медуз…

С медузами им повезло. Море было чистым, лишь в последние дни случилось нашествие склизких тварей. Разумеется, именно тогда Лилька умудрилась свалиться с пирса. Загляделась на паруса и дельфинов, споткнулась – и упала.

Ильяс прыгнул за ней. Поймал, не дав даже наглотаться воды, и потащил на берег – под радостные вопли гуляющей публики. Как же, так романтично и благородно: нырнуть за девушкой!

О романтике и благородстве, как и о неразлучном «Nikon’е», Ильяс в тот миг думал меньше всего. Просто прыгнул следом, едва Лилька упала, подумать не успел вообще – и сразу оказался в воде. Только когда поймал ее, понял, что перепугался до смерти: вдруг Лилька утонет, и он останется один, без нее? А она вцепилась в него, как в спасательный круг, зажмурилась и вздрагивала, когда ее касалась медуза. И потом, когда нес мокрую мышку на руках до дома – потому что не мог отпустить, – цеплялась за него изо всех сил и тихонько всхлипывала.

Только дома, завернув Лильку в плед и всучив ей бутылку коньяка, Ильяс решился глянуть, выжил ли друг сердечный «Nikon». Он, конечно, был запакован в водонепроницаемый чехол, но для купания в море-то чехол не предназначен! Да и разбиться мог, когда Ильяс прыгал с пирса.

Повезло – фотоаппарат не разбился и не промок. Погиб только бумажник, да и хрен с ним, была там сущая ерунда, а кредитку и документы он все равно оставлял дома, не таскать же с собой на пляж. Так что на следующий день на море они не пошли, а полезли снова в горы. На Чатыр-даг – смотреть пещеры и снова снимать Лильку. Пожалуй, отпуск запросто растянулся бы на три месяца, если бы прямо на Чатыр-даге, когда они с Лилькой отогревались глинтвейном после Мраморной пещеры, не позвонил Вовчик. На Лилькин телефон.

Ильяс сначала не понял, почему она смущенно заелозила по стулу и полезла в свой рюкзачок – парусиновый, вышитый оставшимися от заколдунских экспериментов бусинами и ракушками. Только когда достала надрывающийся телефон, сообразил, что она-то на связь почтовыми голубями не перешла, ей и так за все полтора месяца – да, точно, уже ж конец сентября! – ни разу не звонили.

– Але? – ответила Лилька, а в трубке послышался сердитый Вовчиков голос:

– Дай мне этого Бонда, Русалочка. Я ему сейчас оторву кое-что!

Ильяс отчаянно замотал головой, мол, нет его и не будет! Но Лилька опустила глазки, сказала:

– Ага, сейчас, – и протянула телефон ему.

– Где горит? – со вздохом спросил Ильяс.

– Значит, так, Бонд. Тебя хочет секретарь Элина, говорит, к выставке все готово, только тебя не хватает. Если тебе выставка не нужна, можешь и дальше висеть в своей Венесуэле и жрать почтовых голубей, только скажи об этом Элину сам. Понял?

– Да понял.

Отключившись, вернул телефон Лильке. Она ничего не спросила, просто убрала мобильник обратно в рюкзачок и улыбнулась ему. Понимающе. Остро захотелось придушить гада Вовчика, а заодно – элинского секретаря, самого Элина и… И самого себя. Потому что отказаться от выставки он не мог и не хотел, даже ради продолжения чудесных крымских каникул. Пожалуй, именно о таких он мечтал в детстве, когда мать брала его с собой в санаторий, совала несколько червонцев на карманные расходы и забывала о сыне до конца отпуска. И то, что эти каникулы не подарили ему, а подарил он, дела не портило, скорее наоборот. Здесь, с Лилькой, он наконец-то был самим собой. Правильным. Целым.

Тем вечером они долго сидели на балконе, смотрели на море и разговаривали обо всем на свете, кроме возвращения в Москву. Очень долго сидели, пока Ильяс не прервался на середине фразы, не подхватил Лильку на руки и не унес в постель. В самом деле, тратить последнюю южную ночь на пустые разговоры – несусветная глупость.

Потом, когда из звуков за окном остались одни сверчки, Лилька спросила:

– Мы ведь приедем еще?

– Непременно.

– Ага. Хорошо, – тихо мурлыкнула она и уткнулась лбом в его плечо.

– Я люблю тебя, Капелька. – Ильяс поцеловал ее в макушку, она снова что-то невнятно муркнула. – Давай уже поженимся, маленькая.

Она не ответила: заснула, доверчиво прижавшись к нему.

А Ильяс снова поцеловал ее в макушку и подумал, что, как только приедут в Москву, поведет ее подавать заявление. И никакие благоговорители им не помешают.