– Где ее нашел? – с нездоровым блеском в глазах спросил Вовчик, глядя вслед Лильке. – Идет как русалочка по ножам! Грация, надлом, чудо! Одолжи, я из нее такую конфетку сделаю!

Ильяс и сам присмотрелся к Лильке: странное дело, никогда не обращал внимания, как она ходит босиком, а тут вдруг… В самом деле – не идет, а течет, словно ручей через острые камни. Красиво. Очень. И жаль ее, откуда в ней надлом? Неправильно это.

– Обойдешься без порнушки с Лилькой, – ответил он. – Знаю я твоих конфеток.

Вовчик пожал плечами, мол, тебе все равно скоро надоест, бросишь, а мы не гордые, мы ее подберем, отряхнем и пустим в дело. Потом. Такая ж модель, чудо!

– Гуталину дать, Отелло? – Вовчик пихнул его в бок. – Не боись, не уведу.

– Еще чего, уведет он. – Ильяс хмыкнул. – Так что там за подарочек, надеюсь, ничего черного?

– На сей раз исключительно светленькое, в твоем вкусе, – заверил Вовчик. – Вадима Элина знаешь? Обещался прийти. Тебя ради. Ну, не вижу энтузиазма!

– Щас прыгать буду, – буркнул Ильяс, выискивая за стеклом Лильку.

Нашел – она устраивалась на диванчике в углу. И тут раздался звонок в дверь. Вовчик разулыбался, как пьяный Дед Мороз на детском утреннике.

– Спорим, по твою душу?

Спорить Ильяс не хотел, и так было ясно – явился мистер Твистер. Позже всех, по-королевски. Не мог владелец заводов, газет, пароходов прийти на полчаса попозже? Оставлять сейчас Лильку одну – погано. Съедят же и колючками не подавятся.

Сунув Вовчику коньяк и бросив «поздравляю», мистер Твистер попросил провести их в кабинет и оставить одних, там прошелся из угла в угол и уставился на Ильяса в упор.

– Не люблю долгие разговоры. О вас слышал, видел работы. Впечатлен. Хотите персональную выставку?

– Разумеется. Но не любой ценой.

Мистер Твистер прищурился:

– Вот как? И что же для вас неприемлемо?

– Я бы предпочел сначала узнать, что хотите вы.

– Не тревожьтесь, разумеется, ничего незаконного. – Он усмехнулся. – Мой интерес – реклама. Заниматься выставкой будут профессионалы, за мной только финансы. И согласование темы.

Обтекаемость мистера Твистера была неприятна. Ничего незаконного? Как будто самые большие подлости делаются не законопослушными гражданами с чистенькими руками.

– Прошу прощения, но реклама чего? Не все мои работы могут способствовать успешным продажам пива или избранию господина Жириновского президентом.

– Строительная компания «Хрустальный город».

Название казалось смутно знакомым, но не в связи со скандалами, так что Ильяс согласился. Без особых расшаркиваний, да и вообще ему Элин не нравится. Что-то в нем было чуждое, холодное. И про Лильку ему говорить не хотелось, словно владельцу газет-пароходов может быть какое-то дело до непрофессиональной модели. Но раз уж мистер Твистер изволил спросить, пришлось.

– Тема – Тишина. Лилия Тишина. Думаю, к концу сентября материал будет готов.

Владелец пароходов посмотрел на него как-то странно и спросил:

– Ваша модель здесь? Хочу на нее взглянуть. – Усмехнулся и добавил: – На нее одну, без вас, Илья Сергеевич. Завтра мой секретарь с вами свяжется, обговорите детали.

И, не прощаясь, ушел к тусняку. А Вовчик, подслушивавший под дверью, зашел, не выждав для приличия и минуты.

– Ну? – перегородил плечами дверь, вихры дыбом, на щеке помада, в глазах детское любопытство. – Колись, мне ж интересно!

– Мне тоже интересно, Вовчик, откуда у тебя такие знакомые?

– Откуда-откуда? Снимал я для его компании. Нормальный мужик.

– Для «Хрустального города» снимал? Название это, черт… – Ильяс подергал себя за бороду. – Ладно. Это уже паранойя.

– С острого недотраху, ага, – ухмыльнулся Вовчик.

– Короче, если этот твой нормальный мужик не передумает, будет выставка.

– Тогда будет. Мужик – кремень. Давай-ка по такому случаю?.. – Жестом фокусника вынул из-за спины бутылку коньяка и подмигнул. – Пока там тусня тусит.

К горлу подкатила тошнота, вспомнились Лилькины несчастные глаза и синяки на запястье. Вовчик целую секунду пялился на него, как на новые ворота, а потом загоготал.

– Что, до сих пор?.. Ну ты даешь. Глотни уже, полегчает. Отличный коньяк, кстати.

Отхлебнул сам, из горла, и протянул бутылку.

Ильяс сморщился и помотал головой.

– Твоих ковров жалко. И вообще, пора Лильку забирать, пока не съели.

– Отравятся, – хмыкнул Вовчик и, обняв Ильяса за плечи, потащил в студию, при этом фальшиво напевая про волшебника в голубом вертолете и дирижируя бутылкой.

Лильку не съели. Но смотрели на нее, беседующую с мистером Твистером и попивающую дайкири, как на врага народа. К гадалке не ходи, как только мистер уйдет, набросятся.

– Погоди, – остановил Вовчика у края стеклянной стены, на входе в студию. – Господин меценат желали побеседовать с моделью наедине.

– Без ревнивого Отелло? И правильно. О… кажется, мадам Айзенберг. – Вовчик хмыкнул и, увидев, как Ильяс скривился, замотал головой: – Я это лихо не звал. Честно! Я себе не враг!

Все-таки загоготал, гад, и тут же смотался к гостям, по пути раскланявшись с брюнеткой, одетой в стиле двадцатых.

– Ильяс, котик, вот ты где, – пропела мадам.

Несколько ближайших гостей тут же обернулись и уставились на нее в ожидании очередного пиар-скандала.

У мадам по плану не менее одного шоу на вечер, иначе ей жить скучно.

Обойдутся без шоу. Еще не хватало, чтобы Лилька увидела его с этой бешеной пираньей!

Ильяс отступил почти до Вовчикова кабинета, так, чтобы его не было видно через стекло. Мадам остановилась напротив, хищно сощурилась и вместо приветствия протянула подзаморенную фитнесом и диетами лапку – для поцелуя. Желательно, коленопреклоненного.

Лапку Ильяс не заметил, сунул руки в карманы – чтоб не слишком чесались придушить, а то он сегодня в образе, в истерике и за себя не отвечает, – и привалился спиной к стене под откровенной фоткой де труа.

– И вам не хворать, Людмила Анатольевна, – сказал любезно, ну чистый лорд.

Мадам изогнула выщипанную бровь, снисходительно фыркнула и повелела:

– Послезавтра летишь со мной в Бомбей, котик. Недельки на три.

– Сожалею, Людмила Анатольевна, – еще любезнее. – В мои планы Бомбей не входит.

– Твои планы? – Мадам приблизилась вплотную и выдохнула дым ему в лицо. – Ко-отик, ты хочешь поиграть в нехорошего мальчика… Как мило…

Ильяс бережно перехватил когтистую лапку, нацелившуюся потрепать его по щеке, вынул из лапки мундштук, вытряхнул сигаретку на пол – ничего, Вовчик переживет, а его плиточный пол тем более – и раздавил каблуком. Все это – в упор глядя на мадам. Хватит, были уже и Ирландия, и Сицилия. И котик был, да весь вышел.

– В вашем возрасте курение особенно вредно для цвета лица, Людмила Анатольевна.

Мадам сощурилась, вырвала руку и снова попыталась потрепать его по щеке – пришлось снова перехватить, уже не так бережно.

– Котик показывает коготки, прелесть какая. Пожалуй, так даже интереснее. – Мадам усмехнулась и медленно повела острым каблучком по его ноге, от колена вниз; Ильяса передернуло. – И какие же планы у котика на эти три недели? Неужели котик в самом деле заболел зоофилией и теперь снимает исключительно лабораторных мышей?

– Зато излечился от геронтофилии.

Скривившись от отвращения, Ильяс шагнул в сторону, одновременно отталкивая ее руку. Мадам покачнулась, схватилась за стену и зашипела:

– Забыл, кому обязан?.. – Шагнула к нему с явным намерением вцепиться когтями в лицо.

«Хочешь поиграть в плохую девочку? – подумал Ильяс и почти услышал, как хрустит в его руке запястье, тонкое и сухое, как мертвая ветка. – Ну давай, еще полшага!»

Полшага мадам сделала, но назад. И злость в ее глазах слегка потускнела и подернулась пленкой сомнения. Его собственная злость тоже отступила, и хруст костей перестал казаться сладким и желанным. И вообще он, кажется, переборщил с хамством. Вот только остановиться не мог, отчаянно хотелось придушить мадам. Сейчас же.

– Некрасиво было бы отказать мсье Айзенбергу в маленькой просьбе: не брать больше заказов на фотосессии от мадам Айзенберг, – очень тихо и ровно сказал он. – Я в самом деле ему многим обязан.

– Сукин сын. У тебя больше не будет никаких заказов…

– …от священной белой кобры из руин, – продолжил за нее Ильяс и криво ухмыльнулся. – Чудесно. У меня острый дефицит времени, да и у вас, несомненно, дела, мадам. Позвольте откланяться.

Он заставил себя сделать шаг назад, потом развернуться и неторопливо пойти прочь.

Мадам что-то зашипела ему вслед, но Ильяс не слушал. Ему без того было тошно – за первые крупные заказы пришлось слишком дорого платить. Конечно, он сумел снять мадам так, как она того хотела: не слишком юной, но пикантной и соблазнительной. И сам поверил своим фотографиям, потому что было очень надо. Вот только не ожидал, что мадам окажется столь навязчивой и неадекватной. А ведь Вовчик предупреждал! И теперь этот мистер Твистер. Упырь. Вот зачем ему понадобилась Лилька?

Думал над этим вопросом и дожидался, пока мистер оставит Лильку в покое, на кухне. Спугнул голубую парочку, неплохого дизайнера по интерьерам и восходящую звездульку рекламы трусов. Полез на кухонную полку за сигаретами, не нашел. В хлебнице – тоже не нашел. Ясно, Вовчик бросает курить. Значит, искать в морозилке: именно там Вовчик прятал отраву в прошлый раз.

Пока курил в открытое окно, злость прошла. Почти. Осталась лишь досада: достало прогибаться под всяких меценатов, спонсоров и прочую шушеру. И непонятно зачем? Заказов – завались, выставки все равно будут, рано или поздно, и безо всяких Айзенберг и Элиных. А главное, есть Лилька. Мышь белая, лабораторная, редкий вид. Оставлять ее одну ради спонсоров – глупо. Спонсоров много, а Лилька одна.

Почти докурил, когда на пороге кухни появился радостный и изрядно косой Вовчик:

– Твоя Лилька точно не знакома с Элиным?

– Олигарх и уличная музыкантша? Не смеши.

– Ну-ну, – хмыкнул Вовчик. – Давай вылезай из подполья, Че Гевара. Элин ушел, а твой кактус распустил иголки, у наших кисок все носы поколоты.

– А не хер кусать мой редкий кактус.

Сделав последнюю затяжку, выкинул окурок в форточку и бросил в рот несколько кофейных зерен. Вовчик смотрел на это дело страдальчески подняв брови.

– В детство впал. Не иначе.

* * *

В студии народ уже танцевал фламенко, используя в качестве кастаньет разбитую тарелку, целовался по углам, вел философские диспуты с чучелом пингвина, дрых под наполеоновской кроватью… В общем, вечеринка удалась.

Правда, сегодня танцевало меньше народу, чем обычно. С полдюжины моделек столпились около кактуса под фикусом, а кактус, скромно подобрав босые ножки и обнимая одно колено, от них отбрехивался. Судя по кипению страстей вокруг дивана и спокойствию пионерки-паиньки, получалось у нее неплохо. Даже, пожалуй, хорошо. Умница мышка, так их.

– …снимал в ванне? Тогда осталось от пяти до семи дней, – «по-дружески» делилась опытом то ли Мариша, то ли Ириша, хрен их всех запомнишь. – Наш Ильяс чемпион коротких дистанций.

– Лучше бы дней пять, – ответила Лилька. – У меня планы, сколько ж можно отодвигать?

Прозвучало это настолько естественно и серьезно, что Ильяс и сам ей поверил. На секунду. И эта секунда ему крайне не понравилась.

– Автостопом в Сызрань? Так не откладывай, милая, – влезла еще одна моделька. – И не бойся, он тебя искать не будет.

– А в Сызрань можно добраться автостопом, правда? – уточнила Лилька, наивно глянув на модельку снизу вверх. – Вот не знала! Но вам верю.

Выглядела она в этот момент истинно ядовитым кактусом, особенно хорошо играл пионерский галстук и просвечивающий сквозь батист синяк на плече. Вовчик тоже оценил, присвистнул и потянулся к камере.

– Завянь, маньяк, – шикнул на него Ильяс.

Отодвинул с дороги Маришу (или Иришу), подошел к диванчику и, ни слова не говоря, взял Лильку за руку и потянул к себе, обнял за плечи. Она недовольно пискнула и сделала вид, что только-только уютно устроилась, а тут агрессоры всякие…

– Пошли домой, душа моя, – сказал очень нежно, сдернул алый платочек с ее шеи, обнажив колье-цепь с маленьким ключиком и роскошный засос на ключице, и поцеловал чуть выше засоса. – Этот серпентарий мне наскучил.

Лилька вздрогнула, почему-то испуганно глянула на Вовчика, и тут щелкнула камера.

– Еще раз так же, только пальцы на шею! – распорядился он, не опуская камеры.

Ильяс только хотел послать лучшего друга к черту и увести Лильку от греха подальше, как она дернулась и тихо потребовала:

– Отпусти меня.

От стали в ее голосе Ильяс опешил. Отпустить? Какого черта! Что вообще случилось с Лилькой за эти полчаса? И тут же взяла досада: кактус кактусом, но она перебарщивает. Он ее на руках носит, свою первую сольную выставку посвящает ей, обручальное кольцо ей надел и всему свету объявил, что она – его муза и судьба, а она – отпусти и пошел вон, и плевать, что на виду всей тусни? Черта с два.

– Эй, вы там уснули? И не смей сбегать! – потребовал Вовчик и, не дожидаясь привычного ильясовского «я тебе не моделька, отвали, маньяк!», жалобно протянул: – Новорожденному отказывать нельзя! Плакать будет!

Лилька неестественно улыбнулась Вовчику:

– Не надо плакать.

Вывернулась из объятия и отскочила, Ильяс едва успел поймать ее за руку.

Вовчик снова щелкнул камерой – вот же зараза! – громко шмыгнул носом и сделал несчастные глаза.

– Ну пожа-алуйста! Хочу подарочек, моя прелесть!

Ильяс хмыкнул и снова потянул Лильку к себе. Обнял и обернулся к Вовчику:

– Путаешь реплики, халтурщик.

– Новорожденному можно! И не делай умное лицо, я боюсь. А ты не напрягайся так, Русалочка. Я не кусаюсь. Пока.

Вовчик показал им обоим язык и схватился за камеру. Пока он снимал, Ильяс демонстрировал обществу, а особенно новорожденному маньяку, что Лилька – его и только его. А то уже Русалочка! Ну и, само собой, что он – исключительно ее, а посторонних дам-с просят не беспокоиться. Особенно мадам Айзенберг: когда измученный ботоксом анфас вынырнул из толпы сочувствующих и завидующих, Ильяс сделал то, чего ему хотелось с того момента, как увидел пай-девочку под фикусом: опустился на колени, распахнул ее сорочку и лизнул полоску кожи между джинсами и корсажем. Лилька возмущенно пискнула и попыталась вырваться, но он крепко держал ее за бедра.

Вовчик восторженно замычал и замахал руками, мол, голову откинь, дева, больше страсти!

Вместо страсти Лилька зашипела, схватила Ильяса за волосы и резко дернула от себя. Он перехватил ее руку, едва сдержавшись, чтобы не наставить новых синяков. Нарочито медленно поднял голову – снимай свою Русалочку, маньяк гребаный! – и, глядя в Лилькины сверкающие злостью глаза, облизал пойманное запястье. Она больше не дергалась и не пищала: поняла, кто тут хозяин.

Напоследок Ильяс оглядел ее с ног до головы – так, что и слепому бы стало понятно, что думает он только о том, как бы затащить ее в постель. А вот Лилька явно думала о том, как бы его убить. Прямо здесь. Глупая.

Поднялся, не отпуская ее руки и взгляда. Вовчик продолжал снимать – скорее по инерции, а может, уже снимал тусню. Вокруг шипели: «Ледышка, бревно, бездарность». А мадам и вовсе заявила в полный голос:

– Безнадежно, котик. Мышь и есть мышь.

– Совершенно с вами согласна, – с чеканной холодностью сказала Лилька и выдернула руку из Ильясовой ладони. – Мышам в серпентарии не место.

– И ради этого убожества ты не летишь в Бомбей? – Мадам сделала брови домиком и жалостливо протянула: – Бе-едненький. Смотри, так скоро останешься без ушей, Ван-Гогочка.

Модельки одобрительно захихикали, а Ильяс словно протрезвел. Разом. И понял, какой только что был свиньей – хуже, чем мадам Айзенберг со своими молодыми талантливыми «котиками». Сам же ненавидел, когда кто-то из заказчиков и спонсоров показывал, где его шестнадцатое место, и вот так с Лилькой… Тьфу. Мерзость.

Проигнорировав шпильки, обернулся к Вовчику, заодно встав между Лилькой и мадам.

– Хватит с тебя подарочков.

– А дальше? Ну я так не играю! – возмутился новорожденный. Ему весь этот скандальчик был что гусю вода.

– А вы можете продолжить с того же места. У вас здесь сплошь профессионалки, – так же чеканно сказала Лилька, выйдя из-за Ильяса, и улыбнулась так, что об эту улыбку можно было порезаться.

Идиот. Синяя, вашу мать, Борода. Обидел ее хуже, чем спьяну. Дебил.

Бережно обнял замерзшую Лильку за плечи, не обращая внимания на все еще пытающихся выдать что-то язвительное моделек, и шепнул ей на ухо:

– Прости, Лиль, я дурак. Круглый. Пойдем уже домой? Она еле заметно кивнула. Улыбнулась Вовчику уже нормально:

– Простите. До свидания.

И пошла к выходу. Совершенно некстати вдруг подумалось, что Вовчик-то был прав. Идет словно босиком по острым лезвиям.

Лиля угрюмо молчала до самого дома, а Ильяс пытался понять, что с ним сегодня такое. Гвозди проржавели, крышу сорвало? Немудрено, в самом-то деле, после вчерашнего. Сплошные сюрпризы. Вот интересно, паранойя у него или такое количество случайностей не может быть случайным? Начать хоть с благотворителя, сунувшегося в самый неподходящий момент. Случайность? Наверняка. Никто не мог знать, что их с Лилькой понесет в тот ресторанчик – Ильяс и был-то в нем от силы три раза. Потом мадам Айзенберг. Полгода не появлялась на горизонте, «выводила в люди» других молодых и талантливых, а тут вдруг явилась. И самый странный – мистер Твистер. Нормальный спонсор послал бы нахального художника на первой же минуте. Матом. А этот беседовать изволил, причем с Лилькой – дольше, чем с Ильясом… и название компании, «Хрустальный город», что-то напоминает…

Внезапно заломило виски, к горлу подкатила тошнота. Ильяс в сотый, наверное, раз проклял придурка, нажравшегося до свинячьего визга. Придурка и параноика. Какие, к черту, случайности? Сам виноват. Надо было оставить ее дома, а не тащить под софиты. Она ж домашняя девочка, трусишка маленькая.

Едва войдя в квартиру, Ильяс позвал:

– Лиль? – Замялся, пожал плечами. – Не обижайся на дурака. Пожалуйста.

– Поздно уже… – Трусишка сбросила босоножки и все так же, глядя в сторону, добавила: – Спать пора.

– Ладно, – он сунул руки в карманы, чтоб не треснуть кулаком по стене: не поймет, испугается. Натужно усмехнулся: – Маньяки будут в студии, если что, огнетушитель у консьержа.

Лилька вздохнула и вдруг обернулась, бросила на него короткий взгляд:

– Не надо в студии. Не выспишься, и вообще… – Она пожала плечами и пошлепала на кухню. – Пойдем выпьем кофе.

Ильяс выдохнул. Кажется, так боялся снова сделать какую-нибудь глупость, что даже не дышал.

Из кухни послышалось звяканье турки, шуршание фольги и Лилькин голос:

– Тигр, иди сюда, у меня шоколадка есть!

Тут же из спальни выскочил кот и понесся жрать шоколад. Когда Ильяс остановился на пороге, Тигр уже хрустел и урчал, вздыбив шерсть. Шоколадный маньяк. Ему бы еще соленый огурец для полного счастья. А Лилька разливала кофе. Разлив, устроилась с чашкой в углу диванчика, вторую подвинула Ильясу и серьезно сказала:

– Я все понимаю… Но, пожалуйста, не устраивай больше таких демонстраций. Не хочу в это играть.

– Это не игра, Лиль. Сама же знаешь. – Он сел на край, отпил кофе. – То есть игра, конечно, но среди этой публики – норма жизни. Извини, что потащил тебя туда. Не думал, насколько тебе все это чуждо, и…

Хмыкнул и замолчал: не стоит говорить, что, если бы пришел без нее, пара-тройка моделек непременно увязалась бы его проводить, а не вышло бы – приперлись прямо домой, чтоб, упаси боже, не заскучал. Он же никогда не уходил от Вовчика в одиночестве.

Лилька кивнула.

– Ты тоже прости, что я тебя за волосы. Надеюсь, больше ты меня с собой никуда водить не собираешься?

– На тусняки вроде сегодняшнего – нет. Но ты же понимаешь, это все часть моей работы.

– Понимаю. – Лилька отпила кофе, прикрыла глаза. – Но я-то не модель и не фотограф.

– Вообще-то моделей я с собой не беру. Лиль, я понимаю, сейчас не время тебе это говорить… – Ильяс осторожно взял ее за руку; Лилька едва ощутимо вздрогнула, но руку не отняла. – Ты для меня – намного больше, чем модель. Сама же все видишь. И я не хочу, чтобы тебя считали девочкой на вечер.

– Ну пусть не на вечер. На месяц, ну два. Для чего-то серьезнее я тебя мало знаю. – Лиля покрутила кольцо. – И даже то, что знаю, – это только мои выводы. Вот посмотри: я знаю, что ты стреляешь, как Вильгельм Телль, то есть, наверное, занимался спортом, что ты учился, скорее всего, на художника или визажиста и что ты… – сглотнула и отвела глаза. – Что у тебя был рак, правильно? И я даже не представляю, как ты вылечился. И все. Ни откуда ты, ни чем занимался, ни про твою семью. Ни про то, как ты меня нашел тогда, на Арбате, когда с орхидеей. Да и потом, когда мы встретились у библиотеки. Вот и подумай.

Ильяс заглянул в чашку с кофе, словно там мог найтись ответ – почему не закрыл папку? Хотел, чтобы она увидела? Увидела – и ушла, как та, которая говорила много слов о вечной любви?

Но Лиля осталась. Она не ахала над несчастненьким, но и не сбежала, как от прокаженного, чтобы растрепать всем подружкам свежайшую сплетню. Она осталась. С синяками, испуганная пьяной свиньей, все равно осталась. А он еще называл ее трусишкой! И вообще был уверен, что таких, которые остаются, в природе не бывает – только в насквозь фальшивых душещипательных сериалах. Вдруг подумалось, а если больше чудес не будет и рак вернется? Ведь Лиля и тогда не сбежит. Будет ходить с ним по врачам, надеяться, а потом колоть ему морфий и менять простыни. От этой картины стало совсем тошно. Нет уж, подыхать лучше в одиночестве. А еще лучше – не подыхать совсем. Еще лет так пятьдесят.

– Значит, все-таки оставил на мониторе.

Она кивнула. Уставилась в чашку.

– Я теперь не очень понимаю, как с тобой. Вдруг я сделаю что-то не так, и оно… и тебе будет плохо.

– Не морочь себе этим голову, Капелька. Мне, конечно, безумно нравится твоя забота. Честно говоря, я к такому не привык, но вот бояться за меня не надо. Не стеклянный, не тресну. И рака у меня давно уже нет, хоть я и не вылечился… ты действительно хочешь все это слушать?

– Хочу. Чтобы понимать. Или не ляпнуть чего-то не того. Но если ты не хочешь рассказывать, то не надо.

Ильяс покрутил полупустую чашку, машинально погладил ткнувшегося в ногу Тигра. Странно, но поделиться хотелось. После того как сбежал от всех, кто знал прежнего Илью (тогда еще не Блока), после того как отшил даже Вовчика с его вопросами, хотелось рассказать Лильке. Все. Подчистую. Только все и подчистую он рассказать не мог, тем более – ей.

– Хочу, но… – глянул на нее, пытаясь прочитать по глазам, в самом ли деле интересно. С удивлением понял, что да. Если у него не глюк, то интересно. А скорее всего не глюк, обычно он чувствует ее настроение. – Если ты заснешь на полпути, я не обижусь, правда-правда.

Он улыбнулся и наконец решился до нее дотронуться. Просто взять за руку. Лилька подумала немного и переползла к нему на колени. Устроила голову на плече.

– Вот. Я слушаю. – На несколько секунд он забыл, о чем таком хотел рассказать, так хорошо было снова держать ее в руках. Но она нетерпеливо потерлась щекой: – Рассказывай уже.

Они проговорили до рассвета. О том, как он в четырнадцать сбежал из дома, от матери-кукушки, не знающей имени его отца…

– Отчество? По деду, и фамилию взял его.

– А мой отец уехал на север, мне было пять…

Потом – о его учебе в питерской художке; о ее неудавшемся поступлении в консерваторию; о его великой цели и работе вместо жизни, на износ, до неоперабельного рака; о ее библиотечных гадюках и приятеле Сеньке, квартете и трехлетнем увлечении «Дорогой домой»…

– Но ты же не играешь.

Она замялась.

– Играть больше не тянет. Какое-то оно картонное все.

Ну да, подумал Ильяс. После погружения – еще бы не картонное. Но развивать тему не стал.

– Картонное, – согласился он. – Я как-то пробовал играть, надо ж было знать, что продает работодатель. Честно, так и не понял смысла. Мне больше нравится жить в реальности. Особенно когда здесь есть ты.

– Ну да. Жить надо в реальности. – Лилька тихо вздохнула. – А как получилось, что ты все же вылечился?

– А вот это совершенно нереальная история. Если бы мне рассказали, точно бы не поверил. – Он крепче прижал к себе Лильку, вдохнул ее запах, чтоб избавиться от нахлынувших ароматов хлорки, больничных щей и смерти. – Это было чудо. Понятия не имею, как звали того, кто меня исцелил. Даже не помню толком, как он выглядел. Только что он пришел осенним утром в палату и спросил: «Ты хочешь жить?..»

Ильяс замолк. Он бы очень хотел рассказать все, что было дальше. Даже если после этого она уйдет. Но не мог. Каждое чудо имеет свою цену, и он заплатил свою. Ту, о которой не должен знать никто и никогда.

– И как-то он тебя вылечил, – не дождавшись продолжения, закончила она. – Я про такое читала. А что было дальше?

– Уехал в Москву, сменил фамилию. Сюда питерцы почти не суются. Знаешь, я не показывался на глаза никому из бывших приятелей. Даже не хочу, чтобы знали, что жив. А здесь… Вовчик знает, что я верю в чудеса и временами работаю на патриархию, люблю снимать храмы, источники, монастыри. Остальные знают только то, на что им намекнул Вовчик.

Она снова вздохнула. Явно хотела спросить что-то еще, но то ли сочла бестактным, то ли просто застеснялась. Опять уткнулась ему в плечо и притихла.

– Ты спрашивала, как я тебя нашел, – не дождавшись вопроса, продолжил Ильяс. – Помнишь, может быть, кафешку в игровом центре?

– Помню, – буркнула невнятно. – Хотя это неприятно.

– Ты хорошо держалась. – Поцеловал ее в макушку, усмехнулся. – Кактус мой ядовитый.

– Ну, наверное, ядовитый. Ты не отвлекайся.

– Мне еще тогда очень захотелось тебя снять. Подходить сразу было неуместно, а на крыльце ты так громко говорила про Арбат, что я не удержался, поехал туда. И услышал, как ты играешь. Это было настоящее волшебство. У меня есть несколько кадров, ты не заметила, наверное, я снимал без вспышки.

– Нет, не видела, – призналась Капелька. – А потом? Когда меня… то есть когда в Залесье? Тогда тебе не хотелось фотографировать, я помню. Это видно было.

– Хотелось. Только такую тебя, как в вербах или как с шоколадом на носу. – Про то, как нашел библиотеку и как засылал туда какого-то оболтуса-старшеклассника, чтобы разузнать о Лиле, он умолчал, а она не переспросила. – И… смешно, наверное, звучит, но иногда надо отдавать долги.

– Спасти, да? – серьезно переспросила она. – Вот как тебя? Получилось же.

– И себя тоже, – так же серьезно ответил он. – За эти шесть лет я слишком привык к покою и забыл, что можно желать чего-то еще. Чего-то большего. Например, свободы, – закончил он совсем тихо.

Лилька, наверное, не поняла, почему вдруг она – и свобода… а Ильясу до смерти захотелось послать к черту все долги и всех чудотворцев и хоть немного пожить так, как хочется самому. Совсем немного.

– Везет мне на чудеса, – помолчав, усмехнулся он. – Капелька, я ж тебя очень обидел, напугал и вообще… а ты все равно осталась. Почему?

Она нахмурила бровки, покусала губу.

– Ты меня отпустил. Понимаешь? Мне было больно, и ты отпустил. Кажется… мне тогда показалось, что ты не хочешь, чтобы было больно. И это в том состоянии.

– Кажется, понимаю. Я… – замялся, так и не сказал «люблю»: точно знал, что она не ответит тем же, и ему захочется кого-нибудь убить. К примеру, одну нажравшуюся свинью. – Правда не хочу, чтобы тебе было больно.

Лиля вместо ответа погладила его по щеке:

– Пойдем ложиться? Надо же хоть немного поспать.

Как ни странно, они в самом деле уснули. Сразу. Ильяс едва успел отпихнуть мохнатую кошачью задницу с подушки и обнять доверчиво уткнувшуюся ему в плечо Лильку, как провалился в сон. Мерзейший сон – словно Лилька не позвала его пить кофе, ушла спать одна, а утром он нашел записку, что она уехала в Питер и, наверное, не вернется. Ильяс проснулся, лишь когда во сне побежал сбривать синюю бороду и глянул на себя в зеркало. Подушка у него была мокрая, горло саднило, сердце колотилось как бешеное, и он никак не мог поверить, что весь этот ужас – всего лишь сон. Поверил, только когда услышал тихий всхлип. Ей тоже снилась какая-то гадость. Она плакала, завернувшись в одеяло по самые ушки, как обиженный ребенок.

Ильяс обнял ее, погладил по голове – и она затихла, прижалась к нему и, не открывая глаз, потянулась к губам…

А потом, едва они снова уснули под ленивый щебет разморенных утренней жарой синиц, внезапно наступил день, на кровать прыгнул голодный Тигр и принялся с ворчанием топтаться по одеялу. Лилька вставать отказалась, обругала Тигра хвостатой заразой, накрылась подушкой и потребовала отпуск.

– Какое единодушие, любовь моя. – Спихнув Тигра, Ильяс забрался к Лильке под подушку. Сверху тут же попытался устроиться Тигр и был сброшен вместе с подушкой на пол. – Куда хочешь поехать?

– Не знаю. Куда-нибудь, где красиво.

– Мне как раз надо сделать небольшой заказ в Ялте, буквально на денек. Любишь море?

– А… тоже не знаю. – Она уставилась в потолок. – Я там ни разу не была.

– Значит, сегодня вечером летим в Симферополь, оттуда – в Ялту или сначала в Алушту… Тигр! Отвали! – Отобрал у кота одеяло, которое тот пытался стащить с ленивых хозяев и съесть вместо завтрака.

– А пешком нельзя? – жалобно поинтересовалась Лилька. – Или хоть чем-нибудь, чтобы невысоко падать…

Ильяс рассмеялся, представив, как они добираются до Крыма пешком – то есть автостопом, с рюкзаками и скатками. Романтика!

Лилька вздохнула:

– Ясно, глупость спорола…

Неохотно сползла с кровати, свистнула Тигру и пошлепала на кухню.

Догнав ее на полпути, Ильяс развернул к себе и чмокнул в нос.

– Если все так серьезно, поедем на поезде. Но это долго, Капелька. Целые сутки.

– Я трусиха, – вздохнула она. – Высоты боюсь жутко. Но можно и полететь. Я постараюсь в самолете спать.

И постаралась же! Заснула до взлета, как только пристегнулась. Ильяс тоже весь полет спал – про запас. На первую ночь в Крыму у него были большие планы, впрочем, как и на все три недели.