забора. Но это другая сторона здания.

Передал Максу снимки и тот грязно выругался, когда посмотрел на фото.

- Ахмед, мразь, ничего не гнушается. Беспредел устраивает. Не по понятиям это - детей трогать.

Вижу. Если они расставили своих по периметру, мы можем растянуться и снять всех по одному. А

потом - через забор и на второй этаж.

- Если спалимся раньше времени - подвергнем риску детей.

- Не спалимся. Там собак нет? – Макс посмотрел на Руслана.

- Нет, не видел. Я два часа там крутился. Все, как ты говоришь, Зверь. Они по периметру стоят и двое

наверху. Я видел фигуры в окнах.

В окнах, говоришь? – Андрей несколько секунд смотрел на Макса, постукивая пальцами по столу. -

Афган, снимешь их первыми со снайперской. А ты, Рус, по лестнице полезешь в окно. Если их там

не двое - добьешь остальных, пока мы внизу подчистим. Все, пора ехать. Мы теряем время.

Действуем как договорилась, а все остальное - по ситуации.

- Стоять! Погнали они! - несмотря на то, что голос Савелия был хриплым и приглушенным, он

прозвучал настойчиво и твердо. - Вас послушать - все так просто, и Ахмед вас там не поджидает.

Нельзя недооценивать противника. Никогда нельзя. Вы его ответку должны просчитать в десяти

возможных вариантах, и тогда есть шанс, что один из них будет верным. А вы сразу сломя голову в

самое пекло. Нужно еще раз план местности обмозговать.

Руслан слушал Ворона и думал о том, как сильно он напоминает ему отца. Тот таким же был, ворчал, учил вечно чему-то. Всегда хотелось ответить, отмахнуться, кровь в венах кипела, не понимал тогда, что они таким образом заботу проявляют, страх свой за детей вот так прячут - за нотациями и

нравоучениями. Сейчас бы многое отдал, чтобы послушать это стариковское бурчание.

Андрей набросал шариковой ручкой схему на листке бумаги, а Руслан отметил, в каких местах видел

охрану и сколько человек засветились в окнах наверху. Ворон долго рассматривал чертеж:

- Значит так, вы должны все одновременно делать – как только Афган возьмет цель и снимет тех, кто

на втором этаже, вы должны погасить всех, кто внизу стоит по периметру здания. Синхронно. Все

вместе, чтоб никто не вякнул и никого не предупредил.

- Да, все верно, - Граф наблюдал за тем, как Ворон водит ручкой по бумаге, и, посмотрев на Руслана, продолжил:

- Бешенный, в этот момент ты уже должен быть на втором этаже. Одна машина будет ждать с

заведенным двигателем. Как только детей вынесут – сразу срываемся с места, а вы за ними следом.

Макс тоже подошел к столу и, отпив из бокала, обратился ко всем присутствующим: Имеем в виду, что у нас всё про всё минут двадцать-тридцать. Ближайшее отделение где-то в

нескольких километрах оттуда – вызовут ментов, а их точно вызовут после перестрелки, и у нас

будет время свалить. Ахмеда явно кто-то из верхушки покрывает.

Руслан выслушал и подошел к Ворону, достав из-за пазухи тонкую папку. Протянул Савелию.

- Здесь подписанные бумаги. Имя не проставлено. Я хочу, чтобы компания принадлежала вам. Отец

бы одобрил мой выбор.

Ворон долго смотрел Руслану в глаза, а бумаги не брал.

- Значит, решил отойти окончательно? Повоевать не хочешь?

- Довоевался уже. Один в поле не воин.

- Так ты не один теперь.

- Я терять больше не хочу. Ни ради чего. Ни ради отца, ни ради компании. И Ахмеду не хочу

отдавать. А один я с ним не потяну.

- Я подарки не люблю принимать, сынок. За все в этой жизни платить надо. Я куплю ее у тебя. Мы с

твоим отцом давно думали об этом. Да все как-то мне не с руки было, да и он не торопился. Но

куплю после того, как все это утрясется, и ты еще раз хорошо подумаешь. Пока что скажу, что

защиту гарантирую и тебе, и семье твоей.

- Спасибо, - Руслан пожал руку Ворона.

- Спасибо не булькает, - Ворон усмехнулся, - коньяк будешь должен. Итак, не геройствовать там, вы, трое. Чтоб все живыми вернулись. Фаину с собой берите.

Афган, меня в курсе всего держи.

Когда уходили Руслан к Оксане зашел на пороге постоял, глядя на ее силуэт на постели. Она не

обернулась, а он не позвал. Только смотрел как ее волосы разметались по подушке и слегка

вздрагивают плечи. Плачет. Наверное, хорошо, что плачет. Страшно, когда молчала и слова сказать

не могла. Если плачет значит отходит понемногу. Ему до боли хотелось подойти, но он не сделал ни

шагу только пальцы уже в который раз в кулаки сжал.

Когда вышел и дверь тихо прикрыл подумал о том, что вот это и есть конец и не тогда, когда она

упрекала и плакала, и даже не тогда, когда увидела его с Ларисой, а именно тогда, когда эти слова

страшные в машине сказала. Потому что в этот момент была искренней. Ненавидит и жалеет.

Жалеет, что вернулся к ней, а возможно и жалеет, что жив остался. Любая мать всегда выберет детей, и он понимал её. По крайней мере старался понять.

- Ей станет легче. Через час где-то лекарство подействует, возможно она уснет.

Обернулся к невысокой женщине, которую Афган и Ворон называли Фаиной и едва заметно кивнул.

Не станет. Пока детей не вернет не станет ни ей, ни ему.

В машину садился и на окна посмотрел – на секунду показалось, что силуэт заметил, но только на

секунду.

21 глава

Я отпустила штору и прислонилась к стене, закрыла глаза. У меня в голове проносились все эти два

года. Вспышками, картинками и обрывками. Голоса детей, их смех и слёзы, прикосновения, запах.

Какие-то фрагменты, которые я считала, что забыла или они незначительные. Память впрыскивает

мне яд воспоминаний бешеными дозами, без передышки. Я сказала Руслану, что ненавижу его, но

это ложь. Я бы никогда не смогла его ненавидеть. Я ненавижу себя. За то, что оставила их там одних.

По сути ни ради чего и ни ради кого. Ему не нужно было мое присутствие здесь, и он дал мне это

понять с первого же дня, а я упрямо продолжала оставаться и не почувствовала, что там что-то не

так. Поверила матери. Слишком была занята своей личной жизнью, а она не стоит и гроша

ломанного без детей.

И нет слёз, нет голоса кричать и плакать. Истерика внутри оглушительная и дикая, я беспрерывно

лечу вниз в пропасть. Падаю и падаю, со свистом адреналина в ушах и бешеным биением сердца. А

может это укол, который сделала эта белокурая женщина? Притупляет боль и панику. Я не

запомнила ее имени и даже не слышала, о чем она говорила со мной. Я только видела снова и снова

медленно падающую Надю с широко распахнутыми глазами, бьющуюся посуду, опрокинутые

чашки. Она оседала на землю, а я вначале бросилась к ней, потом заметила несколько фотографий, выпавших из конверта и снова к ней. Только взгляд застывший увидела и все поняла - я уже ничем

не помогу. Жуткое понимание и в чем-то циничное. Смотрела ей в глаза и медленно подняла один из

снимков. Именно с этого момента я начала падать и это паническое ощущение падения не отпускает

ни на секунду даже сейчас. Говорят, что падая с головокружительной высоты человек умирает от

разрыва сердца в большинстве случаев потому что это жутко. Слишком жутко чтобы выдержать, и я

нахожусь в этом состоянии уже несколько часов. Мне так страшно, что ни одной мысли нет в голове

кроме истерических воплей, которые так и не сорвались с губ.

Каждый реагирует по-разному и если я раньше считала, что случись что-то с детьми я с ума сойду и

буду биться в истерике, то реальность страшнее всего, что можно себе представить. Нет истерики, она клокочет внутри, а я сама в каком-то парализующем и заторможенном ступоре. Я не помню, как

набирала Руслана, даже не помню, как он приехал. Смотрела на снимки и понимала, что меня

разрывает на части. Я умираю от ужаса и у меня нет сил пошевелить даже пальцами или моргнуть.

Он что-то говорит, а мне хочется, чтобы замолчал. Перестал. Пусть уйдет и оставит меня одну с

этими снимками. Пусть все куда-нибудь уйдут и не трогают меня, не прикасаются ко мне.

Мне не было больно, еще не пришло осознание масштаба происходящего, я просто застыла изнутри.

Какое-то онемение, как обморожении. Руслан трогает мои пальцы, а я не чувствую его

прикосновений. Точнее чувствую, но как через слой материи и голос его сводит с ума. Пусть

замолчит. Мне невыносимо слышать каждое его слово. Живой упрек мне в том, что на какое-то

время стал важнее самого дорогого в жизни женщины.

Лишь сейчас я поняла, что именно сказала ему. Нет я не жалею. Так и есть. Это правда – всем было

бы лучше если бы он не возвращался. Я научилась к тому времени жить без него. А сейчас…я уже не

знаю живу ли я. Лицемерие, ложь и смерть повсюду. Нет никакой уверенности в завтрашнем дне, даже в следующей минуте.

Я была счастлива настолько, насколько может быть счастлива женщина, но у каждого счастья есть

свой срок годности и моё изначально оказалось просроченным. Глупо верить, что человек может

расстаться со своим прошлым и измениться. Люди не меняются, они надевают маску, подстраиваясь

под обстоятельства и заставляя тебя верить, что это и есть их настоящее лицо. Пока вдруг

неожиданно эта маска не раскалывается на части, и ты с ужасом понимаешь, что рядом с тобой всё

это время находился совершенно чужой человек, а вся ваша совместная жизнь сплошная ложь и

бутафория.

Он обещает вернуть детей, а я смеюсь про себя. Хохочу истерическим смехом и плачу – нет не

верю. Ни единому его слову не верю и в то же время я обязана поверить иначе сойду с ума. Иначе

каждый раз, закрывая глаза, я буду видеть своих детей связанными в каком-то жутком подвале и

прокручивать в голове, что с ними там делают. И это самая ужасная пытка. Нет ничего страшнее

воображения, которое рисует такое, от чего кровь стынет в жилах. Я не знаю, как сходят с ума. Вряд

ли есть какие-то критерии. Но то, что со мной далеко не все в порядке, я прекрасно понимаю. Хотя

бы потому что мне хочется причинить себе боль, чтобы перестать падать. Биться головой о стены

или спрыгнуть с крыши дома. Что угодно, чтобы заставить замолчать в голове голоса детей.

Я ударила кулаком по стене, еще и еще до боли в пальцах. Только бы их там не трогали, только бы

не навредили. Это меня Бог наказал за все мои грехи. За Сережу, за измены, за предательство.

Забирая самое дорогое, показывая, кого именно в этой жизни страшней всего потерять. После какой

потери женщина никогда больше не оправится. И любовь к мужчине в сравнении с этим ничто какой

бы сильной она не была.

Я снова закрыла глаза. Боже, я не знаю наизусть ни одной молитвы. Пусть только дети живы будут.

Не важно, что со мной. Вообще больше ничего не имеет значения пусть только вернуться ко мне.

Живыми и невредимыми. Пусть вернутся, пожалуйстаааа!

- Можно?

От неожиданности вздрогнула, распахнула глаза и увидела человека в инвалидной коляске. Поднесла

руки к лицу, вытирая слезы. Даже не заметила, как они текут по щекам.

- Оксана, да?

Кивнула, поправляя волосы за уши.

- Савелий Антипович. Друг отца Руслана. Вы не против если я тут с вами посижу? А то страшно мне.

Вижу и вам тоже.

Я могла бы ему не поверить, так как прекрасно знала кто он. Но не в эту минуту, не тогда, когда

смотрела ему в глаза. Бывают минуты, когда человек не умеет скрывать свои эмоции. Чаще всего

такие моменты случаются не рядом с родными и близкими, а именно рядом с чужими людьми. Он не

дождался моего согласия заехал в комнату и остановился напротив меня. Безумно несчастный, больной человек, который взвалил на себя какую-то непомерную ношу и смертельно от нее устал.

Эта усталость чувствовалась во всем: в опущенных плечах, во взгляде, в уголках рта и в седых

волосах, аккуратно зачесанных назад. Я и сама устала. Смертельно устала от всего. Эти несколько

часов искромсали и вытрепали меня морально до такой степени, что я была готова на что угодно

лишь бы отпустило, лишь бы перестать чувствовать это падение, когда сердце пропускает удар за

ударом, а потом колотится, как бешеное, заставляя потеть и трястись от слабости во всем теле, держаться за стены чтобы не упасть.

- Они вернут детей. Поверьте мне – вернут.

Я снова кивнула и опустилась по стенке на корточки. Я не верила никому и не поверю, пока не

прижму их к себе. Бессилие женщины в мужской войне, где нужно ждать дома в полном неведении и

без возможности вмешаться и что-либо изменить.

- Вините себя в произошедшем? Не стоит. Такова наша жизнь никто не застрахован от людской

подлости и низости. Особенно в нашем мире. У нас есть всего два выбора: либо отказаться вообще

от семьи и детей, либо вот так дрожать каждую секунду своей жизни за тех, кто нам дорог.

Я смотрела на этого мужчину вроде бы и беспомощного, но в тот же момент настолько сильного, что

эта сила ощущается в каждом слове. И чувствовала, как внутри снова все переворачивается – зачем

он со мной разговаривает? Думает вот эти пару слов что-то изменят? Это мои, а не его дети там! Мои

маленькие дети! Никто никогда не поймет пока сам не испытает этого дикого ощущения бессилия и

безнадежности. Что он может знать об этом? Пусть оставит меня в покое.

- Мешаю вам грызть себя, верно? Не отрицайте это же так очевидно. Вы не умеете скрывать эмоции.

Вам говорили об этом?

Да, говорили и не раз. Не умею. Особенно когда мне плохо и больно. И я не хочу сейчас ни с кем

говорить. Не хочу и не могу.

Савелий проехал чуть вперед и остановился напротив окна:

- Вы не обязаны отвечать. Можете молчать. Знаете, Оксана, вам сейчас кажется, что вас никто и

никогда не поймет. Так бывает всегда - свое болит сильнее, чем чужое. Но вы еще никого не теряли и