За границей медицина платная, а у нас блатная.
Хорошо там, где хорошо нам.
Раневская, разглядывая снимки:
– Черт-те что! Раньше снимать умели, даже у вас десять лет назад я выходила куда лучше!
Старый фотограф пожимает плечами:
– Простите, постарел, десять лет назад был куда моложе…
– Я вовсе не скрываю свой возраст, но зачем же постоянно напоминать, что мне уже несколько раз не двадцать пять!
Недаром все сказки свадьбами заканчиваются. Женятся люди по любви, но сразу же начинают отдавать супружеский долг.
В театре успех одной актрисы означает огорчения для многих других.
Бывают награды хуже унижения.

Нет, я не пойду к ним в гости, я не извращенка – выслушать за один вечер столько глупостей.
Не все знают себе цену, но не все, кто ее знает, согласны с этой ценой.
Собака Раневской, которую та просто подобрала на улице, была непонятной породы. Однажды ее пришлось взять с собой в театр на репетицию. Малыш вообще страшно скучал по хозяйке. Оказавшийся случайно в театре чиновник возмутился:
– Собака в театре?! По мне уже блохи прыгают!
Слышится голос Раневской:
– Мальчик, скорей отойди от него, у товарища блохи.

Не беда, если за душой ничего нет, главное, чтобы в душе было.
Пытаясь облить грязью других, люди обычно пачкаются в ней сами.
По поводу замысловатой прически со множеством буколек:
– Семи пядей на лбу.
Истина в споре рождается, а в драке умирает.
У меня нет новых ролей, я ведь не умею работать локтями при их распределении.
От большинства хороших людей ничего хорошего ждать не стоит. Полагаться лучше на себя.

Трудней не сыграть роль, а убедить в своем видении ее режиссера.
Почему мы стараемся избегать беспокойства в жизни, ведь слова «покой» и «покойник» однокоренные?
Спокойная жизнь – это жизнь с покойником?
Если все люди – дети природы, то почему на некоторых она явно отдыхает?
В старости у человека слишком много прошлого и слишком мало будущего.

Жизнь – это перетекание сплошного будущего в сплошное прошлое.
Раньше считала, что классику испортить невозможно. Но я недооценила способности современных режиссеров и актеров. Так испортят, что и Чехова не узнаешь.
Есть люди, которым в дурацком положении вполне комфортно.
Большинство легко делится тем, что ему не принадлежит.

– Не понимаю, что такое соцреализм?
– Социалистический реализм, Фаина Георгиевна, что же здесь непонятного?
– Если у нас в стране социализм, то любой реализм должен быть социалистическим.
Завадский шипит:
– Что значит «если»?!
Раневская ездила по провинции с концертной программой, в которой читала Чехова и играла отрывки из спектаклей. Зрители принимали прекрасно, правда, иногда восхищаясь не только игрой.
Она вспоминала, как после такого концерта к ней подошел восхищенный зритель и проникновенно похвалил:
– Хорошо играли, товарищ Раневская, но и текст написали тоже хороший.
– Это не я, это Антон Павлович Чехов.
Мужчина поскреб затылок огромной пятерней и засомневался:
– Не-е… Чехов это же «Муму»…
– «Муму» это Тургенев, – решила просветить его Раневская.
Тот обрадовался:
– Вспомнил! Чехов – это «Каштанка» и «Ванька Жуков»!
Раневская вздохнула, понимая, что о «Вишневом саде» вспоминать не стоит.
– Пусть уж так, хорошо хоть «Каштанку» и «Муму» знает.

И на гастролях театра каждой свое – Орлова в Париж, а я…
Если у вас муж, которого не стыдно ставить в пример любовникам, то зачем тогда любовники?
Завадский хорош уж тем, что почти не портит классику, а что измывается над современными авторами, так они сами виноваты – заслужили.
Так и хочется нарисовать огромный транспарант: «Не троньте Чехова!», – жалуется Раневская.

– Вчера была приятно удивлена.
Зная, что Раневская ходила на спектакль в другой театр, Завадский несколько ревниво интересуется:
– Чем это?
– Оказывается, бывает хуже, чем у нас.
О новом спектакле режиссера-экспериментатора:
– На афише помечать надо: «Для зрителей без рвотного рефлекса».

С красивой женой трудно: если она изменяет, муж страдает от измен, если верна – от подозрений и сомнений.
Чем больше узнаешь жизнь, тем меньше ее понимаешь. С людьми так же…
Детям ум вправляют ремнем через жопу.
Рай и ад имеют одно общее – путь туда лежит в гробу и на катафалке.
Если купаешься в славе, возьми спасательный круг самокритики, чтобы не утонуть.
Невоспитанные люди употребляют мат вслух, а воспитанные мысленно.

У нас все просто: какие трудности себе создадим, те героически преодолевать и будем.
После того как домработница наконец нашла свое семейное счастье и Раневская осталась без помощницы:
– Черт его знает что! Эта квартира умеет меняться в размерах. Когда по ней ходишь, кажется маленькой, то и дело за что-то задеваешь. Но попробуйте ее вымыть!.. Начинает казаться, что я занимаю весь этаж.
Во времена гражданской войны, когда зимой зуб на зуб не попадал от холода, я иногда размышляла о том, где черти берут дрова для своих котлов и сковородок и нельзя ли пополнить свой запас из их?
О крайне неприятном типе, наконец, умершем:
– Он так украсил собой собственные похороны!
Не лезьте в грязь сплетен, грязь – место свиней.

О лекторе:
– Он зарабатывает словом…
Раневская замечает:
– А лучше бы делом.
Раневская «успокаивает» отчаявшуюся домработницу, которой снова не удалось подцепить выгодного жениха:
– Не переживай, этот был не самый выгодный.
– Да? – с надеждой откликается та.
– Конечно. Есть еще Рокфеллеры или Вандербильды… Правда, они в Америке, но, говорят, Берингов пролив не так широк и зимой замерзает…
Ошибки молодости нужны вовсе не для того, чтобы сожалеть о них в старости, а чтобы было о чем вспомнить. Старость вообще начинается тогда, когда начинаешь вспоминать ошибки молодости.

Бокс – странный вид спорта: соревнование в умении вышибать мозги.
Одно правило я знаю твердо: из всего есть исключения.
Иногда шелуху пустозвонства с человека опасно сбрасывать – может ничего не остаться.
Красота спасла бы мир, если бы люди ей не мешали.
Если хорошо там, где нас нет, откуда столько идиотов там, где мы есть?

Как подумаю, сколько глупостей и фальши наговорят обо мне на похоронах, даже умирать не хочется!
Дама неуклюже пытается польстить:
– Я бы ни за что не дала вам ваши годы.
Раневская, которая не терпит лесть, тем более грубую, в ответ фыркает:
– А я бы и не взяла.

В детстве мечтала стать дворником – носить большой жетон и ругаться матом
Даже в очереди за неприятностями найдутся те, кто захочет пролезть без очереди.
Нужно ли возвращать данные «взятые на себя обязательства»?
Почему-то глупость много заметней ума.
Мы овец любим потому, что их волки обижают.
– Самая вредная работа у чиновников.
– Вы ничего не путаете, Фаина Георгиевна?
– Ничуть. Больше, чем они, вреда не приносит никто.
Есть люди, у которых даже мысли пресмыкающиеся.
Жизненного опыта и мудрости у меня достаточно, средств к жизни маловато.
Если относиться хорошо к себе, то и зеркала станут симпатичней.
Самая приставучая в жизни – старость, если уж с тобой, то до самой смерти не отстанет.

Некоторых людей, чтобы не испачкаться, лучше не задевать и вообще обходить стороной.
Ничто так не портит жизнь, как наше ожидание подарков от нее.
Что-то я не слышала, чтобы кто-то разлюбил деньги.
Мы всегда ждем от жизни большего, чем заслуживаем, и обижаемся, если недодает.
Некоторых людей чужие провалы радуют больше, чем собственные успехи.

Говорят, что настоящая смерть не когда останавливается сердце, а когда умирает мозг. А как же безмозглые дураки?
Речь о членстве в КПСС с Раневской заводили не раз. Народная артистка и беспартийная… это было нонсенсом.
– Фаина, если бы ты была членом партии, ты бы быстрей стала дисциплинированной. Партийная дисциплина строже.
– Дисциплины мне хватает и больничной, две дисциплины сразу слишком много.
Можно купить успех, овации, даже любовь. А вот уважение никогда.
Лучше сохранить достоинство, потеряв роль, чем сохранить роль без достоинства.

Самый долгий путь к смерти у тех, кто здоров.
Жопа – самый важный человеческий орган. Чем только она не занята! На ней сидят, ею думают, чувствуют, через нее все делают, на нее ищут приключения…
Знакомый жалуется:
– Я в полном дерьме.
Раневская сочувственно:
– Вас туда послали или сами угодили?

Чиновники – зло вечное, всегда были и будут, как тараканы и клопы. Их никакой дезинфекцией не выведешь. Разве только не кормить?..
По поводу жарких споров режиссера и оператора фильма:
– У них мозговой штурм задними мыслями.

Местком

Профком

Партком
Чем меньше человечишко, тем выше у него запросы.
По радио звучит очередная восторженная речь с обещанием светлого будущего. Раневская вздыхает:
– Нашему народу уже столько всего наобещали!.. А ему все мало.
На очередное собрание, посвященное очередной годовщине какого-то события, приехала важная чиновница из Министерства культуры. Назначена на пост, видно, недавно, потому важности полна и еще постоянно напоминала, что она-де из народа:
– Не знаю, как у вас в Москве, а у нас в провинции…
Это должно было демонстрировать преимущества культуры провинции перед столичным упадком. Обычно бывало наоборот, человек, перебираясь в министерство в Москву, делал все, чтобы о его провинциальном прошлом забыли.
Возможно, из-за такого неординарного поведения чиновницу считали свежим глотком воздуха и символом демократии. Уловив это, она подчеркивала свою провинциальность на каждом шагу.
Выступление началось с привычного деления «у вас» и «у нас».
Раневская с места басом продолжила:
– …у нас в Москве сначала здороваются…

Обидно – что была счастлива, понимаешь, когда все прошло.
В санатории:
– А сытые по горло обедать тоже пойдут?

Люди, как конфеты, – часто обертка куда привлекательней начинки.
Не могла уснуть – два комара всю ночь колыбельную пели.
У платного доктора начинать жаловаться нужно не на зубную боль, а на безденежье, чтобы лишнего не прописал.
Весьма упитанный чиновник с трудом поднялся на трибуну. Раневская не удержалась от комментария:
– Откормили, однако, слугу народа…
Степень популярности можно определить по сплетням.
Чтобы спокойно спать, нужно ничего не иметь. Совести в том числе.

Как можно сойти с ума, не имея его?
Человек не может быть бедным, если у него богатое прошлое.