Снаружи было светлее, чем казалось. Стоял довольно теплый, но хмурый и укутанный туманом день, когда водяная пыль, словно изморозь, ложится на тяжелую ткань плащей и лошадиные гривы.

Приблизительно в миле к северу от города засоленные торфяные пустоши сменялись лесом, вначале редким, с одиноко стоящими то тут, то там деревьями, в ветвях которых запутались клочья тумана. Туман также льнул к земле белыми озерцами, которые взвихрились и опадали вновь, когда их рассекал изредка пробегавший олень.

На север вела старая мощеная дорога. Люди, построившие дорогу, вырубили деревья и кустарник на сотню шагов по обе ее стороны, но время и запустение сделали свое дело, и просека заросла толокнянкой, и вереском, и молодыми деревцами, так что теперь лес надвигался на путника со всех сторон и на дороге было темно.

Вблизи города мы повстречали нескольких крестьян, ведших домой в поводу груженных вязанками хвороста ослов, а однажды нас обогнал один из гонцов Амброзия; посмотрев на нас, он махнул рукой в знак приветствия. Однако в лесу мы никого не видели. Кругом было тихо: дневные птицы умолкли, а совы еще не вылетели на охоту.

Когда мы въехали под высокие деревья, дождь прекратился и туман стал рассеиваться. Вскоре мы выехали к развилке, где старый тракт под прямым углом пересекала лесная дорога, разумеется, немощеная. По этой дороге возили корабельное дерево из лесу; ездили по ней и телеги угольщиков. Несмотря на глубокие колеи и колдобины, дорога была прямой и не заросшей: если держаться обочины, то коня можно было гнать галопом.

— Кадал, давай свернем здесь.

— Ты же помнишь, он сказал, чтобы мы держались дороги.

— Да, я помню, но не понимаю почему. В этом лесу совершенно безопасно.

Это было правдой. В этом тоже была заслуга Амброзия; местные жители не боялись больше путешествовать по дорогам Малой Британии и искали себе попутчиков или провожатых, только отправляясь в дальние города. Отряды графа Британского разъезжали по всей стране и только и ждали случая показать себя в деле. Более того, самым опасным было то (как однажды признался Амброзий), что войска его застоятся и слишком рьяно примутся искать себе противника. Между тем разбойники и просто шалый сброд держались от его земель подальше, и добропорядочный люд жил себе в покое и мире. Даже женщины отваживались теперь путешествовать без большого эскорта.

— Кроме того, — продолжил я, — какое имеет значение, что он говорил? Он мне не господин. Ему поручили учить меня, только и всего. Мы наверняка не заблудимся, если только не съедем с дороги. А если не поехать рысью сейчас, то когда мы снова выедем на поля, будет уже слишком темно, чтобы пускать лошадей в галоп. Ты все время жалуешься, что я плохой наездник. Как я могу научиться верховой езде, если мы всегда едем трусцой по главному тракту? Пожалуйста, Кадал.

— Пойми, я ведь тоже тебе не господин. Ладно, поехали, но недалеко. И будь повнимательней со своим пони: под деревьями станет темнее. Будет лучше, если я поеду первым.

Я положил руку на его повод.

— Нет, я хочу ехать впереди, а ты держись слегка позади, ладно? Дело в том, что мне так не хватает… уединенности, к которой я привык. Это одна из причин, по которой я избрал эту дорогу. — И осторожно добавил: — Не думай, что я не рад твоему обществу, но иногда мне нужно побыть наедине с собой, чтобы… подумать о некоторых вещах. Ты дашь мне хотя бы пятьдесят шагов форы?

Он тут же натянул поводья.

— Я сказал уже, что я тебе не хозяин. — Кадал прочистил горло. — Езжай вперед. Только будь осторожен.

Свернув Астера на проселок, я пустил его рысью. Мой пони уже три дня не выезжал из конюшни и, несмотря на то что мы проехали довольно большое расстояние, бежал охотно. Прижав уши, он стал набирать скорость на поросшей травой обочине. К счастью, туман почти сошел, но местами еще клубился над дорогой, достигая стремян, и лошади, казалось, погружались в него, как в воду.

Кадал отстал довольно далеко. Глухие удары копыт его кобылы эхом вторили топоту моей лошадки. Дождик перестал моросить; воздух был чистым, холодным, настоянным на запахе смолистых сосен. Над головой пролетел вальдшнеп, тихо, почти шепотом позвав кого-то; пушистая еловая ветка стряхнула горсть мелких капель, упавших мне на губы и за ворот туники. Я встряхнул головой и засмеялся; пони еще прибавил ходу, разбрызгивая лужицы тумана. Просека сузилась, и ветви принялись хлестать нас всерьез; я прижался к шее пони. Стало темнее; вверху, между ветвями, вечерние тени сгустились в сумерки, и лес несся мимо словно безмолвное, если не считать плавного галопа Астера и легкого ровного бега кобылы, темное облако, пропитанное запахами.

Кадал крикнул, чтобы я остановился. Я сразу не ответил, и удары копыт его лошади участились и стали ближе. Астер застриг ушами, но затем снова прижал их и стрелой полетел вперед. Я остановил его. Это оказалось легко, поскольку дорога стала труднее и пони стал покрываться пеной. Астер замедлил бег, а затем остановился и спокойно ждал, пока подъедет Кадал. Его кобыла стала неподалеку. Теперь в лесу было слышно только тяжелое дыхание наших лошадей.

— Ну, — помолчав, спросил Кадал, — ты получил желаемое?

— Да, только ты слишком рано окликнул меня.

— Нам нужно поворачивать, если мы хотим успеть к ужину. Хороший у тебя пони. Ты хочешь ехать впереди на обратном пути?

— Если можно.

— Повторяю: не спрашивай разрешения, поступай, как считаешь нужным. Я знаю, тебе нелегко знать, что ты не можешь выезжать один, но ты пока еще слишком юн, и мое дело присмотреть, чтобы ты не попал в беду, только и всего.

— В какую беду я могу попасть? Дома я привык везде ездить один…

— То было дома. Ты еще не знаешь эти места как следует. Ты можешь заблудиться или упасть с лошади и остаться лежать в лесу со сломанной ногой…

— Не слишком убедительно, правда? Тебе приказали следить за мной, признайся.

— Присматривать за тобой.

— Это почти то же самое. Я слышал, как тебя называют: «Сторожевой пес».

Кадал хмыкнул:

— Не надо меня щадить. «Черный пес Мерлина» — вот как меня называют. Да я и не против. Я делаю, как он мне приказывает, и не задаю лишних вопросов, но мне жаль, если это тебя раздражает.

— Вовсе нет. Я совсем не это имел в виду… Все в порядке, только… Кадал…

— Что?

— Так я все-таки заложник?

— Этого я не могу сказать, — ответил Кадал с одеревеневшим лицом. — Поехали. Ты разминешься со мной?

Наши лошади стояли в месте, где дорога сужалась. В глубокой луже посреди дороги, слабо поблескивая, отражалось ночное небо. Кадал заставил свою кобылу отступить в обрамлявшие просеку заросли молодых деревьев, а я принудил Астера, который не замочил бы ног, если его не пришпорить, пройти мимо кобылы. Когда круп гнедой лошади вжался в переплетение дубовых и каштановых ветвей, позади нее вдруг послышался треск ломаемого подлеска, и какой-то зверь, проскочив под брюхом кобылы, метнулся через просеку прямо перед мордой моего пони.

Внезапное движение испугало обеих лошадей. Захрапев от ужаса, гнедая кобыла дернулась вперед, натянув удила. В тот же момент Астер отпрянул в сторону, едва не выбросив меня из седла. Тут кобыла ударила пони в плечо; тот круто развернулся и, став на дыбы, сбросил меня наземь.

Я тяжело плюхнулся в грязь у обочины всего в нескольких дюймах от лужи, возле расщепленного пня старой сосны, о который я мог бы сильно пораниться, попади я прямо на него. Я отделался царапинами, парой синяков и вывихнутой лодыжкой; когда я перевернулся и попробовал ступить на нее, меня пронзила такая острая боль, что черный лес поплыл у меня перед глазами.

Кобыла еще не успела остановиться, а Кадал уже соскочил с седла, набросил поводья на сук и склонился надо мной.

— Мерлин… господин Мерлин… ты ушибся?

Заставив себя разжать крепко стиснутые от боли зубы, я начал осторожно обеими руками распрямлять ногу.

— Нет, только лодыжку слегка повредил.

— Позволь мне взглянуть… Нет, не двигайся. Клянусь псом, Амброзий с меня за это шкуру спустит.

— Что это было?

— По-моему, дикий кабан. Для оленя слишком маленький, а для лисы — крупный.

— Судя по запаху, это был кабан. Где мой пони?

— Надо думать, на полпути домой. Конечно, тебе пришлось бросить поводья, правда?

— Извини. Там перелом?

Руки Кадала тщательно ощупывали мою лодыжку.

— Не думаю… Нет, наверняка нет. Больше ты ничего не повредил? Вот, давай, попытайся встать на ноги. Кобыла довезет нас обоих, и если удастся, то я хочу приехать раньше, чем твой пони прибежит с пустым седлом. Меня уж точно скормят миногам, если Амброзий его увидит.

— Ты же не виноват. Неужели он так несправедлив?

— Он посчитает, что это случилось по моей вине, и будет недалек от истины. Давай попробуем.

— Нет, погоди минутку. Не беспокойся об Амброзии, мой пони не ускакал домой. Он остановился неподалеку на просеке. Тебе лучше поехать и привести его.

Кадал опустился на колени рядом со мной, я видел его смутную тень на фоне неба. Он повернул голову, вглядываясь во тьму. Рядом с нами тихо стояла кобыла; ее волнение выдавали лишь стригущие уши и сверкающий белым глаз. Тишину вспорол крик совы, и где-то далеко ему эхом отозвался другой.

— Уже в двадцати шагах ничего не разглядеть, — сказал Кадал, — темно, хоть глаз выколи. Ты слышал, как он остановился?

— Да. — Это было ложью, но ни время, ни место не подходили для разговоров. — Иди и приведи его, быстрее. Пешком. Он убежал недалеко.

С мгновение Кадал внимательно смотрел на меня, после чего поднялся на ноги и пошел, держась обочины, чтобы не угодить в грязь. Ясно, словно при свете дня, я видел его озадаченную физиономию. И выражение его лица внезапно напомнило мне о Сердике, каким тот был у королевской цитадели. Я привалился спиной к пню. Мои ссадины ныли, а боль пронизывала лодыжку, но, несмотря на это, меня, как после глотка теплого вина, окатило тем волнующим чувством свободы, которое приходит с силой. Теперь я знал, что должен был пойти этим путем. Это был один из тех часов, когда ни тьма, ни расстояние, ни время не будут иметь значения. Над моей головой беззвучно проплыла над просекой сова. Кобыла навострила уши, но глядела на птицу без страха.

В вышине попискивали летучие мыши. Мне вспомнились хрустальный грот и взгляд Галапаса, когда я рассказал ему о своем видении. Он не был ни озадачен, ни удивлен. Мне вдруг стало интересно: а как бы выглядел в такой ситуации Белазий? И я понял, что и он не удивился бы.

Копыта мягко шлепали по размякшей земле. Сперва я увидел серую призрачную тень Астера, а затем возле его головы замаячила фигура Кадала.

— Все в порядке, я его нашел. Он остановился в паре саженей, и не без причины. Твой пони охромел. Наверное, потянул что-нибудь.

— По крайней мере он не придет домой раньше нас.

— Поверь мне, когда бы мы теперь ни вернулись домой, неприятностей нам не избежать. Ну, давай, я подсажу тебя на Руфу.

С помощью Кадала я осторожно встал на ноги. Когда я попытался перенести вес на левую ногу, то почувствовал довольно сильную боль, но меня успокаивало, что там всего лишь вывих и скоро мне станет легче. Подсадив меня в седло, Кадал отцепил поводья от кустов и дал мне их в руки. Цокнув языком Астеру, он медленно повел его впереди.

— Что ты делаешь? — спросил я. — Разве мы не можем ехать на ней вдвоем?

— Не в этом дело. Ты же видишь, как он хромает. Его нужно вести. Если его вести впереди, то он будет задавать темп. А кобыла приспособится к нему. Тебе там удобно?

— Великолепно, спасибо.

Серый пони в самом деле сильно хромал. Опустив голову, он медленно шел рядом с Кадалом, размытой тенью маяча передо мной в сумерках. Кобыла тихо ступала следом. Я прикинул, что таким шагом мы будем добираться домой часа два, даже если забыть о том, что ждало нас впереди.

Я вновь погрузился в свои одинокие размышления. Тишину нарушали только мягкое шлепанье лошадиных копыт, поскрипывание кожаной упряжи да редкие звуки ночного леса, окружавшего нас. Кадала не было видно — лишь тень рядом с двигающимся туманным призраком моего пони. Седло большой кобылы, идущей мерным и ровным шагом, было высоким, и я оказался наедине с темнотой и деревьями.

Мы проехали, должно быть, с полмили, когда сквозь ветви огромного дуба справа от меня я увидел ровный свет белой звезды.

— Кадал, нет ли более короткой дороги обратно? Помнится, была здесь тропа, ведущая на юг, она начиналась сразу за большим дубом. Туман почти рассеялся, даже звезды видны. Посмотри, вон там Большая Медведица.

— Нам лучше не съезжать с дороги, — донесся голос из темноты. Но через пару шагов Кадал остановил пони у тропы, ответвлявшейся к югу, и подождал, пока подойдет кобыла.

— С виду она достаточно хорошая, правда? Прямая и намного суше просеки, по которой мы едем. Нам нужно лишь держать Большую Медведицу за спиной, и через милю-две мы выйдем к морю. Разве ты не знаешь дорогу через лес?

— Конечно, знаю. Твоя правда, так будет короче, если мы сможем рассмотреть тропу. Но… — Я услышал, как он проверил, легко ли вынимается из ножен короткий меч. — Едва ли нас ожидают неприятности, но лучше быть готовым ко всему, так что, пожалуйста, говори тише и держи нож наготове. И позволь мне сказать еще одну вещь, юный Мерлин: если что-нибудь произойдет, ты поскачешь домой и оставишь меня самого выпутываться из беды. Понятно?

— Опять распоряжения Амброзия?

— Можешь так считать.

— Ладно, если тебе от этого станет легче, обещаю, что не задумываясь брошу тебя и во весь опор поскачу домой. Но ничего не случится.

— Можно подумать, тебе все известно, — вздохнул он.

— Конечно, — рассмеялся я.

На мгновение звезды высветили белки его глаз и быстрый взмах руки. После чего он молча развернулся и повел Астера по тропе на юг.