На следующее утро я проснулся поздно. Раздвинутые занавеси впускали свет серого ветреного дня. Постель Амброзия была пуста. За окном я увидел с четырех сторон обнесенный колоннадой внутренний дворик, с садом посередине, в центре которого бил фонтан — как мне показалось, совершенно беззвучно, но затем я рассмотрел, что струи воды обратились в лед.

Под своими босыми ногами я ощущал теплые плитки пола. Потянувшись за белой туникой, которую я сложил на табурете возле кровати, я обнаружил, что кто-то заменил ее новой — зеленой, цвета тисовых листьев, и подходящей мне по размеру. Кроме туники, я нашел еще отличный кожаный пояс, пару новых сандалий взамен старых и даже плащ светло-зеленого, как березовые листья, цвета с медной застежкой. На застежке был рисунок: красный эмалевый дракон, точно такой же, как на перстне-печатке, который я видел ночью на руке Амброзия.

По-моему, тогда я впервые в жизни почувствовал, что выгляжу как принц, и мне показалось странным, что это произошло в то время, когда я считал, что оказался в самом ничтожном положении. Здесь, в Малой Британии, я был никем, не был даже незаконнорожденным принцем, чтобы прикрыться именем королевского бастарда, не имел родственников и совершенно ничего из имущества. Я не говорил ни с кем, кроме Амброзия, а по отношению к нему я был слугой, нахлебником, орудием, какое предстояло использовать; да и жизнь мне оставили только из милости.

Кадал принес мне на завтрак черного хлеба, соты с медом и горсть сушеных фиг. Я поинтересовался, где Амброзий.

— Обучает солдат. Или, вернее будет сказать, наблюдает за учениями. Он бывает там каждый день.

— Как ты думаешь, чего он ждет от меня?

— Он лишь сказал, что ты можешь оставаться здесь, пока не отдохнешь, и чтобы располагался, как дома. Мне нужно послать кого-нибудь на корабль, поэтому если ты скажешь мне, что из твоих пожитков пропало, я скажу, чтобы это принесли.

— Там осталось совсем немного вещей, у меня было мало времени на сборы. Две туники и пара сандалий, завернутых в синий плащ, да еще несколько мелочей — брошь, заколка, подаренная мне матерью, и прочее в таком же роде. — Я дотронулся до складок дорогой туники, в которую был облачен. — Вещи намного хуже этой. Кадал, надеюсь, я смогу служить ему. Он не сказал, что ему от меня нужно?

— Ни слова. Ты же не думаешь, что он поверяет мне свои тайные помыслы, правда? А теперь делай, что он тебе велел, чувствуй себя как дома, держи рот на замке и смотри не попади в беду. Наверное, ты не часто будешь его видеть.

— Я тоже так думаю. Где я буду жить? — спросил я.

— Здесь.

— В этой комнате?

— Маловероятно. Я имел в виду в доме.

Я отодвинул тарелку.

— Кадал, а у милорда Утера есть собственный дом?

Кадал подмигнул мне. У этого коренастого крепкого мужчины с квадратным обветренным лицом и гривой черных волос были маленькие черные глазки, похожие на оливки. Блеск этих глаз свидетельствовал о том, что он точно знал, о чем я подумал, более того, всем в доме было до мельчайших подробностей известно о произошедшем между мной и принцем прошлой ночью.

— Нет, у него нет своего дома. Он тоже живет здесь. Можно сказать, бок о бок.

— Ох…

— Не беспокойся; ты и с ним не часто будешь видеться. Через неделю-другую он отправляется на север. При такой погоде он быстро остынет… В любом случае он, вероятно, уже забыл о тебе.

Кадал ухмыльнулся и вышел из комнаты.

Он был прав. На протяжении последующих двух недель я лишь изредка видел Утера, а потом он отправился с полками на север в экспедицию, задуманную отчасти как военные учения, отчасти как вылазка на поиски провианта. Кадал правильно угадал, что отъезд Утера принесет мне облегчение. Я совсем не сожалел, что оказался вне его досягаемости. Я понимал, что ему не нравилось мое пребывание в доме его брата, но еще больше его раздражало неизменно доброе отношение Амброзия ко мне.

Я полагал, что редко буду видеть моего покровителя после той первой ночи, когда я рассказал ему все, что знал, но Амброзий присылал за мной почти каждый вечер, когда бывал свободен: иногда для того, чтобы расспросить меня и послушать мои рассказы о доме, иногда, испытывая усталость, он приглашал меня поиграть для него или несколько раз предлагал партию в шахматы. К моему удивлению, оказалось, что играем мы на равных; я не думаю, что он мне поддавался. Амброзий говорил, что давно не играл. Обычным развлечением в его лагере были кости, но он не рискнул бы помериться в них удачей с юным прорицателем. Шахматы же скорее были сродни математике, нежели волшебству, и, следовательно, не так восприимчивы к тайным искусствам.

Амброзий сдержал свое слово и объяснил мне то, что я увидел в ту ночь у стоячего камня. Думаю, если бы он велел, я бы забыл об увиденном, как о случайном сне. Со временем видение поблекло в моей памяти, и я уже готов был счесть его сном, навеянным холодом, голодом и смутными воспоминаниями о полустертых рисунках на крышке римского сундука в моей комнате в Маридунуме: упавший на колени бык и человек с ножом в руке под звездным куполом неба. Но когда Амброзий заговорил об этом, я понял, что видел больше, чем было изображено на картинке.

Я видел бога солдат, Слово, Свет, Божественного Пастыря, посредника между единым Богом и человеком. Я видел Митру, пришедшего из Азии тысячу лет назад. По словам Амброзия, он был рожден в пещере посреди зимы, в час, когда пастухи стерегут свои стада и в небе ярко сияют звезды; он был рожден из земли и света и выпрыгнул из скалы с факелом в левой руке и ножом в правой. Митра убил быка, чтобы пролитая кровь дала жизнь и плодородие земле, а затем, когда он в последний раз отведал хлеба с вином, его призвали на небо. Он был богом силы и кротости, мужества и сдержанности. «Солдатский бог, — повторил Амброзий. — Вот почему мы восстановили здесь его культ, чтобы по примеру римских армий объединить вождей и мелких царьков всех языков и верований, кто стал в наши ряды. О мистериях Митры я рассказать тебе не могу, поскольку это воспрещено, но знай, что когда я и мои командиры встретились в ту ночь для церемонии мистерий, твой рассказ о хлебе, вине и убийстве быка означал для нас, что ты видел намного больше того, о чем нам позволено даже говорить вслух. Возможно, однажды ты все узнаешь. Но до тех пор будь осторожен, и если тебя станут расспрашивать о твоем видении, помни, что это был лишь сон. Понимаешь?»

Я кивнул, но меня внезапно захватило кое-что из сказанного им. Я вспомнил о матери и ее христианских священниках, о Галапасе и колодце Мирддина, о том, что можно увидеть в воде и услышать в ветре.

— Ты хочешь, чтобы я присоединился к культу Митры?

— Мужчина берет силу там, где она достается, — повторил он. — Ты сказал, что не знаешь, рука какого бога ведет тебя; возможно, ты ступил на тропу Митры, который привел тебя ко мне. Посмотрим. Как бы то ни было, он останется богом армии, и нам понадобится его покровительство… А теперь принеси арфу и, будь добр, спой для меня.

Так складывались наши отношения. Он обходился со мной как с настоящим принцем; со мной не обходились так даже в доме моего деда, где я по крайней мере имел на это некоторое право.

Кадала определили моим личным слугой. Я поначалу думал, что ему это будет в обиду, ведь после того как он прислуживал самому Амброзию, его приставили к какому-то мальчишке, но он, по-видимому, не возражал, и у меня создалось впечатление, что Кадал был даже польщен. Вскоре мы были уже накоротке; поскольку в доме не было других ребят моего возраста, Кадал повсюду сопровождал меня. Мне также дали коня. Сначала мне предложили лошадь из собственной конюшни Амброзия, но, проездив на нем лишь день, я со стыдом должен был попросить коня, более подходившего мне по росту, после чего мне дали невысокого серого жеребца, ростом не больше пони, которого — в приступе тоски по дому — я назвал Астером.

Так шли первые дни. В сопровождении Кадала я ежедневно выезжал осматривать окрестности; земля по-прежнему была скована морозом, но вскоре мороз сменился дождем — и поля превратились в сплошную разбитую хлябь, а дороги развезло. Днем и ночью над равнинами гулял холодный ветер, взбивая белую пену на серо-стальных волнах Малого моря и покрывая темной влагой северные бока стоячих камней. Однажды я захотел найти камень, клейменный топором, но не смог этого сделать. Зато я нашел другой камень, на котором в определенном освещении можно было различить высеченный кинжал, а еще с одного массивного камня, стоявшего несколько поодаль, из-под лишайника и птичьего помета смотрел распахнутый глаз. При свете дня от камней не веяло таким холодом, но все равно в них оставалось что-то, едва ощутимое, отчего мой пони артачился и не желал идти в ту сторону.

Естественно, я осмотрел город. В центре возвышался замок короля Будека — каменистый холм, увенчанный высокой стеной. К закрытым и охраняемым воротам вела пологая, сложенная из камня дорога. Я часто видел, как Амброзий или его военачальники поднимались к воротам, но сам никогда не заходил дальше поста у начала подъема. Однако я все же несколько раз видел короля Будека, когда он выезжал из замка со своей свитой. Его волосы и длинная борода почти совсем поседели, но на своем крупном гнедом жеребце король сидел как влитой, словно был лет на тридцать моложе своего возраста; я слышал множество историй о том, как искусно он управляется с мечом и копьем, и о том, как он поклялся отомстить Вортигерну за убийство своего кузена Константина, даже если на это уйдет вся его жизнь.

По правде, к этому и шло, поскольку для такой маленькой страны собрать армию, способную разбить Вортигерна и саксов, а потом еще и удержать Большую Британию, казалось почти невыполнимым делом. Но скоро, шумели в лагере слухи, уже скоро…

Каждый день в любую погоду на ровном поле за городскими стенами проходили учения. У Амброзия, как я узнал, теперь было не ополчение, а настоящая армия в четыре тысячи человек. Что до Будека, то содержание стольких ртов уже не раз окупилось сторицей, поскольку не далее чем в тридцати милях его страна граничила с владениями молодого короля, всегда готового поживиться грабежом; этого короля сдерживали лишь слухи о возрастающей силе Амброзия и грозной славе его солдат. Будек и Амброзий всеми силами внушали окрестным правителям мысль о том, что их армия — только оборонительная, и заботились о том, чтобы Вортигерн ничего наверняка не узнал: известия о подготовке вторжения достигали его ушей, как и прежде, в виде слухов, а шпионы Амброзия делали все, чтобы их считали пустыми слухами. На деле Вортигерн верил лишь в то, во что Будек старался заставить его поверить: будто Амброзий и Утер смирились с участью изгнанников, утвердились в Малой Британии в роли наследников Будека и теперь направили все усилия на охрану земель, которые однажды перейдут под их руку.

Это впечатление подкреплялось тем, что отряды Амброзиева войска отправлялись в экспедиции для пополнения запасов города. Не существовало никакого слишком простого или низменного труда, за какой не брались бы воины Амброзия. Работу, от которой с презрением отвернулись бы даже едва обученные войска моего деда, эти закаленные бойцы выполняли как должное. Они привозили и складывали дрова на городских подворьях. Они добывали и запасали торф, жгли уголь. Они строили кузни и работали кузнецами, производя не только орудия войны, но и орудия для пахоты и сбора урожая, инструменты для строительства зданий — лопаты, плужные лемехи, топоры, косы. Они умели объезжать лошадей, могли выпасать стада и забивать скот, они сооружали повозки; за два часа они разбивали и обносили рвом лагерь, выставляли по периметру часовых, а сняться с лагеря могли и вдвое быстрее. В этой армии был свой отряд военных механиков, чьи мастерские растянулись почти на половину квадратной мили; эти механики могли изготовить все что угодно — от амбарного замка до судна для перевозки войск. Они готовились к высадке вслепую на чужой берег, к тому, чтобы кормиться с этой незнакомой страны и быстро передвигаться по ней в любую погоду.

— Война кажется потехой под ясным небом, — сказал однажды в моем присутствии Амброзий своим командирам, — только потешным солдатам. Я буду сражаться ради победы, а победив, стану драться за то, чтобы удержать завоеванное. Британия — большая страна. В сравнении с ней этот уголок Галлии — всего лишь лужайка. А потому, друзья мои, воевать мы будем весной и летом, но не отступим с первыми октябрьскими заморозками на зимние квартиры, чтобы отдыхать и точить мечи к следующей весне. Мы продолжим драться — в снегопад, если того потребуют обстоятельства, в дождь и холод, на размякшей глине и на полях, схваченных морозом. И все это время в любую погоду мы должны есть, пятнадцать тысяч человек должны есть — вот так.

Вскоре после этого, спустя месяц после моего прибытия в Малую Британию, закончились дни моей свободы. Амброзий нашел мне учителя.

Белазий сильно отличался от Галапаса и от незлого пьяницы Деметрия, состоявшего на должности моего наставника в Маридунуме. Это был человек в расцвете сил, который принадлежал к «деловым людям» Амброзия. Математик и астроном по образованию, он, по-видимому, вел учет в делах моего покровителя. Белазий был наполовину галльским римлянином, наполовину сицилийцем: высокий мужчина с оливковой кожей, черными печальными глазами под густыми ресницами и жестоким ртом. Он обладал ядовитым умом, острым языком и непредсказуемым дурным характером, но никогда не мучил меня капризами. Вскоре я узнал, что могу избежать его сарказма и тяжелой руки, быстро и хорошо делая свою работу, а поскольку учеба давалась мне легко и я учился с удовольствием, мы быстро нашли общий язык и неплохо ладили.

Как-то в конце марта мы сидели в моей комнате в доме Амброзия над уроками. Белазий держал дом в городе, но не любил говорить о своем жилище, из чего я сделал вывод, что он живет с какой-нибудь маркитанткой и стыдится, что я ее увижу. Большую часть времени он проводил в штабе, но в помещениях возле казны всегда толпилось множество писарей и казначеев, поэтому наши ежедневные занятия проходили в моей комнате. Комнатку мне отвели небольшую, но, на мой взгляд, хорошо обставленную: пол, выложенный красной плиткой, что обжигали тут же в городе, резная мебель, бронзовое зеркало, жаровня и светильник римской работы.

В тот день светильник горел и в светлые часы, поскольку небо было затянуто свинцовыми тучами, сквозь которые не прорывался ни один луч солнца. Белазий был мной доволен. Мы занимались математикой, и мне выпал один из дней, когда все удается: я без труда решал задачи, которые составлял для меня Белазий, словно поле знаний было открытой лужайкой, через которую вела видная всем прямая тропа.

Учитель стер ладонью все мои рисунки на воске, отложил дощечку и встал.

— Сегодня ты хорошо потрудился, что, впрочем, и к лучшему, потому что мне надо уйти раньше.

Он протянул руку и позвонил в колокольчик. Полог откинулся так быстро, что я понял, что его слуга, должно быть, ждал за дверью. Мальчик принес плащ и, расправив одежду, подал своему господину. Слуга даже взглядом не спросил у меня разрешения; он не сводил с Белазия глаз, в которых читался страх. Мальчик был приблизительно одних со мной лет или немного младше, кудрявые каштановые волосы были коротко острижены и напоминали маленькую шапочку, плотно сидящую на его голове, а серые глаза казались слишком большими для худенького лица.

Белазий не удостоил слугу ни словом, ни взглядом. Повернувшись к нему спиной, он принял плащ, и мальчик привстал на цыпочки, чтобы заколоть застежку. Поверх его головы Белазий обратился ко мне:

— Я расскажу графу о твоих успехах. Он будет доволен.

Выражение его лица как никогда напоминало улыбку. Ободренный этим, я повернулся на своем табурете.

— Белазий…

Он остановился на полпути к двери.

— Ну?

— Ты наверняка должен знать… Прошу, скажи мне, какие у него намерения на мой счет?

— Я знаю лишь то, что ты должен заниматься математикой и астрономией и не забывать языки.

Он говорил ровным монотонным голосом, но в его глазах промелькнуло изумление, и я продолжил:

— Кем я должен стать?

— А кем ты хочешь стать?

Я не ответил. Белазий кивнул, словно мое молчание и было ответом на этот вопрос.

— Если бы он хотел, чтобы ты поднял меч под его знамя, ты был бы сейчас на учениях.

— Но… я живу здесь вот так, ты учишь меня, Кадал прислуживает мне… Я этого не понимаю. Я должен каким-то образом служить ему, а не просто учиться… и жить вот так, как принц. Я понимаю, что остался жив только благодаря его милости.

С мгновение он молча разглядывал меня из-под тяжелых, словно сонных, век.

— А вот это следует запомнить. Кажется, ты однажды сказал ему, что важно не то, кто ты есть, а то, что ты собой представляешь… Поверь мне, он использует тебя так же, как использует остальных. Так что перестань ломать себе голову и оставь все как есть. А теперь мне пора идти.

Мальчик открыл дверь для своего хозяина как раз в тот момент, когда Кадал занес руку, чтобы постучать.

— Прошу прощения, господин. Я пришел узнать, когда ты сегодня закончишь занятия. Кони готовы, господин Мерлин.

— Мы уже закончили, — ответил Белазий. Он задержался на пороге и повернулся ко мне. — Куда ты предполагаешь отправиться?

— Думаю, на север, по дороге через лес. Насыпь нигде не подмокла, и дорога будет сухой.

Он заколебался, а затем обратился скорее к Кадалу, нежели ко мне:

— Тогда не съезжайте с дороги и возвращайтесь назад до наступления темноты.

Кивнув, Белазий вышел в сопровождении своего маленького слуги.

— До наступления темноты? — задумчиво повторил Кадал. — И так весь день темно, да вдобавок дождь пошел. Послушай, Мерлин, — наедине мы держались без особых церемоний, — почему бы нам просто не побродить по мастерским? Тебе это всегда нравилось, а Треморин, должно быть, уже наладил этот свой механический таран. Что ты скажешь, если мы останемся в городе?

Я покачал головой:

— Сожалею, Кадал, но, несмотря на дождь, придется поехать верхом. Мне не сидится на месте, мне нужно обязательно выехать за стены.

— Ладно, тогда достаточно пройти на рысях пару миль до гавани. Пошли, вот твой плащ. В лесу будет темно, хоть глаз выколи. Имей хоть каплю рассудительности.

— В лес, — упрямо сказал я, отворачивая голову, когда он начал скалывать мне плащ застежкой. — И не спорь со мной, Кадал. Если хочешь знать, Белазий ведет себя совершенно правильно. Его слуга не спорит, он даже говорить боится. И мне следует обращаться с тобой подобным образом… В самом деле, начну немедленно… Чему ты ухмыляешься?

— Ничему. Хорошо, я знаю, когда нужно уступить. Едем в лес. Если мы там заблудимся и погибнем, то по крайней мере меня утешает, что я умру вместе с тобой и мне не придется отвечать перед Амброзием.

— Не думаю, чтобы он так сильно из-за меня переживал.

— Конечно же, нет, — откликнулся Кадал, придерживая предо мной дверь. — Это лишь фигура речи. Сомневаюсь, что он вообще что-нибудь заметит.