О том, что мы причалили к берегу, я узнал из слов, которые произносили у меня над головой резкие голоса, вырвавшие меня из недр тяжелого сна.

— Что ж, ладно, верь ему, если хочешь, дело твое. Но неужели ты в самом деле думаешь, что принц, пусть даже бастард, станет расхаживать в таком тряпье? Все грязное, на поясе нет даже позолоченной пряжки, а посмотри на его сандалии! Согласен, у него хороший плащ, но он же порван. Скорее я поверю в первую его байку. Мы и впрямь поймали раба, убегавшего с хозяйскими вещами.

Я узнал голос Анно, говорившего на бретонском наречии. К счастью, я лежал к ним спиной, зарывшись в ворох одеял. Мне не составило труда притвориться спящим: я лежал неподвижно и старался дышать ровно.

— Нет, это бастард, можешь быть уверен; я видел его в городе. Я узнал бы его раньше, если б увидел при свете дня, — отозвался басом Маррик. — Как бы то ни было, не имеет значения, кем он был: рабом или королевским бастардом — главное, что он, как свои пять пальцев, знает положение дел во дворце, и Амброзий захочет это услышать. И еще он смышленый парнишка. Сомнений нет, он тот, за кого выдает себя. На кухне так держаться и так говорить не научат.

— Да, но… — От перемены в голосе Анно у меня мороз пробежал по коже. Я боялся пошевелиться.

— Что еще?

— Если мы заставим его рассказать обо всем сначала нам… — перешел на шепот проныра. — Сам посуди. Помнишь, сколько он нам наболтал о том, что собирается предпринять король Камлах, и об остальном… Если мы вытрясем из него эти сведения и поспешим сами их передать, нас ждет тугой кошелек, ведь так?

— А что будет потом, когда он сойдет на берег и расскажет кому-нибудь, откуда он приехал? — проворчал Маррик. — Амброзий узнает обо всем. От него ничего не утаишь.

— Да ты что, простачка из себя строишь? — язвительно попросил Анно.

Сжавшись в комок, я молил моего бога, чтоб он не дал мне выдать себя. Кожа между моими лопатками похолодела и натянулась, как будто к ней уже приставили лезвие ножа.

— Не такой уж я и простак. Я тебя понял. Но не понимаю, каким образом…

— Никто в Маридунуме не знает, куда он подевался, — быстро и горячо зашептал Анно. — Что до людей, которые видели, как он поднимался на борт, о них не тревожься: они решат, что мы забрали его с собой. Да, именно так мы и поступим; возьмем его с собой, а между берегом и городом есть уйма укромных местечек… — Я услышал, как он сглотнул. — Я еще раньше говорил тебе: нет смысла тратить деньги на его перевозку…

— Если мы собирались избавиться от него, — глухо сказал Маррик, — то нам вообще не следовало платить за его проезд. Пошевели мозгами, теперь мы в любом случае получим назад наши денежки, а может, и сверх того.

— С чего ты взял?

— Если мальчишке есть что рассказать, Амброзий оплатит его проезд, можешь быть уверен. А если к тому же окажется, что он бастард — а я в этом не сомневаюсь, — можно надеяться еще и на подарок. Сыновья — или внуки — королей бывают ох как полезны; кому об этом знать, как не Амброзию?

— Амброзий должен понимать, что как заложнику мальчишке грош цена, — хмуро буркнул Анно.

— Кто знает? Но ежели он Амброзию не нужен, что ж, мы все равно не прогадаем: продадим мальчишку, а выручку поделим. Послушай меня, оставим пока все как есть. Живой он чего-нибудь стоит; мертвому ему ломаный грош цена, к тому же мы потратились на перевозку.

Анно грубо пнул меня в бок.

— Сейчас он, похоже, совсем ни на что не годен. Ты видел, чтобы кто-нибудь так блевал? У него желудок как у девчонки. Как по-твоему, он способен идти сам?

— Сейчас узнаем, — отозвался Маррик и встряхнул меня за плечо. — Эй, парень, вставай.

Я застонал и медленно повернулся, представив их взорам, как я надеялся, измученное бледное лицо.

— В чем дело? Мы уже прибыли? — спросил я по-валлийски.

— Да, мы на месте. Давай поднимайся, мы сходим на берег.

Я снова застонал, еще жалостнее, чем прежде, и схватился за живот:

— О Господи, только не это, оставьте меня в покое.

— Принести ведро воды? — предложил Анно.

Маррик выпрямился.

— Времени нет. — Он снова перешел на бретонский. — Похоже, нам придется его нести. Нет, мы оставим парня; нам надо спешить к графу. На сегодняшнюю ночь назначено собрание или ты забыл? Он наверняка уже знает, что прибыл корабль, и захочет повидаться с нами до того, как ему придется уехать. Лучше поскорее доложить ему обо всем, иначе жди беды. Оставим пока мальчишку здесь. Можно его запереть, а матросу на вахте сказать, чтоб приглядывал за трюмом. Мы вернемся еще до полуночи.

— Ты хотел сказать, что ты вернешься, — едко бросил Анно. — У меня есть неотложные дела.

— Амброзий тоже ждать не станет, поэтому, если хочешь заработать на мальце, тебе лучше вернуться. Они уже разгрузили половину корабля. Кто на вахте?

Анно что-то ответил, но его слова заглушил скрип тяжелой двери и грохот засова, которым они заложили за собой дверь. Я прислушивался к тому, как удалялись их голоса, потом эти голоса потерялись в шуме разгрузочных работ, сотрясавших корабль: в скрипе лебедок, криках людей у меня над головой и других, отвечавших им с берега, визге и шипенье канатов на шкивах, глухих ударах тюков, перебрасываемых с корабля на причал.

Я сбросил с себя одеяла и сел. Муторная качка исчезла, и я чувствовал себя сносно, даже хорошо; мною овладело какое-то ощущение легкости и опустошенности, невесомое, почти нереальное ощущение, подобное силе, которой обладаешь во сне. Став на колени среди одеял, я огляделся.

На причале горели фонари; их свет проникал в трюм сквозь небольшое квадратное бортовое отверстие. В этом свете я увидел кувшин с широким горлом, стоявший на прежнем месте, и новый ржаной сухарь. Откупорив кувшин, я осторожно отпил воды. Она была затхлой и отдавала тряпкой, но была пригодна для питья и прогнала металлический привкус во рту. Сухарь был твердый как камень, но я размочил его водой и, отломив кусок, стал жевать. Поев, я приподнялся к выглянул наружу.

Для этого мне пришлось ухватиться за край отверстия и подтянуться на руках, а в качестве приступки воспользоваться распорками, что шли вдоль всего шпангоута. По очертаниям моего узилища я догадывался, что оно находилось в носовом трюме, и теперь убедился в своей правоте. Корабль стоял бортом к каменному причалу; на столбах там висело несколько фонарей, освещавших десятка два солдат, которые были заняты переноской тюков и груженых корзин с корабля. Позади причала виднелся ряд крепких на вид построек, предназначавшихся для хранения товаров, но в тот вечер прибывший груз, по-видимому, собирались отправить в другое место. Под фонарными столбами ожидали повозки с запряженными в них терпеливыми мулами. Люди при повозках были в кожаных армейских панцирях и все как один при оружии, а за разгрузкой наблюдал капитан.

Швартовы находились приблизительно в середине корабля, возле спущенного на причал сходня. Носовой конец был привязан к поручню у меня над головой, что позволило судну развернуться носом в море, так что между мною и берегом лежало футов пятнадцать воды. Огней на носу не было, и царила тут полная тишина; канат убегал в притягательную темноту, за которой прятались постройки и где мрак был еще гуще. Однако я решил подождать, пока закончат разгрузку и повозки, а с ними и солдаты уедут прочь. Позднее настанет более удобный момент для побега: на борту окажется только вахтенный, а с причала, наверное, даже уберут фонари.

Разумеется, я должен был бежать. Останься я в заточении, мне пришлось бы полагаться лишь на доброе расположение Маррика, а оно, в свою очередь, зависело от исхода переговоров с Амброзием. А если по какой-то причине Маррик не сможет вернуться и вместо него придет Анно…

Кроме того, я был голоден. После воды и противного размоченного сухаря в моем мучительно пустом животе забурлили соки. Даже мысль о том, чтобы провести еще два или три часа в ожидании, пока кто-нибудь явится за мной, не принимая во внимание и страх, с каким я ждал возвращения моих тюремщиков, казалась невыносимой. И при самом благоприятном исходе, если Амброзий пришлет за мной, я не мог быть уверенным в своей судьбе после того, как граф получит все интересующие его сведения. Несмотря на блеф, спасший мне жизнь при встрече с его лазутчиками, этих сведений было недостаточно, и Анно правильно полагал — а Амброзий должен знать об этом наверняка, — что меня не удастся использовать в качестве заложника. Мое полукоролевское происхождение могло произвести впечатление на Маррика и Анно, но то, что я был внуком союзника Вортигерна или племянником приверженца Вортимера, явно свидетельствовало против меня и не оставляло надежд на добрый прием у Амброзия. Королевский я бастард или нет — в лучшем случае моим уделом станет рабство, а если удача от меня отвернется — никем не воспетая смерть.

Но я не собирался дожидаться смерти. По крайней мере пока бортовое отверстие стояло распахнутым настежь, а дорогу на берег обеспечивал свисавший канат. Оба шпиона, решил я, так редко имели дело с узниками моего возраста, что даже не подумали об открытом люке. Ни один взрослый мужчина, даже такой тщедушный, как Анно, не способен удрать через него, но это было по силам худенькому мальчику. Однако даже если бы такая мысль и пришла им в голову, они знали, что я не умею плавать. Внимательно осмотрев из бортового отверстия швартовый канат, я решил, что смогу по нему проползти. Если крысы могут ходить по канату — а именно в тот момент по канату на берег сходила огромная жирная крыса, — то смогу и я.

Но мне пришлось ждать. Между тем было холодно, а я был совершенно раздет. Мягко спрыгнув на пол, я принялся искать свою одежду.

Свет, лившийся с берега, был тусклым, но его хватало. Я рассмотрел клетушку, в которой находился: скомканные одеяла на груде старых мешков, служивших мне постелью, покоробленный и потрескавшийся морской сундук возле перегородки, груда ржавых цепей, которую я не смог сдвинуть с места, кувшин с водой, а в дальнем углу — то есть на расстоянии двух шагов — вонючее ведро, все еще наполовину наполненное блевотиной. Больше в каморке ничего не было. Возможно, Маррик из добрых побуждений снял с меня промокшую одежду, но то ли он забыл вернуть ее, то ли одежду спрятали, чтобы воспрепятствовать моему побегу.

Пяти секунд хватило, чтобы убедиться, что в сундуке нет ничего, кроме нескольких дощечек для письма, бронзовой чашки и ремешков от сандалий. По крайней мере, подумал я, опуская крышку над этими скудными сокровищами, они оставили мне сандалии. Не то чтобы я не привык ходить босиком, но стояла зима, и кто знает, какая мне предстоит дорога… Пусть голому и босому, не важно, но мне нужно бежать. Одни только предосторожности, к каким прибег Маррик, исполнили меня решимости скрыться как можно скорее.

Я не представлял себе, что буду делать и куда подамся, но бог спас меня из рук Камлаха и помог благополучно преодолеть Узкое море, так что я верил в свою судьбу. Пока я собирался поближе присмотреться к Амброзию, чтобы составить о нем собственное мнение; и если я решу, что могу рассчитывать на покровительство или хотя бы на жалость, то я приду к нему и предложу свою историю и свои услуги. Мне и в голову не приходила нелепость самой мысли: просить принца принять на службу двенадцатилетнего мальчишку. Полагаю, для этого у меня хватило королевской самоуверенности. Если бы мне не удалось поступить на службу к Амброзию, то у меня оставалась призрачная надежда найти деревушку к северу от Керрека, откуда была родом Моравик, и обратиться за помощью к ее родственникам.

Мешки, на которых я лежал, были старыми и уже начинали гнить. Проделать в одном из них отверстия для головы и рук оказалось довольно легко. Одеяние получилось отталкивающее, однако оно прикрывало тело. Я разорвал еще один мешок и тоже натянул его через голову — для тепла. Я бы натянул и третий мешок, но он уже сковывал бы движения. Я с тоской погладил одеяла, они были хорошие и плотные, но я не смог бы разорвать их, и к тому же они непомерно мешали бы карабкаться по канату. Неохотно я положил одеяла на место. Из пары кожаных ремешков я связал себе пояс. Оставшуюся краюху хлеба я сунул за пазуху. Ополоснув лицо и руки остатками воды из кувшина, я подошел к бортовому отверстию, подтянулся и выглянул наружу.

Пока я одевался, до моего слуха донеслись крики и топот ног, как будто солдат строили перед маршем. Теперь я убедился, что так оно и было. Повозки с сидевшими в них людьми отъезжали в сопровождении всадников. Последняя тяжело груженная повозка как раз со скрипом проехала мимо строений, и возница щелкнул кнутом, подгоняя мулов. Вскоре стих и топот мерно вышагивающих ног. Я не мог не спрашивать себя, что за груз доставил из Уэльса этот корабль; в такое время года это едва ли могло быть зерно. Если на разгрузку поставили солдат да еще выделили к повозкам охрану, скорее всего это были металл или руда. Перестук колес затихал вдали. Я осторожно осмотрелся по сторонам. Фонари по-прежнему освещали причал, однако теперь на нем не было ни души. Самое время бежать, пока вахтенный не решил проверить, как там сидится пленнику.

Для юркого мальчишки задача не составила труда. Вскоре я уже сидел, наполовину высунувшись из люка: ногами я цеплялся за перегородку, а руками тянулся к канату. Затем наступил неприятный момент, когда обнаружилось, что из такого положения до каната мне не дотянуться: я должен был встать на ноги, прижимаясь к корпусу корабля над черной пропастью, разверзшейся между судном и причалом, в которой плескалась среди отбросов маслянистая вода. В конце концов мне удалось встать, цепляясь за борта корабля, словно я был одной из крыс, собравшихся на берег, и ухватиться за канат. Он оказался туго натянутый и сухой и полого спускался к тумбе на берегу. Схватив его обеими руками, я извернулся так, чтобы стать лицом к берегу, оттолкнулся от борта корабля и забросил на канат ноги, повиснув вниз головой.

Я намеревался осторожно спуститься на берег, постепенно перебирая руками, и закончить этот тяжкий путь в укромном темном уголке за тумбой, но, не будучи моряком, не учел подвижности маленького суденышка. Даже мой незначительный вес, пока я сползал по канату, опасно раскачивал корабль, и его нос внезапно повернулся к причалу. Канат подо мной провис, ослаб, а потом упал, когда ослабло натяжение и разошлась петля. Я раскачивался, цепляясь за него, словно обезьяна, и тут, к ужасу своему, увидел, как ушла под воду высвободившаяся петля; канат повис вертикально, мои ноги потеряли опору, а на руках я не сумел удержаться. Словно бусинка, надетая на нитку, я полетел вниз по канату вдоль борта корабля.

Если бы корабль поворачивался чуть медленнее, то меня или раздавило бы между корпусом и причалом, или я утонул бы, опустившись в нижнюю точку слабины; но корабль двигался, как пугливая лошадь. Когда судно ударилось о причал, я находился как раз над ним. Резкий рывок заставил меня разжать руки и отбросил вниз. Я растянулся в тени от стены на твердой, скованной морозом земле всего в нескольких дюймах от кнехта.