Истомленный, на рисовой ниве он спал.

   Грудь открытую жег ему зной;

Серп остался в руке, – и в горячем песке

   Он курчавой тонул головой.

Под туманом и тенью глубокого сна

   Снова видел он край свой родной.

Тихо царственный Нигер катился пред ним,

   Уходя в безграничный простор.

Он царем был опять, и на пальмах родных

   Отдыхал средь полей его взор.

И, звеня и гремя, опускалися в дол

   Караваны с сияющих гор.

И опять черноокой царице своей

   С нежной лаской глядел он в глаза,

И детей обнимал, – и опять услыхал

   И родных и друзей голоса.

Тихо дрогнули сонные веки его, —

   И с лица покатилась слеза.

И на борзом коне вдоль реки он скакал

   По знакомым, родным берегам…

В серебре повода, – золотая узда…

   Громкий топот звучал по полям

Средь глухой тишины, – и стучали ножны

   Длинной сабли коню по бокам

Впереди, словно красный кровавый платок,

   Яркокрылый фламинго летел;

Вслед за ним он до ночи скакал по лугам,

   Где кругом тамаринд зеленел.

Показалися хижины кафров, – и вот

   Океан перед ним засинел.

Ночью слышал он рев, и рыкание льва,

   И гиены пронзительный вой;

Слышал он, как в пустынной реке бегемот

   Мял тростник своей тяжкой стопой…

И над сонным пронесся торжественный гул,

   Словно радостный клик боевой.

Мириадой немолчных своих языков

   О свободе гласили леса;

Кличем воли в дыханье пустыни неслись

   И земли и небес голоса…

И улыбка и трепет прошли по лицу,

   И смежилися крепче глаза.

Он не чувствовал зноя; не слышал, как бич

   Провизжал у него над спиной…

Царство сна озарила сиянием смерть,

   И на ниве остался – немой

И безжизненный труп: перетертая цепь,

   Сокрушенная вольной душой.