Лицо Бертона побелело, но тут же залилось багровым румянцем.

– Беременна?!!

– Знаю, для меня это тоже было сюрпризом.

– Сюрпризом? Забавно. Мы оба знаем, что это не мой ребенок. Ты не позволяла мне коснуться тебя.

– Ты сам согласился на это, Бертон! – сказала она в свое оправдание.

– Да, но при этом никак не думал, что ты позволишь своим страстям одолеть тебя и переспишь с Рейфом Мастерзом! – рявкнул он в ответ.

Шанал съежилась. Она еще никогда не видела Бертона в таком гневе. Да, она понимала, что новости должны были его разозлить. Еще бы, такая неожиданная морщинка на гладкой ткани его планов. Но это случилось. Теперь нужно как-то с этим справиться.

– Ты избавишься от него, конечно, – безапелляционно заявил он.

– Прости? Шанал не могла поверить тому, что слышит.

– Я решил смириться с тем фактом, что ты спала с Рейфом Мастерзом, как бы ни неприятно мне это было. Смириться и идти дальше. Но не приму его ублюдка, как кукушонка в свое гнездо. Ты избавишься от него, – приказал он голосом, сочившимся отвращением. – Еще до свадьбы.

– Избавиться? Хочешь сказать…

– Да, конечно, я имею в виду аборт. Позволь мне быть откровенным, Шанал. Я не позволю тебе сохранить эту беременность ни секундой дольше необходимого. Помни о том, что у тебя на кону. Если настоишь на том, чтобы рожать, забудь о деньгах, которые так нужны тебе, чтобы помочь родителям. Забудь о своей должности в «Бертон интернешнл». И помни об ограничительных условиях в своем контракте. Я воспользуюсь ими, если понадобится. И можешь быть уверена, что, когда два года пройдут, я сделаю все, чтобы ты больше никогда не получила работы в этой области. Спроси себя: чего ты в действительности хочешь? Хм-м-м? Выбор за тобой. Но если выберешь меня, значит, я не желаю ничего слышать об этом отродье в твоем животе.

Мелкая дрожь сотрясала ее тело. Она по-прежнему не могла поверить тому, что требует от нее Бертон. Каждая частичка тела яростно отвергала его ультиматум. Но разве у нее есть выбор? Отец больше не может работать. Матери приходится целыми днями ухаживать за ним, и, кроме того, она никогда не работала. Даже если начнет искать место, работу ей дадут самую простую, и оплата будет соответствующей. Вся ее жизнь была посвящена мужу и Шанал. Если они сумеют продать дом, значит, раздадут долги. Но где они будут жить? И на что? К тому же закладная на дом находится в руках Бертона! Они никогда не смогут продать дом, если он не разрешит!

Условия Бертона – все или ничего. Если она выйдет за него, будет продолжать работу и обеспечит семье покой и безопасность, но это означало, что придется отказаться от ребенка человека, который, не задавая вопросов, сделал все, что она просила, но никак не сумеет спасти ее сейчас.

– Так что ты выберешь, Шанал? – безжалостно допытывался Бертон.

Хватит ли у нее сил пройти еще и через это?

Она сглотнула ком в горле и подняла голову, чтобы взглянуть на человека, за которого согласилась выйти замуж. Не один раз, а дважды. Голосом, который она сама не узнавала, Шанал ответила:

– Я выйду за тебя.

На лице Бертона расплылась улыбка, а Шанал в ужасе наблюдала за ним, не понимая, как могла находить его красивым.

– Не волнуйся о деталях, дорогая, – сказал он с этой крокодильей улыбкой. – Я все устрою. Кроме того, нельзя же, чтобы младенец испортил эту красивую маленькую фигурку, не так ли?

От его слов по спине Шанал прошел ледяной озноб. Она еще могла понять, что он не захочет ребенка Рейфа, но, судя по тому, что он сейчас сказал, вообще не желает видеть ее беременной.

– Бертон, ты пытаешься сказать, что вообще не хочешь детей?

– Когда мы будем готовы, наймем суррогатную мать. Я не желаю, чтобы что-то испортило твое совершенство, Шанал. Ни сейчас, ни когда-либо. Я помню, как увидел тебя впервые. И сразу понял, что ты должна быть моей. Я поверить не мог своей удаче, когда ты полтора года назад пришла на собеседование по поводу работы в лаборатории. Я никак не мог отпустить тебя. Наш брак будет идеальным. Мы сделаем «Бертон интернешнл» лучшей исследовательской фирмой в мире.

Две вещи отпечатались в ее мозгу. Первая – он с самого начала задумал на ней жениться. И вторая – она получила работу в лаборатории благодаря не способностям, а внешности. Ее в жизни так не принижали. И ее ненависть к нему только возросла.

Но Бертон, равнодушный к ее переживаниям, продолжал:

– Скажи, ты собираешься снова надеть это изысканное платье? Не так ли? Мне не терпится снова увидеть тебя в нем.

К тому времени, как Шанал ушла из его квартиры, она чувствовала себя так, словно ее избили. Во время разговора она не могла не ощущать, что делает худшую ошибку в жизни. Рейф пытался предостеречь ее много месяцев назад, но она не хотела слушать. Правда, она никогда не видела Бертона таким, как сегодня.

В нем словно уживались два человека: с одной стороны, обаятельный, любезный, улыбающийся джентльмен-босс, с другой – расчетливый, жестокий деспот. И она будет связана с ним узами брака. Навсегда. Он видел в ней не личность, а, скорее, приобретение. Именно с этим она согласилась, когда решила выйти за него. Хотя… все-таки, видимо, подсознательно поняла истинную сущность, когда сбежала из собора. Если бы только интуиция взяла верх, когда она соглашалась на его предложение!

Как она сможет пройти через это?

Она подумала о родителях, об отце, увядающем в инвалидном кресле. О матери, обремененной заботой о муже.

Как она может не пройти через это?

В понедельник утром, на работе, Бертон вызвал ее к себе. Она дрожащими руками одернула белый халат и постучала в дверь его кабинета.

– Входи, – ответил он, и от его приглушенного голоса ее стала бить нервная дрожь.

– Ты хотел меня видеть? – спросила она, входя.

Бертон, стоя к ней спиной, рассматривал безупречно подстриженный газон. Он медленно повернулся, и при виде его лица по коже Шанал пошли мурашки. Она сжала кулаки и поспешно сунула их в глубокие карманы халата. Может, если она сосредоточится на боли в ладонях от впившихся ногтей, сумеет побороть приступ подкатившей к горлу тошноты. Тошноты, не имевшей ничего общего с беременностью.

– Как ты сегодня, дорогая? – спросил он с улыбкой, так и не коснувшейся его глаз.

– Занята, – коротко ответила она. И это было правдой. На нее свалилось невероятно много работы. Стажер неумышленно перепутал важные данные ее последнего исследования. И она все утро вносила в журнал исправления.

– Рад видеть, что ты по-прежнему принимаешь всерьез свои обязанности. Остается еще одно дельце.

Губы Бертона брезгливо сжались. Она смотрела на него, отказываясь говорить о «дельце» в таком тоне. Да, она знала, что Бертон вряд ли обрадуется чужому ребенку, но ум и сердце противились мысли о том, что он способен так холодно расправиться с ребенком, который сейчас рос в ней.

– Ты будешь рада узнать, что я сумел записать тебя в частную клинику на послезавтра. Это дает тебе десять дней до свадьбы на выздоровление.

– В среду? Так скоро? – выпалила она.

– С такими вещами тянуть нельзя, – прошипел он, забыв о притворном дружелюбии. – Утром я заеду за тобой и отвезу в клинику.

Несомненно, чтобы убедиться, что она не сбежит по дороге. Девушка кивнула, показав, что слышала.

– Это все, – бросил Бертон, поворачиваясь к окну так, словно больше она не имеет для него никакого значения, особенно теперь, когда он высказал свои пожелания.

В субботу он сказал, что не хочет, чтобы что-то портило ее совершенство. Эта фраза все время звучала в ее голове. Неужели это все, что она значит для Бертона? Воплощение его идеи совершенства? Вещь, которой можно восхищаться и выставлять напоказ? Она искренне считала, что, хотя не любит его, все же можно как-то сделать их брак счастливым. Не верь она этому с самого начала, никогда бы не согласилась выйти за него. Но теперь это казалось все менее возможным. И как, спрашивается, ей высвободиться из этой кошмарной ловушки? У него все козыри, и он не задумается пустить их в ход, чтобы наказать ее, если она ослушается.

Она вошла к себе и плотно прикрыла дверь, прежде чем рухнуть на кресло и тупо уставиться на цифры, светящиеся на экране. Да. Она могла сказать Рейфу… должна сказать Рейфу о ребенке. И точно знала, что и ее, и ребенка немедленно примут в лоно семьи. Но что будет с ее родителями? С ее карьерой? Если она не подчинится Бертону, спасет себя, но уничтожит все остальное, что имело для нее значение в этом мире. И что, спрашивается, ей делать?

В среду утром Шанал проснулась с жутким чувством потери. Она почти не спала и совсем ослабела, но все-таки готовилась к поездке в клинику. Бертон будет здесь в любой момент, и медлить нельзя. Ей очень не хотелось умываться, одеваться и собирать вещи, и оттого она делала это механически, стараясь не думать о цели поездки и надеясь уехать до того, как встанут родители. Ей не хотелось видеть их до всей процедуры. У нее не хватило мужества все им рассказать: о беременности, об аборте, потому что это только усугубит в отце чувство вины, которое он и без того носил, как тяжелое ярмо на шее. Лучше им ничего об этом не знать.

Свет фар машины Бертона, свернувшей на подъездную дорожку, заставил ее выбежать на крыльцо.

– Все готово? – спросил он, когда она села в его БМВ.

Она кивнула, потеряв дар речи. Все это неправильно, так неправильно!

Он протянул руку и похлопал ее по колену.

– Не волнуйся, Шанал. Все будет хорошо, как только это закончится.

Будет ли? Она останется связанной с человеком, который, как выяснилось, на редкость жесток и безжалостен. Человеком, который живет только для себя, не думая о других. Человеком, который шантажом заставил ее остаться с ним. Рейф предостерегал ее, но она не слушала, не понимала, о чем он говорит. А теперь из-за этого будет загублена невинная жизнь. Скольким людям причинил зло Бертон в погоне за совершенством? Шанал всегда восхищалась тем, что он ни разу не отступил от своих стандартов. Мало того, гордилась, что работает на человека, который добивается только самого лучшего. Именно так она сама работала всю жизнь. Всегда поднимала планку выше, всегда старалась, чтобы у нее были самые отличные оценки, чтобы результаты исследований были неоспоримы. Между ними не такая большая разница, верно?

Но была в характере Бертона грань, которую Шанал отказывалась понимать. Раньше она считала, что это признак его стремления к совершенству, но теперь это казалось ей стремлением к превосходству.

В пути оба молчали. Бертон проводил ее в приемный покой и перед уходом нагнулся, чтобы поцеловать в щеку.

– Позвони, когда все закончится. И я вернусь за тобой. Ты все правильно делаешь. Наша совместная жизнь будет идеальной. Поверь мне.

Идеальной? Она проглотила горечь, подступившую к горлу. Идеальными были те неспешные дни на плавучем домике на реке Муррей. Идеальной была страстная ночь в объятиях Рейфа Мастерза.

Ее глаза затуманились непролитыми слезами, когда она повернулась, чтобы сообщить свои данные медсестре в приемном покое. Она чувствовала, что в отсутствие Бертона стало легче дышать.

Сестра была участливой и деловитой. Она немедленно провела Шанал в комнату, где пациентке предстояло надеть больничную сорочку, и объяснила, что будет дальше. После нескольких несложных анализов, осмотра и УЗИ ей предстоит стать третьей в очереди на аборт. Сама процедура будет короткой, но потом придется два часа лежать под наблюдением, после чего она может ехать домой и отдыхать.

Только когда привезли аппарат УЗИ, и Шанал обнажила живот, отчетливо поняла, что не сможет пройти через это. Хотя сейчас ее дитя было всего лишь скоплением клеток размером с ягоду ежевики, но это ее дитя, и она все яснее понимала, что хочет его всем сердцем.

– Нет! – воскликнула она, отталкивая руку специалиста. – Я не сделаю этого. Я сохраню ребенка!

– Уверены, мисс Пит? Очень многие пациентки колеблются в таких случаях, – сочувственно заметила сестра.

– Я никогда не была уверена сильнее! – ответила она и, сев, стерла с живота гель больничной сорочкой. – Я возвращаюсь домой и сохраню ребенка!

Когда такси остановилось на подъездной дорожке, Шанал чувствовала только облегчение. Она объяснится с Бертоном позже. Прежде всего нужно сказать маме с папой о ребенке.

Когда она вошла, родители сидели за кухонным столом.

– Ты рано вернулась с работы, pyaari beti.[1] У тебя все в порядке.

Шанал улыбнулась нежным словам матери. Хотя та приехала в Австралию тридцать лет назад и успела привыкнуть и приспособиться к здешней жизни, все же в душе оставалась индианкой и часто вставляла в разговор странную смесь хинди и английского, так что люди озадаченно на нее смотрели.

– Мне нужно поговорить с вами обоими. У вас есть время?

Она села за стол и взяла чашку с чаем, который автоматически налила мать.

– Что… нам… еще… делать? – спросил отец, запинаясь. – Мы… всегда… здесь… для… тебя. Что… случилось?

Казалось, ему труднее обычного выговаривать слова, и Шанал переглянулась с матерью. Еще одно свидетельство того, что болезнь прогрессирует, дюйм за дюймом завладевая отцом. Но на ясность разума она не повлияла, а Шанал нужно поговорить с обоими родителями. Сначала она не знала, с чего начать. Наконец глубоко вздохнула и начала с того дня, когда сбежала от алтаря. Родители, нужно отдать им должное, почти ни слова не сказали во время ее рассказа. Но она едва расслышала материнский крик ужаса, когда упомянула о требовании Бертона избавиться от ребенка.

– Так что, как видите, я не смогла через это пройти. Что оставляет меня в крайне сложном положении.

– Ты любишь Рейфа? – спросила мать.

У Шанал перехватило дыхание. Она впервые позволила себе думать об этом. Любит ли она его? Она знала, что ее влечет к нему. Очень. И боролась с этим влечением столько лет, что это стало ее второй натурой. До той минуты, когда он стал ее рыцарем в сверкающих доспехах и увез со свадьбы, которой она не хотела, в убежище, где могла спрятаться от своих проблем. Потребность поцеловать его зародилась где-то глубоко в душе. А занятия любовью принесли то удовлетворение, которого она искала всю жизнь и не находила в своих немногих отношениях с мужчинами. Так любила ли она Рейфа?

Железный обруч на груди ослаб, а его место заняло тепло.

– Не знаю, – сказала она. Если признаться в своих чувствах к нему, это лишь осложнит возможность брака с Бертоном. И тогда она совсем потеряет надежду. К тому же будет жестоко ранена, если окажется, что он не отвечает на ее любовь. – Наверное, смогла бы полюбить.

– В таком случае выходи за него, – без обиняков сказала мать. – Он ведь не знает о ребенке, верно?

– Все не так просто, – тихо вздохнула Шанал, не сводя глаз с отца. – Я не могу на него положиться, ма. Он использовал меня, чтобы отомстить Бертону.

– Это действительно так? – уточнила мать, вставая, чтобы снова заварить чай. – Судя по тому, что ты сказала, мне кажется, вначале он мог думать об этом, но не слишком долго.

– Именно так он и сказал, – признала Шанал.

– В таком случае не вижу причин ему не верить. Разве он солгал тебе? Скрыл правду, когда ты его спросила?

– Нет, не скрыл, но нужно учесть и другие вещи. Если я не выйду за Бертона, потеряю работу. А в моем контракте есть ограничительные условия. Если я уйду из «Бертон интернешнл», не смогу легально работать в этой области по крайней мере два года. Ни в одной австралийской компании. С моей стороны было глупо не понять этого сразу.

Понимание блеснуло в глазах отца, когда он обдумывал истинное значение ее слов. Понимание, которое быстро сменилось раскаянием. Она не хотела объяснять все подробно, но все трое знали, что не проживут без ее жалованья.

– Я просто не знаю, что делать дальше.

Шанал встала и унесла чашку в спальню. Там, в окружении стольких напоминаний о прошлом, она попыталась разобраться в своих чувствах к Рейфу. Теоретически все должно быть так просто. Она могла сказать Бертону правду о том, что не собирается делать аборт и не выйдет за него замуж. Насколько это будет трудно?

Но тут она вспомнила выражение отцовского лица. Он прошел сквозь ад после той истории с профессиональной халатностью. И даже не попытался оправдаться. Взял на себя всю ответственность за все, что совершил, за смерть, причиной которой стал, не признавшись в своей болезни. Скорбь и позор были тяжелым бременем для них обоих. Он привык к тому, что пользуется огромным авторитетом в мире медицины, к тому, что содержит семью. Физическое и моральное напряжение, последовавшее за катастрофой, было огромным и ускорило развитие болезни.

Она подняла глаза, услышав шорох колес инвалидного кресла в коридоре.

– Ты… будешь… в порядке? – спросил он, тщательно выговаривая слова.

Шанал взглянула на отца, глаза которого по-прежнему сверкали умом и любовью к ней.

– Да, отец. Сама не знаю как, но буду…

– Мы все будем в порядке, обещаю.

Отец рассмеялся: сухой, потрескивающий звук, в котором так мало тепла.

– Твоя мама… считает… что ей необходимо… найти работу.

– Но она не может! – покачала головой Шанал. – Ты в ней нуждаешься здесь, дома.

Как только Шанал больше узнала о болезни отца, она поняла, что настанет момент, когда ему понадобится постоянный уход. Мать решительно настаивала на том, что если кто и должен заботиться о муже, так это она. Пока хватит сил. Шанал употребила часть своих сбережений на то, чтобы произвести в доме необходимые изменения, и отцу было легко передвигаться в инвалидном кресле.

В дверях появилась мать Шанал. Положила руки на плечи мужа и слегка сжала. Ее лицо напоминало напряженную маску, а подбородок был решительно вскинут.

– Так или иначе, pyaari beti, ты не можешь в одиночку нести бремя ответственности за нас, особенно теперь, когда нужно думать о ребенке. Мы не хотим, чтобы ты из-за нас попала в беду.

– Мы… любим тебя, – добавил отец. – Ты… должна делать… то, что правильно… для тебя.

Шанал смотрела вслед уходившим родителям, восхищаясь тем, что их любовь остается прекрасной и неизменной даже после стольких лет. Она хотела этого же для себя. Больше, чем всегда. Такую любовь, которая выдержит плохие и хорошие времена, сохранится в здравии и болезни. С Бертоном у нее этого не будет. Она точно знала. Но может ли она позволить себе жить без любви?

Она положила руку на живот. У нее долг. Перед нерожденным малышом и родителями. Придется выходить замуж за Бертона. У нее просто нет иного выхода. А когда он обнаружит, что она отказалась сделать аборт, что же… придется пересечь этот мост, когда она к нему подойдет.