Были вещи слишком сини,

Были волны – хладный гроб.

Мы под хохот небесини

Пили чашу смутных мроб.

Я в волне увидел брата,

Он с волною спорил хлябей,

И туда, где нет обрата,

Броненосец шел «Ослябя».

Над волной качнулись трубы,

Дым разорван был в кольцо.

Я увидел близко губы,

Брата мутное лицо.

Над пучиной, емля угол,

Толп безумных полон бок,

И по волнам, кос и смугол,

Шел японской роты бог.

И тогда мои не могут более молчать уста!

Перун толкнул разгневанно Христа

И, млат схватив, стал меч ковать из руд,

Дав клятву показать вселенной,

Что значит русских суд!

В бурунах пучины седых,

В зелено-тяжких водах

Пловцы бросают смертный дых,

И смерть была их отдых.

Было человечественной

Сыто море пеной,

Оно дрожало ходуном

И голосом всплеснуло до вселенной:

«Измена, братия, измена!»

Карая на наш род багром,

Бойтесь, о бойтесь, монголы!

И тщитесь в будущем узреть Ниппон,

Свои поля от жертвенных чертогов голы,

А над собой наш ликующий закон.

Было монистом из русских жизней

В Цусиме повязано горло морей.

Так куритесь же, ниппонские тризны,

Когда на вас подунет снова Борей.

Быть ожерельем из русских смертей –

Цусимы сладостный удел.

Что Руси рок в грядущем чертит,

Не ужаснулся, кто глядел.

Ее вздымается глава

Сквозь облаков времена,

Когда истлевшие слова

Стали врагов ее имёна.

Слушайте, слушайте, дети, тревога

Пусть наполняет бурые лица.

Мы клятву даем:

Вновь оросить своей и вашей

Кровию сей сияющий

Беспредельный водоем.

Раздается Руси к морю гнев:

«Не хочешь быть с Россией, с ней?

Так чашей пучины зазвенев,

Кровями общими красней!»

Так и ты, Ниппон, растерзан <будь> ее орлиным лётом.

И чтения о тебе – лекарством от зубной боли с крысиным наравне пометом.

Зубной боли!

Чего ж ты хочешь более?

Туда, туда она направит лёт орлицы!

Бледнейте, смуглые японцев лица.