Я видел, что черные Веды,

Коран и Евангелие,

И в шелковых досках

Книги монголов

Из праха степей,

Из кизяка благовонного,

Как это делают

Калмычки зарей,

Сложили костер

И сами легли на него –

Белые вдовы в облако дыма скрывались,

Чтобы ускорить приход

Книги единой,

Чьи страницы – большие моря,

Что трепещут крылами бабочки синей,

А шелковинка-закладка,

Где остановился взором читатель,–

Реки великие синим потоком:

Волга, где Разина ночью поют,

Желтый Нил, где молятся солнцу,

Янцекиянг, где жижа густая людей,

И ты, Миссисипи, где янки

Носят штанами звездное небо,

В звездное небо окутали ноги,

И Ганг, где темные люди – деревья ума,

И Дунай, где в белом белые люди

В белых рубахах стоят над водой,

И Замбези, где люди черней сапога,

И бурная Обь, где бога секут

И ставят в угол глазами

Во время еды чего-нибудь жирного,

И Темза, где серая скука.

Род человечества – книги читатель,

А на обложке – надпись творца,

Имя мое – письмена голубые.

Да, ты небрежно читаешь.–

Больше внимания!

Слишком рассеян и смотришь лентяем,–

Точно уроки закона божия.

Эти горные цепи и большие моря,

Эту единую книгу

Скоро ты, скоро прочтешь!

В этих страницах прыгает кит

И орел, огибая страницу угла,

Садится на волны морские, груди морей,

Чтоб отдохнуть на постели орлана.

Я, волосатый реками…

Смотрите! Дунай течет у меня по плечам

И – вихорь своевольный – порогами синеет Днепр.

Это Волга упала мне на руки,

И гребень в руке – забором гор

Чешет волосы.

А этот волос длинный –

Беру его пальцами –

Амур, где японка молится небу,

Руки сложив во время грозы.

Всегда рабыня, но с родиной царей на смуглой груди,

Ты поворачиваешь страницы книги той,

Чей почерк – росчерки пера морей.

Чернилами служили люди,

Расстрел царя был знаком восклицанья,

Победа войск служила запятой,

А толпы – многоточия,

Чье бешенство не робко,–

Народный гнев воочью,

И трещины столетий – скобкой.

И с государственной печатью

Взамен серьги у уха,

То девушка с мечом –

Противишься зачатью,

То повитуха мятежей – старуха.

Всегда богиня прорицанья,

Читаешь желтизну страниц,

Не замечая в войске убыли,

Престолы здесь бросаешь ниц

Скучающей красавицы носком.

Здесь древний подымаешь рубль

Из городов, засыпанных песком.

А здесь глазами нег и тайн

И дикой нежности восточной

Блистает Гурриет-эль-Айн,

Костром окончив возраст непорочный.

У горных ласточек здесь гнезда отнимают пашни,

Там кладбища чумные – башни,

Здесь пепел девушек

Несут небес старшинам,

Доверив прах пустым кувшинам.

Здесь сын царя прославил нищету

И робок опустить на муравья пяту,

И ходит нищий в лопани.

Здесь мудрецы живьем закопаны,

Не изменивши старой книге,

А здесь былых столетий миги,

Чтоб кушал лев добычу

Над письменами войн обычаю.

Там царь и с ним в руках младенец,

Кого войска в песках уснули,

С утеса в море бросились и оба потонули.

О, слезы современниц!

Вот степи, где курганы, как волны на волне

В чешуйчатой броне – былые богдыханы умерших табунов.

Вот множество слонов

Свои вонзают бивни

Из диких валунов

Породы допотопной,

И в множество пещер

Несутся с пеньем ливни

Игрою расторопной,

Лавинами воды,

То водопадами, что взвились на дыбы,

Конями синевы на зелени травы

И в кольца свернутыми гадами.

Ты разрешила обезьянам

Иметь правительства и королей.

Летучим проносясь изъяном

За диким овощем полей,

И в глубине зеленых вышек

Ты слышишь смех лесных братишек.

Как ты стара! Пять тысяч лет.

Как складки гор твоих зазубрены!

Былых тысячелетий нет

С тех пор, как головы отрублены

Веселых пьяниц Хо и Хи.

Веселые, вы пили сок

И – пьянства сладкие грехи –

Веселым радостям зазорным,

Отдавши тучные тела,

Забывши на небе дела,

Вы казнены судом придворным.

Зеваки солнечных затмений,

Схватив стаканы кулаком,

Вы проглядели современья

Сидонии приход второй,

Его судов Цусимою разгром –

Он вновь прошел меж нас, Медина,

Когда Мукден кровавила година,

Корея знала господина

И на восток Рожественских путина.

Страна костров, и лобных мест, и пыток

Столетий пальцами

Народов развернула свиток,

Целуешь здесь края одежд чумы,

А здесь единство Азии куют умы.

Туда, туда, где Изанаги

Читала «Моногатори» Перуну,

А Эрот сел на колена Шангти

И седой хохол на лысой голове бога

Походит на снег,

Где Амур целует Маа-Эму,

А Тиэн беседует с Индрой,

Где Юнона с Цинтекуатлем

Смотрят Корреджио

И восхищены Мурильо,

Где Ункулункулу и Тор

Играют мирно в шашки,

Облокотясь на руку,

И Хокусаем восхищена Астарта.

Туда, туда.

Где серых площадей забор в намисто:

«Будут расстреляны на месте!»

И на невесте всех времен

Пылает пламя ненависти.

И в город, утомлен,

Не хочет пахарь сено везти,

Ныне вести: пал засов.

Капли Дона прописав

Всем, кто славился в лони годы,

Хоронит смерть былых забав

Века рубля и острой выгоды.

Где мы забыли, как любили,

Как предков целовали девы,

А паровозы в лоск разбили

Своих полночных зарев зенки,

За мовою летела мова,

И на устах глухонемого

Всего одно лишь слово: «К стенке!»

Как водопад дыхания китов,

Вздымалось творчество Тагора и Уэльса,

Но черным парусом плотов

На звезды мира, путник, целься.

Убийцы нож ховая разговором,

Столетие правительства ученых –

Ты набрано косым набором,

Точно издание Крученых,

Где толпы опечаток

Летят, как праздник святок.

Как если б кто сказал:

«Война окончена – война мечам.

И се – я нож влагаю в ножницы»,

Или молитвенным холстам

Ошибкой дал уста наложницы,

Где бычию добычею ножам

Стоят поклонники назад.

В подобном двум лучам железе

Ночная песня китаянки

Несется в черный слух Замбези,

За ней счета торговых янки.

В тряпичном серебре

Китайское письмо,

Турецкое письмо

На знаке денежном – РСФСР

Тук-тук в заборы государств.

А голос Ганга с пляской Конго

Сливает медный говор гонга,

И африканский зной в стране морозов,

Как спутник ласточке хотел помочь,

У изнемогших паровозов

Сиделкою сидела ночь.

Где серны рог блеснул ножом,

Глаза свободы ярки взором,

Острожный замок Индии забит пыжом –

Рабиндранат Тагором!

«Вещь покупаем. Вещь покупаем!»

О песнь, полная примет!

О, роковой напев, хоронят им царей

Во дни зачатия железных матерей.

Старьевщик времени царей шурум-бурум

Забрал в поношенный мешок.

И ходит мировой татарин

У окон и дверей:

«Старья нет ли?» –

Мешок стянув концом петли.

Идет в дырявом котелке

С престолом праздным на руке.

«Старья нет ли?

Вещь покупаем!

Царей берем

Шурум-бурум!» –

Над черепами городов

Века таинственных зачатий,

В железном русле проводов

Летел станок печати.

В железных берегах тех нитей

Плывут чудовища событий.

Это было в месяц Ай,

Это было в месяц Ай.

– Слушай, мальчик, не зевай.

Это было иногда,

Май да-да! Май да-да!

Лился с неба томный май,

Льется чистая вода,

Заклинаю и зову.

– Что же в месяце Ау?

Ай да-да! Май да – да!

О, Азия! Себя тобою мучу.

Как девы брови я постигаю тучу,

Как шею нежного здоровья –

Твои ночные вечеровья.

Где тот, кто день свободных ласк предрек?

О, если б волосами синих рек

Мне Азия обвила бы колени

И дева прошептала бы таинственные пени,

И тихая, счастливая, рыдала,

Концами кос глаза суша.

Она любила. Она страдала –

Вселенной смутная душа.

И вновь прошли бы в сердце чувства,

Вдруг зажигая в сердце бой,

И Махавиры, и Заратустры,

И Саваджи, объятого борьбой.

Умерших снов я стал бы современник,

Творя ответы и вопросы,

А ты бы грудой светлых денег

Мне на ноги рассыпала бы косы.

– Учитель, – ласково шепча,–

Не правда ли, сегодня

Мы будем сообща

Искать путей свободней?

Вперед, шары земные!

Я вьюгою очей…

Вперед, шары земные!..

И если в «Харьковские птицы»,

Кажется, Сушкина,

Засох соловьиный дол

И гром журавлей,

А осень висит запятой,

Вот, я иду к той,

Чье греческое и странное руно

Приглашает меня испить

«Египетских ночей» Пушкина

Холодное вино.

Две пары глаз – ночная и дневная,

Две половины суток.

День голубой, раб черной ночи.

Вы тонете, то эти, то не те.

И влага прихоти на дне мгновений сотки.

Вы думали, прилежно вспоминая,

Что был хорош Нерон, играя

Христа как председателя чеки.

Вы острова любви туземцы,

В беседах молчаливых немцы.