НА СМЕНУ ПЕРВОНАЧАЛЬНОМУ ЭНТУЗИАЗМУ И НАДЕЖДАМ ПРИШЛИ БЕЗВЕРИЕ, АПАТИЯ И ОТЧАЯНИЕ. ВЛАСТЬ НА ВСЕХ УРОВНЯХ ПОТЕРЯЛА ДОВЕРИЕ НАСЕЛЕНИЯ. ПОЛИТИКАНСТВО ВЫТЕСНИЛО ИЗ ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ ЗАБОТУ О СУДЬБЕ ОТЕЧЕСТВА И ГРАЖДАНИНА. НАСАЖДАЕТСЯ ЗЛОБНОЕ ГЛУМЛЕНИЕ НАД ВСЕМИ ИНСТИТУТАМИ ГОСУДАРСТВА. СТРАНА ПО СУЩЕСТВУ СТАЛА НЕУПРАВЛЯЕМОЙ…

ВМЕСТО ТОГО, ЧТОБЫ ЗАБОТИТЬСЯ О БЕЗОПАСНОСТИ И БЛАГОПОЛУЧИИ КАЖДОГО ГРАЖДАНИНА И ВСЕГО ОБЩЕСТВА, НЕРЕДКО ЛЮДИ, В ЧЬИХ РУКАХ ОКАЗАЛАСЬ ВЛАСТЬ, ИСПОЛЬЗУЮТ ЕЕ В ЧУЖДЫХ НАРОДУ ИНТЕРЕСАХ КАК СРЕДСТВО БЕСПРИНЦИПНОГО САМОУТВЕРЖДЕНИЯ. ПОТОКИ СЛОВ, ГОРЫ ЗАЯВЛЕНИЙ И ОБЕЩАНИЙ ТОЛЬКО ПОДЧЕРКИВАЮТ СКУДОСТЬ И УБОГОСТЬ ПРАКТИЧЕСКИХ ДЕЛ. ИНФЛЯЦИЯ ВЛАСТИ, СТРАШНЕЕ ЧЕМ ВСЯКАЯ ИНАЯ, РАЗРУШАЕТ НАШЕ ГОСУДАРСТВО, ОБЩЕСТВО…

ДАЖЕ ЭЛЕМЕНТАРНАЯ ЛИЧНАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ ЛЮДЕЙ ВСЕ БОЛЬШЕ И БОЛЬШЕ ОКАЗЫВАЕТСЯ ПОД УГРОЗОЙ. ПРЕСТУПНОСТЬ БЫСТРО РАСТЕТ, ОРГАНИЗУЕТСЯ И ПОЛИТИЗИРУЕТСЯ. СТРАНА ПОГРУЖАЕТСЯ В ПУЧИНУ НАСИЛИЯ И БЕЗЗАКОНИЯ.

Из «Обращения к советскому народу» ГКЧП.

«Труд», 20 августа 1991 г.

Таллин проводил, а Милан встретил нас дождем. Взяв такси, мы отправились в гостиницу в центре города, номера в которой нам заказали компаньоны Николаева. Все мы были вооружены стандартно. Авторучки с отравленными иглами да еще несколько метательных снарядов в виде металлических звездочек, которые Богданов и двое рексов ухитрились провезти в чемоданах. У меня в бумажнике лежала салфетка, на которой Солоник записал название деревни, к которой лежал наш путь.

На следующий день я в сопровождении одного из рексов, свободно владевшего итальянским языком, подошел к портье и, протянув ему салфетку, попросил объяснить, как мне проехать к деревне. Тот долго раздумывал, а потом позвонил куда-то.

— В это место вам лучше всего ехать на машине, сеньор, — сказал он. — Если хотите, можно вызвать такси, или арендуете машину?

— Пожалуй, арендую.

— В таком случае я сейчас позвоню в фирму и вызову машину.

— Прекрасно, но как я найду дорогу?

— Нет ничего легче, — он вышел из-за стойки и подошел к стенду, на котором стояли всевозможные буклеты.

— Вот карта пригорода Милана. — Развернув карту, он поизучал ее минуты две, а затем авторучкой поставил крестик. — Вот эта деревня.

— Благодарю вас.

Через пятнадцать минут подъехала машина. Мы заполнили документ на аренду и еще через час выехали из Милана. Путь лежал на север. Богданов гнал машину на скорости сто километров в час. Мимо проносились виноградники, фермы. Время от времени реке, который сидел рядом с командиром с картой на коленях, указывал, куда ехать. Дорога пошла резко в гору, и вскоре мы въехали в небольшую деревушку. Рекс вылез из машины и, остановив какого-то старика, начал его расспрашивать. Затем вернулся в машину и махнул рукой влево: «Еще три километра проедем, а дальше пешком. Там горная тропинка очень узкая. Машина не пройдет».

Спустя пять минут, мы въехали на горную площадку, с которой открывалась великолепная панорама. Горы, слегка покрытые туманом и густыми лесами, окружали нас со всех сторон. Тропинка вела резко вверх. Богданов запер машину, и мы гуськом направились по этой тропинке, которая петляла то вправо, то влево. Дорога к монастырю заняла минут сорок. И вот перед нами открылось странное строение. Монастырь, наполовину построенный, наполовину вырубленный в скале. Ворота в монастырь были открыты, и мы беспрепятственно вошли во двор, который поразил меня каким-то средневековьем. По двору то там, то здесь проходили люди в черных рясах с выбритыми макушками. Под навесом двое монахов ручным прессом явно прошлого века отжимали виноградный сок, который сливался в деревянные бочонки. Откуда-то слева раздавалось овечье блеяние и доносился запах домашних животных. Монахи не обратили на нас никакого внимания. Рекс подошел к одному из них и попросил доложить настоятелю, что представители русской инквизиции просят их принять. Монах посмотрел на нас ничего не выражающим взором и, кивнув головой, ушел. Он вернулся минут через пять и жестом пригласил нас следовать за ним.

Я с любопытством переступил порог обители. Должен признаться, что я сам никогда бы не нашел келью настоятеля. Электричества в монастыре не было и в коридорах, которые мы проходили, горели факелы, укрепленные на стенах, грубо вырубленных в скале.

Монах подвел нас к массивной деревянной двери и постучал. «Entra», — раздалось внутри. Монах открыл дверь и ушел.

Я с любопытством разглядывал настоятеля, одетого, как и все монахи, в черную рясу. От остальных братьев он отличался только большим крестом, который, как у православного священника, висел на груди. Судя по всему, крест был серебряным. Смуглое лицо с испанской бородкой и черные, как смоль волосы, выдавали южанина. Живые умные глаза. Он внимательно смотрел на нас, и я почувствовал, что взгляд его завораживает. Появилось желание удалить Богданова с рексами и исповедаться. Никогда ни один служитель нашего православного культа не оказывал на меня такого духовного воздействия. Говорить он начал первым. Его русский язык звучал безукоризненно, но слишком правильно. Так, наверное, говорили классики русской литературы в прошлом веке. Он говорил минут пять о России, о русской культуре, о Толстом. Его речь расслабляла, но не усыпляла. Наконец, он перешел к существу вопроса.

— Я посылал за вами, братья мои, так как счел невозможным не помочь вам в борьбе с дьявольскими силами, захватившими души вашего народа. Несмотря на то, что мы принадлежим к разным конфессиям, Бог един. И все мы, христиане, должны помогать друг другу. Вы — нелегальная, но единственная истинная христианская церковь в России, которая противостоит дьяволу и борется за спасение своего народа. Поэтому я отступил от правил, введенных основателем нашей обители, и решил выдать вам слугу дьявола, пребывающего в стенах нашего монастыря. Мы никогда никого не выдавали. Здесь находили приют убийцы и террористы, даже эсэсовцы. Мы давали им шанс спасти свою душу, но я думаю, основатель не осудил бы меня, узнав, что я выдал инквизиции человека, сознательно продавшего дьяволу свою душу, и помогающего дьяволу постоянно забирать души своего народа. Вы знаете его, потому что преследовали его. Он сумел уйти от вас, но он никогда не минует Божьей кары. Идемте.

Настоятель повел нас по коридору в ту часть монастыря, которая располагалась в скале. Мы подошли к келье, возле которой стояли два монаха, в одном из которых я узнал Солоника. Я увидел, как изменилось лицо Богданова, когда он увидел своего бывшего сослуживца, но тот, скользнув по нашим лицам отсутствующим взглядом, никак не прореагировал, хотя я был на сто процентов уверен, что если он и забыл Богданова, то меня-то узнал наверняка. Настоятель что-то сказал им по-итальянски и они, молча поклонившись, ушли. Богданов и рексы заняли их место, а я последовал за настоятелем в келью. Я сразу же узнал Стрельбицкого, хотя видел его фотографию только один раз.

— Слуга дьявола! — торжественно обратился к нему настоятель. — Я сделал все, что мог для тебя. Я нашел в России слуг Господа нашего Иисуса и привел их к тебе. В том, что мне удастся их найти, я не сомневался, и в этом вижу знак того, что Господь дает тебе шанс порвать с дьяволом.

Произнеся этот краткий монолог, настоятель осенил келью (именно келью, а не Стрельбицкого) крестом и вышел. Я сел на стул напротив лежака, возле которого стоял Стрельбицкий, и любезно сказал ему:

— Садитесь, полковник. В ногах правды нет. Давайте побеседуем.

— Вы инквизитор? — нервно спросил Стрельбицкий.

— Инквизитор, инквизитор, — лицемерно ласково закивал я. — Садитесь же. Может, хотите воды? (Стрельбицкий стал белее мела, и я всерьез забоялся, что его сейчас хватит удар. Наконец, он сел и взял себя в руки, хотя выражение страха не сходило с его лица).

— Считаю долгом выразить вам свое восхищение, как профессионал профессионалу, — сказал он. — Я никогда не думал, что какая-нибудь спецслужба сможет найти меня здесь.

— С Божьей помощью можно сделать все, — сказал я.

— Вы действительно религиозная организация? — удивленно спросил он.

— Да, — кивнул я. — Мы действительно служим Богу, как вы дьяволу. Но не будем вдаваться в религиозную дискуссию. Давайте поговорим о земных делах. Вы, Виктор Анатольевич, наверное, понимаете, что я приехал сюда из Москвы не для того, чтобы обращать вас в христианство.

— Конечно, — с готовностью сказал он. — Но я хотел бы знать, на что я могу рассчитывать, если отвечу на все ваши вопросы. Они ведь стоят сотни миллионов долларов.

— Ах, слуги дьявола, слуги дьявола. — Сокрушенно покачал я головой и лицемерно перекрестился. — Все-то у вас измеряется в долларах. О душе не думаете. Не нужны мне никакие номера счетов, которые, как я уверен, хранятся у вас в каком-нибудь потаенном месте. Мне нужно, чтобы вы сказали, на кого конкретно работали, и где эти люди сейчас находятся.

— Я хотел бы знать, — упрямо повторил Стрельбицкий, — на что я могу рассчитывать, в случае… чистосердечного признания.

Я захохотал:

— Вы не перед следователем, дражайший. Но я могу обещать вам жизнь.

— И вечная слепота?

— Нет, вечное покаяние. Давайте договоримся так. Вы отвечаете на мои вопросы, и я оставляю вас здесь, где вы под руководством наших итальянских братьев будете постом и молитвой пять лет спасать свою душу. Через пять лет можете вернуться в Россию и продолжить покаяние в лоне православной церкви.

— А если я откажусь?

— Тогда мы вас вывезем в Москву, где вы предстанете перед судом.

— Военного трибунала? — спросил он, и в его голосе прозвучала надежда.

— Нет. Перед судом нашего тайного трибунала. Не буду скрывать, у нас имеется полный набор пыточных инструментов средневековой инквизиции, нашей предшественницы. Сначала вас слегка обжарят на раскаленной решетке. Потом поднимут на дыбу, и наши заплечных дел мастера поработают над вашей спинкой. — Говоря все это, я делал свой голос все более и более ласковым, а взор все более и более кротким. Получалось, видимо, неплохо. Если пять минут назад Стрельбицкий был белого цвета, то сейчас его красивая, породистая физиономия приняла зеленоватый оттенок. — Затем вам, извините, в зад засунут воронку и…

— Зальют кипящее масло? — он пробовал шутить.

— Нет. Посадят на сосуд, в котором находится змея, у которой удалены ядовитые зубы. А затем сосуд станут нагревать.

— Достаточно, — Стрельбицкий поднял руку, как бы защищаясь.

— Не беспокойтесь. Все будет под наблюдением врачей. Так что умереть вам не дадут, — заверил я его.

Внезапно он вскочил с лежака и кинулся к двери. Быстрым движением распахнул ее и остановился, как вкопанный. Ласково улыбаясь (как я велел) при свете факелов, перед дверью стояли три рекса. Стрельбицкий молча вернулся на лежак. Он так стремительно закрыл дверь, что пламя свечи начало исполнять какой-то шаманский танец.

— Это не палачи, — любезно сообщил я ему. — Это всего-навсего комиссары Святой Инквизиции Российской.

— Никогда не думал, что святая инквизиция имеет свой спецназ, — проворчал он. — Спрашивайте.

— Я задам вам только один вопрос. Кто входит в Политбюро и где эти люди сейчас находятся?

— Я знаю только одного члена. Своего куратора.

Я не сомневался, что он говорит правду. Ну что ж. Ограничимся одним.

— Кто он?

— Халин Владимир Петрович, бывший заведующий международным отделом ЦК КПСС. Проживает в Вене.

— Адрес?

— У него собственный особняк на Кестнер-штрассе, 22.

— Особняк охраняется?

— Разумеется. Пять охранников. Все бывшие офицеры КГБ.

— Ну что ж, — сказал я, поднимаясь со стула. Оставайтесь здесь. Может быть, мы сократим срок вашего покаяния. Во всяком случае, я настоятельно рекомендую вам воспользоваться гостеприимством этой святой обители. До встречи.

Через несколько минут мы уже были в келье настоятеля.

— Брат мой, — сказал я ему, — мы оставляем в вашем монастыре этого слугу Вельзевула. Я пришлю за ним, когда придет время.

— Но мы не имеем права задерживать его, если он захочет уйти.

— Он не уйдет. А если и уйдет, то идти ему теперь некуда. Спасибо вам. Прощайте.

У нас ушло несколько дней на получение австрийской визы, которую нам помогли оформить компаньоны Николаева. И вскоре я в сопровождении верных рексов спускался с трапа самолета в венском аэропорту. Мы остановились в отеле «Мариотт», неподалеку от особняка «товарища» Халина, и несколько дней провели на Кестнер-штрассе, наблюдая за приземистым двухэтажным особняком, окруженным высокой чугунной оградой, за которой был виден прелестный садик, где каждый день работал садовник, а на лавке возле фонтана постоянно сидел какой-нибудь здоровяк в сером костюме. Иногда в садик выходила молодая тяжеловесная (килограммов под девяносто) фрейлейн в белом крахмальном переднике, видимо горничная.

«ПРЕДСЕДАТЕЛЬСТВУЮЩИЙ ГИЛЬМАН СПРАШИВАЕТ ДИРЕКТОРА ЦРУ ДЕЙЧА: „ИМЕЕТСЯ ЛИ У ВАШЕГО ВЕДОМСТВА ИНФОРМАЦИЯ О СВЯЗЯХ МЕЖДУ БЫВШИМИ И НЫНЕШНИМИ ДЕПУТАТАМИ ДУМЫ И ДРУГИМИ РОССИЙСКИМИ ПОЛИТИЧЕСКИМИ ЛИДЕРАМИ С КРИМИНАЛЬНЫМИ КАРТЕЛЯМИ И ПРЕСТУПНЫМИ ГРУППИРОВКАМИ?“ „ИМЕЕТСЯ, - ЧЕТКО ОТВЕЧАЕТ ДЕЙЧ. — ТАКИЕ СВЯЗИ СУЩЕСТВУЮТ, И МЫ БУДЕМ СЧАСТЛИВЫ ПРЕДСТАВИТЬ ИНФОРМАЦИЮ О НИХ УВАЖАЕМОМУ КОМИТЕТУ“».

Из протокола заседания Конгресса США.

«Известия», 5 апреля 1997 г.

Так прошла неделя. Халин, судя по всему, из дома не выходил, а к нему приезжали только маленькие продуктовые пикапы. «Здоровяки» так же редко покидали особняк и только по двое. С каждым днем Богданов становился все мрачнее и мрачнее.

В тот вечер мы сидели в ресторане отеля и молча ужинали при свечах. Наконец, Богданов сказал:

— Дело гиблое, шеф. Это не институт. И нас только трое (меня он упорно не хотел считать активным штыком). И оружия нет. А главное, мы в чужой стране.

— Не психуй, спецназ, — холодно сказал я. — Если не видишь перспектив, уезжай. А я не уеду, пока этот выблядок жив.

— Ты, шеф, хочешь и сисю, и писю одной рукой обнять. Так не бывает. Особнячок не маленький, а мы не знаем даже, какой он внутри, и где этот друг там находится. В каких комнатах обитает.

Заговорил один из рексов, который свободно владел немецким и служил нам переводчиком:

— А что, если попробовать подлезть к горничной? Через нее можно было бы многое узнать.

Я посмотрел на него. Парень хоть куда. Высокий, стройный, сероглазый и светловолосый. Такие экземпляры водятся только в Германии и в Рязани. Я представил этого красавца на улице рядом с «австрийской телкой», как мысленно окрестил горничную Халина, и расхохотался.

— А что? — оживился Богданов. — Можно попробовать.

Фрейлейн приходила на работу в шесть тридцать утра, а уходила в восемь вечера. На следующий день в семь тридцать мы уже заняли диспозицию метрах в тридцати от особняка. В восемь ноль пять калитка с аляповатой баронской короной и девизом, выбитым на щите готическим шрифтом (бедный барон, знал бы он, что в его родовом гнезде будет проживать крупнейший деятель международного коммунистического движения и бывший завотдела ЦК КПСС), отворилась, и фрейлейн грациозно понесла свои девяносто килограммов по Кестнер-штрассе. Папик (такое прозвище имел находчивый реке) подмигнул нам и с видом ястреба, после длительного голодания заметившего в траве упитанную перепелку, ринулся за ней.

— Интересно, — сказал я, — клюнет австрийская телка на русского бычка?

— Не сомневайся, — усмехнулся Богданов, — она будет иметь дело со знатоком данного вопроса. Он стал мужчиной в тринадцать лет и с тех пор не переставал им быть ни на минуту.

— Как вернемся, выдашь ему дополнительную премию за габариты фрейлейн, — распорядился я.

— Баловство, — хмыкнул командир, — его только спусти с цепи, он здесь в Вене искоренит девственность, как безграмотность. Ладно. Пошли пивка хлопнем.

Папик пришел в гостиницу только в двенадцать ночи. Мы не спали и, как только дверь в его номере хлопнула, направились к нему.

Папик стоял возле минибара и жадно поглощал его содержимое. Вперемешку — шоколад, соленые орешки для пива, конфеты и вафли.

— Ну что? — спросил я.

Он сделал ладонью успокоительный жест.

— Как провел спецоперацию? Информацию добыл? — спросил Богданов. — И вообще, когда в Австрии демографический бум ожидается?

— Не все сразу, — сказал Папик, открывая банку с пивом. — Сегодня только установил тесные деловые отношения. А из информации только то, что ее зовут Магда. Магдалена.

— А что ж ты делал почти четыре часа?

— Устанавливал отношения, а потом беседовал о Моцарте. Кстати, она уже неплохо говорит по-русски. В воскресенье едем за город.

Прошла еще неделя. Папик исправно получал от Богданова шиллинги и убывал «на дело». Наконец, он сообщил, что завтра Магда освобождается раньше, потому что ее хозяин ужинает в ресторане.

В шесть вечера мы подъехали к особняку, и, когда Богданов уже начал тормозить, из знакомого садика выехал черный «мерседес», в котором помимо водителя сидели еще двое. Один на переднем сидении, а второй сзади. Богданов вел «мерс» профессионально, то отставая, то обгоняя, то прячась за идущие в одном ряду с нами автомобили.

Когда «мерс» подъехал к ресторану, мы увидели, что у входа Халина ждали еще двое. Один из них открыл заднюю дверцу, и человек в темном костюме вылез. Так вот ты какой, Халин. Затем все четверо (водитель остался в машине) прошли в ресторан.

— Как будем действовать? — спросил я.

Рексы молчали, а Богданов, пожевав губами, сказал:

— В ресторане брать бессмысленно. Будем ждать, когда выйдет. А там, как Бог положит. Ну-ка, Папик, убери водилу.

Мы отъехали за угол и встали так, чтобы можно было видеть «мерс». Папик вышел из машины, расстегнул рубашку и ослабил галстук. Шатающейся походкой он подошел и двумя руками уперся в багажник халинского «мерса». Водитель вышел из машины и сунул руку за пазуху. Несколько минут постояли. Папик старательно раскачивался из стороны в сторону, изображая смертельно пьяного «австрияка». Со стороны выглядело очень натурально. Водитель подошел к нему сзади и, обхватив за туловище, начал оттаскивать от автомобиля. Резко обернувшись, рекс ребрами ладоней нанес удары в области шеи. Водитель рухнул, а Папик мгновенно сунул ему руку за пазуху и вытащил пистолет. Затем обхватил его голову правой рукой и, сцепив руки замком, резко дернул вправо. Затем он подтащил труп к передней дверце и, как куль, сунул его на сидение. Усадил, положив руки покойного на рулевое колесо, и пошел по направлению к нам. Богданов поехал к нему навстречу и остановился шагах в десяти от «мерса». Папик сел в машину и передал ствол Богданову. Я протянул руку. Командир посмотрел на меня и усмехнулся: «Ну, что ж. Давай, гоновец. Покажи, что умеешь. Только по команде».

Я оттянул назад рамку, дослал патрон в патронник и положил ствол на колено. Прошел час. Вдруг подъехала еще одна машина, и два человека вылезли и, выйдя, встали возле нее, облокотившись о капот. «А это еще кто такие? — сказал Богданов и обратился ко мне. — По-моему, надо уходить. Противник получил подкрепление».

И в это время дверь в ресторан отворилась, и вышел охранник Халина, за которым следовал его хозяин и… Белкин. Я выскочил из машины и начал стрелять. Халин упал сразу же с дыркой во лбу, а Белкин зигзагами побежал от ресторана в сторону. Охранник молниеносно выхватил пистолет. Краем глаза я видел, что те двое, стоявшие возле подъехавшей недавно машины, тоже выхватили стволы, а к ним уже бегут мои безоружные рексы. Я успел выстрелить в Белкина, который пробежал еще два шага и упал лицом вниз, и в это время охранник открыл огонь. Что-то сильно ударило меня в грудь, и я почувствовал, как сознание быстро меня покидает. Последнее, что я услышал, это хлопки выстрелов и скрип тормозов подъехавших машин.