ПАЛЕРМСКИЙ МЭР СЧИТАЕТ МИФОМ, ЧТО РОССИЯ ВМЕСТЕ С ДРУГИМИ ГОСУДАРСТВАМИ УЧАСТВУЕТ В БОРЬБЕ С МАФИЕЙ, В КОТОРУЮ ПРЕВРАЩАЕТСЯ ОБЫЧНАЯ ОРГАНИЗОВАННАЯ ПРЕСТУПНОСТЬ ПОСЛЕ ТОГО, КАК ОНА СЛИВАЕТСЯ С ГОССТРУКТУРАМИ. ЭТУ БОРЬБУ, ПО ЕГО СЛОВАМ, ВЕДУТ ГЕРМАНИЯ, ФРАНЦИЯ, ВЕЛИКОБРИТАНИЯ, ИТАЛИЯ. РОССИЯ ЖЕ ПО КАКИМ-ТО ПРИЧИНАМ ДЕРЖИТСЯ ОТ НЕЕ В СТОРОНЕ.
Я сидел в своем роскошном кабинете в офисе совместной российско-панамской инвестиционной компании «Роспанинвест», который занимал трехэтажный особняк на Большой Ордынке, недалеко от Частного института социальных исследований. Прошло более двух месяцев с момента начала операции «Вельзевул». Я побывал в Панаме и в Женеве, где встретился с господином Дюгастом. Операция по трансферту «трудовых» накоплений господина Вохина сначала в Панаму, а затем в Москву в целях их инвестиции в российскую промышленность прошла без сбоев.
Возле моего стола лежал Вельзевул, трехгодовалая восточно-европейская овчарка, которую я подобрал в аэропорту «Шереметьево-2». Видимо, хозяин Вельзевула улетел в дальние края. Когда я сошел с трапа самолета, прилетевшего из Швейцарии в Москву, бедняга уже трое суток провел в зале ожидания. Он никого к себе не подпускал, не брал пищу и, когда я появился в зале, милиционеры с помощью мегафона, именуемого в армии «матюгальником», обращались к пассажирам с просьбой покинуть помещение, так как вопрос о пребывании овчарки в аэропорту должен был быть решен с помощью пистолета. Какая-то неведомая сила толкнула меня к собаке. Милиционеры были крайне удивлены сначала моей «отвагой», а потом поведением овчарки. Вельзевул грустно посмотрел мне в глаза, потом как-то по-человечески вздохнул и, когда я наклонился к нему, чтобы погладить, лизнул меня в нос. «Я именно тебя и ждал», — говорили его собачьи глаза. Я свистнул ему и пригласил следовать за собой. Понурив голову, пес поплелся за мной. «Мусора» были явно рады такому исходу дела и махали нам в след. На кличку Вельзевул он начал откликаться через неделю, а какая-то непонятная (мне, во всяком случае) духовная связь между нами образовалась сразу. Я часто разговаривал с ним и был абсолютно уверен, что он все понимает.
Передо мной лежал список новых «друзей», которые появились сразу же после презентации моей компании, которую мы устроили в «Метрополе». Я лениво просматривал фамилии и должности: Александр Горев, председатель правления Инзксимбанка, в который я перевел уставной капитал «Роспанинвеста», Сергей Жемов, председатель правления банка Велатеп, Сергей Ковтюх, президент банка «Риал». Все трое заступили на свои посты после того, как их предшественники отправились в мир иной несколько месяцев назад в ходе операции «Чистка». Владимир Гусенко, в прошлом глава крупнейшего в Москве банка, а ныне президент самой крупной частной телерадиокомпании. «Подружиться» с ним мне настоятельно рекомендовал Кардинал. Гусенко оказался очень приятным и коммуникабельным человеком и сразу же обещал мне помощь всей своей мощной информационной империи (он контролировал еще несколько газет, в том числе и ту, где работал Пинкертон).
«А ДЛЯ НЕКОТОРЫХ ИЗДАНИЙ НАСТУПИЛИ ВРЕМЕНА, КОТОРЫЕ ВПОЛНЕ МОЖНО СРАВНИВАТЬ С ТОТАЛЬНЫМ КОНТРОЛЕМ ПРЕССЫ ПРИ БРЕЖНЕВЕ ИЛИ ГОРБАЧЕВЕ. СКАЖЕМ В СВОЕЙ ГАЗЕТЕ — „АРГУМЕНТАХ И ФАКТАХ“. ДРУЗЬЯ ИЗ РАЗНЫХ ВЕДОМСТВ И СПЕЦСЛУЖБ С НЕКОТОРЫХ ПОР СТАЛИ ПРЕДУПРЕЖДАТЬ НАС, ЧТО РЕДАКЦИЯ НАХОДИТСЯ ПОД ПРИСТАЛЬНЫМ ВЗОРОМ СЕКРЕТНЫХ АГЕНТОВ…
А МОЖНО ЛИ НЕ ДОВЕРЯТЬ ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫМ СОТРУДНИКАМ АДМИНИСТРАЦИИ ПРЕЗИДЕНТА, КОТОРЫЕ В ТЕЛЕФОННОМ РАЗГОВОРЕ СОВЕРШЕННО СПОКОЙНО ПРЕДУПРЕЖДАЮТ:. „ИМЕЙТЕ В ВИДУ, ЧТО НАШ РАЗГОВОР ПОДСЛУШИВАЮТ“…
У НАС НЕРЕДКО РАЗДАВАЛИСЬ ТЕЛЕФОННЫЕ ЗВОНКИ, В КОТОРЫХ ЛИБО НАМЕКАМИ, ЛИБО В ОТКРЫТОЙ ФОРМЕ РЕДАКЦИИ И ЖУРНАЛИСТАМ УГРОЖАЛИ.
ПОСЛЕ ПУБЛИКАЦИИ МАТЕРИАЛОВ О ДАЧАХ ВЫСОКОПОСТАВЛЕННЫХ САНОВНИКОВ ЗАВЕДУЮЩЕМУ ОТДЕЛОМ, КОТОРЫЙ ГОТОВИЛ ЭТОТ МАТЕРИАЛ, ПОЗВОНИЛИ И СКАЗАЛИ, ЧТО ЕСЛИ ГАЗЕТА БУДЕТ И ДАЛЬШЕ ИНТЕРЕСОВАТЬСЯ ЭТОЙ ТЕМОЙ, ТО С ЖУРНАЛИСТАМИ МОЖЕТ ПРОИЗОЙТИ ТО ЖЕ САМОЕ, ЧТО И С ДМИТРИЕМ ХОЛОДОВЫМ».
«Аргументы и факты», № 12, 1997 г.
Ровно в девять тридцать дверь отворилась и вошла Марина со стопкой газетных статей и факсов. Вельзевул поднял голову и застыл в позе готовности к прыжку. С начала нашей совместной жизни он всегда занимал эту позу, когда в помещение входил посторонний. А посторонними для него были все, кроме меня и моего советника Якова Борисовича Винера. И Винера, и Марину мне прислал Кардинал. Винер не вникал в дела «Роспанинвеста», но был в курсе всех моих контактов, а Марина помимо обязанностей секретаря служила мне в качестве переводчицы, свободно владея четырьмя европейскими языками. Я заметил, что считать ее только переводчицей было бы опрометчиво, так как в ходе переговоров, которые я успел провести за последний месяц в качестве президента «Роспанинвеста», выяснилось, что в вопросах инвестиций и банковских операций она разбирается значительно лучше, чем я. Но главное, она умела как-то незаметно направить переговоры в нужное русло и как-то незаметно держать под контролем их ход.
Ее нельзя было назвать красивой, но мелодичный голос, взгляд, мимика, жесты и безукоризненная фигура привлекали к ней внимание мужчин гораздо сильнее, чем красота. Между нами установились вполне дружеские, деловые отношения.
— Что у нас новенького? — спросил я, отхлебнув кофе.
— Звонили из клуба «Деловые люди». Просили подтвердить ваше участие в сегодняшнем банкете.
Клуб «Деловые люди» был образован сразу же после президентских выборов и помещался в здании бывшего Музея Революции, которое до семнадцатого года занимал «Московский английский клуб». Среди его членов было немало тех, с кем Кардинал мне настоятельно советовал «подружиться». Помимо бизнесменов, здесь сплошь и рядом мелькали фамилии политических деятелей всех мастей, а также известных актеров, дикторов радио и телевидения и журналистов.
— Подтверди, со мной будет Винер.
Я углубился в газетные статьи, подобранные аналитическим отделом для меня и Винера.
Так. Уведомление Министерства информации о закрытии газеты «Московский комсомолец» за дезинформацию граждан. Это уже шестая газета, пострадавшая «за четко выраженную гражданскую позицию». По-моему, Темная Лошадка бьет по «килькам». Скажем, «Независимая газета» представляет гораздо большую опасность для диктатуры, но президент почему-то ограничивается только полемикой с оппонентами на страницах той же газеты.
Бюллетени исполнения смертных приговоров. Указы президента о проведении расследования кампании приватизации в первой половине девяностых годов, а также деятельности правительства и ряда министерств в период демократии.
А вот известие от Николая Ивановича. Газета «Сегодня» в разделе «Происшествия» сообщает: «Вчера утром водители автотранспорта, проезжающие по набережной в районе Крымского моста, заметили человека, висевшего на мосту в нескольких метрах от поверхности Москва-реки, о чем незамедлительно сообщили в органы милиции. Прибывший на место происшествия милицейский наряд втащил повешенного на мост. Им оказался бывший министр обороны Павел Грачкин, два месяца назад совершивший дерзкий побег из специзолятора „Лефортово“. Ответственность за теракт против бывшего министра взяла на себя „Святая тайная инквизиция“, организация, деятельность которой будоражит общественность уже несколько месяцев. На груди трупа была прикреплена бумага следующего содержания: „Трибунал Святой Тайной Инквизиции Российской рассмотрел тяжкие грехи раба Антихриста Павла и, признав его виновным в умышленном убиении воинов российских, а также в казнокрадстве и мздоимстве, приговорил его к смертной казни, в милосердии своем без пролития крови, и предал его вечной анафеме. Берегитесь, рабы Антихриста! Ваш час настал!“
Генеральной прокуратурой начато следствие».
К статье была приложена фотография человеческой фигуры, облаченной в длинный белый балахон, висевшей на длинной веревке, привязанной к перилам Крымского моста.
«СЕГОДНЯ ВСЕ, С КЕМ Я ВСТРЕЧАЮСЬ В ЧЕЧНЕ, УТВЕРЖДАЮТ, ЧТО ДУДАЕВ БЫЛ ГОТОВ К КОМПРОМИССАМ. НО ГРАЧЕВ ОТТЕСНИЛ СТЕПАШИНА С ЕРИНЫМ И ЗАЯВИЛ, ЧТО К ДУДАЕВУ ОН ПОЙДЕТ ОДИН.
СЕЙЧАС И МАСХАДОВ, И ЯНДАРБИЕВ ГОВОРЯТ, ЧТО ДУДАЕВ ПРЕДЛОЖИЛ ГРАЧЕВУ ПОДПИСАТЬ С РОССИЕЙ ДОГОВОР ПО ТИПУ ТАТАРСТАНА. НО МЫ, ЧЛЕНЫ СОВЕТА БЕЗОПАСНОСТИ, О ПРЕДЛОЖЕНИИ ДУДАЕВА НИЧЕГО НЕ ЗНАЛИ, ГРАЧЕВ ПРОСТО СКРЫЛ ЕГО, ВОТ И ВСЕ. УВЕРЕН: ЕСЛИ БЫ ГРАЧЕВ ДОЛОЖИЛ, КАК НУЖНО, ВОЙНА БЫ ЗАКОНЧИЛАСЬ».
Секретарь Совета безопасности И. Рыбкин.
«Совершенно секретно», № 4, 1997 г.
Просмотрев газетные статьи, я перешел к факсам, которые на девяносто процентов содержали предложения инвестировать капитал в «проекты века». Все деловые бумаги должны были после меня отправится на стол к Александру Сергеевичу Адамову, моему финансовому директору, который уже решал, отправить ли их в корзину или передать на рассмотрение экспертам. Когда Кот знакомил меня с Адамовым, то представил его как «финансиста века». «От себя отрываю», — сказал он, изображая на лице обреченность.
Ровно в двенадцать я встал, чтобы отправиться обедать в «Метрополь», где меня должен был ждать некто Ричард Брук, американский экономист, который в 92-м входил в команду известного гарвардского профессора Джефри Сакса, советника тогдашнего российского правительства. Сам Сакс, успешно осуществив реформы в Польше, «обломал зубы» на российской почве и уехал, крепко выругавшись на прощанье. Я познакомился с Бруком в Женеве, где он читал лекции по макроэкономике на курсах, организованных одним из швейцарских банков для молодых российских банкиров.
Брук охотно пошел ка контакт, так как собирался приехать в Россию на год с целью проведения исследований «нового экономического курса», которые финансировал Гарвардский университет. Неплохо владея русским языком, он надеялся «вписаться» на год в российскую действительность и настрочить капитальный труд. Меня он явно рассматривал как представителя российского бизнеса новой формации, который может быть ему очень полезен.
Припарковав машину, я прошел в холл «Метрополя». Брук сидел в кресле и просматривал газету. Я подошел незаметно и хлопнул его по плечу:
— Привет. Добро пожаловать в Москву.
Американец вскочил и распростер объятия. Со стороны можно было подумать, что встретились два старинных друга, которые не виделись по крайней мере лет десять. Мы прошли в ресторан.
— Где ты остановился? — спросил я Брука.
— Пока здесь. В «Метрополе». На той неделе перееду на квартиру.
— Где квартира?
— В центре. Возле Арбата.
— Как ты нашел Москву?
— Как так нашел? — не понял американец.
— Я имею в виду, какие впечатления.
— О! Многое изменилось. Ты не можешь этого заметить. Но в девяносто втором году здесь все было иначе. Москва перестала быть русским городом.
— Какая же она теперь?
— Европейская. Трудно ее, как это… привязать к какой-нибудь нации.
«Я НЕ ВЕРЮ, ЧТО СЕГОДНЯ КАКАЯ-ТО СТРАНА В МИРЕ ХОТЕЛА БЫ ПОВТОРИТЬ РОССИЙСКИЙ ПУТЬ. БОЛЕЕ ТОГО, РОССИЯ МОЖЕТ СЛУЖИТЬ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕМ ДЛЯ КАЖДОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА — КАК НЕ НАДО ДЕЛАТЬ. РОССИЯ ЗАТЯНУЛА ПРОВЕДЕНИЕ РЕФОРМ НА ДОЛГИЕ ГОДЫ И В РЕЗУЛЬТАТЕ ПОЛУЧИЛА КОРРУПЦИЮ НА САМОМ ВЫСОКОМ УРОВНЕ, А РЕФОРМЫ ОСТАНОВИЛИСЬ ТЕПЕРЬ ОКОНЧАТЕЛЬНО».
Д. Сакс, профессор Гарвардского университета, советник правительства России в 1992 г.
«Аргументы и факты», Na 11, 1997 г.
— Что нового?
— Реформы в Болгарии идут блестяще. Джеффри удалось реабилитироваться после провала в России в девяносто втором. Экономический подъем за прошлый год составил почти десять процентов. Иностранных инвестиций привлечено почти на двадцать миллиардов долларов. Я ведь в Москву приехал из Софии. Город не узнать. Порядок, изобилие. Относительное, конечно. Такого краха, как на прошедших парламентских выборах, коммунисты не терпели никогда. И главное, появился класс не богатых, но зажиточных людей.
Я вспомнил, что Сакс со своей командой прибыл в Болгарию в качестве советника правительства в момент, когда страна находилась на пороге социального катаклизма. Хлеб выдавали по карточкам, в столице были перебои с подачей электроэнергии. Страсти населения бурлили и были готовы вылиться в массовые беспорядки, на армию у правительства надежды не было. Ожегшись на России, Сакс выдвинул жесткие условия, которые правительство Болгарии было вынуждено принять.
— Что ж вы не сделали все это в России? — спросил я.
— Мы пытались, — сказал Брук, разливая по бокалам сухое вино, — но встретили такое сопротивление, что сразу же поняли, что ничего, как это по-русски, путного из этого дела не получится. Пришлось срочно уезжать, чтобы хоть как-то сохранить реноме.
— А в чем причина?
— Видишь ли, если честно, то в России начался процесс перераспределения собственности и накопления капитала. Мы ведь экономисты. Мы не учли русскую психологию. Этот процесс невозможно контролировать демократическим путем. Люди есть люди. Когда масса государственных людей получает доступ к собственности и источникам получения доходов, то они больше ничем не хотят заниматься и не позволят что-то изменять. Мы показывали Гайдану все подводные камни.
— И что же?
— Молчал, как рыба, и тут же переводил разговор на другую тему. Должен сказать, что, не знаю, как в Европе, но у нас в Америке очень благосклонно смотрели на этот процесс. Сейчас это может, как это вы говорите, дать эхо.
— Аукнуться.
— Да, да. Аукнуться. Мы это слишком поздно поняли.
— А в чем опасность для США?
— В огромном количестве денег в Америке, принадлежащих русским, и огромном количестве долларов в России. Пока существовала прежняя система, опасности не было. Сейчас же новая власть берет эти капиталы под контроль. Мы имеем такую информацию. У вас теперь оружие против Америки гораздо более страшное, чем атомная бомба. Представь, что все доллары, которые сейчас в России, вы кинете в США. Коллапс доллара. Финансовый хаос. Или, наоборот, начнете переводить деньги русских из США обратно в Россию. Сбои банковской системы США в этом случае спрогнозировать трудно. То же с Европой. Только в Англии сейчас русских денег где-то около шестидесяти миллиардов долларов. А если они в один день уйдут из Англии? Много банков будет на грани банкротства.
«В ЭТИХ МЕСТАХ С БАНДОЙ ИВАНА СОЛОВЬЕВА СРАЖАЛСЯ ЮНЫЙ КОМАНДИР ПОЛКА ОСОБОГО НАЗНАЧЕНИЯ АРКАДИЙ ГАЙДАР.
ЗДЕСЬ ЖЕ БЛАГОДАРЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ СВОБОДЕ, В ДАРОВАНИИ КОТОРОЙ АКТИВНО УЧАСТВОВАЛ ЕГО ВНУК ЕГОР, ПОЯВИЛИСЬ НОВЫЕ, НЕСРАВНЕННО БОЛЕЕ ЖЕСТОКИЕ БАНДЫ. ХАКАСИЯ БЫЛА КОЛОНИЕЙ СОЮЗНОГО ЦЕНТРА, МОСКОВСКИХ МИНИСТЕРСТВ И ВЕДОМСТВ. СЕГОДНЯ ХАКАСИЯ — ВСЕ ТА ЖЕ КОЛОНИЯ, ТОЛЬКО МЕТРОПОЛИЯ СМЕСТИЛАСЬ В ЛОНДОН И ИЗРАИЛЬ, В ОСОБНЯКИ АЛЮМИНИЕВЫХ КОРОЛЕЙ, БЛАГОДАРЯ ВНЕДРЕННОЙ ИМИ ПРИ ПОДДЕРЖКЕ РОССИЙСКОГО РУКОВОДСТВА СХЕМЕ ТОЛЛИНГА (ПЕРЕРАБОТКИ ЗАВОЗНОГО СЫРЬЯ).
САНКЦИОНИРОВАВШЕЙ УТЕЧКУ ЗА РУБЕЖ ВСЕХ ДОХОДОВ АЛЮМИНИЕВЫХ ГИГАНТОВ ЗА ВЫЧЕТОМ РАСХОДОВ НА ПЕРЕРАБОТКУ СЫРЬЯ».
«Известия», 6 марта 1997 г.
— Послушай, Дик, а сколько всего российских денег на Западе сейчас? — спросил я.
— Этого тебе никто не скажет. Слитком много в офшорных банках. В неофшорных странах, по нашим расчетам, где-то около восьмисот миллиардов долларов.
Я присвистнул:
— Ну и ну. Наша пресса оценивала эти суммы в восемьдесят — сто миллиардов.
— Вы многого не знаете. Дело в том, что трансферт начался КПСС. Это одна часть. Ну, а при демократах качали, как вы говорите, «в два насоса».
— Но вы же можете воспрепятствовать валютной интервенции. Или откачке денег обратно в Россию.
— Это невозможно. Мы слишком поздно поняли, чем диктатура в вашей стране грозит нам. Поэтому, видимо, правительства Запада так и не прореагировали на приход диктатора. Слишком были напуганы русской мафией.
— Что ты будешь делать здесь, в Москве? — перевел я разговор на другую тему.
— Писать монографию. «Развитие российской экономики в условиях диктатуры». Кстати, экономика в России пошла в гору. Мы ожидаем, что западные инвестиции в этом году перевалят за пятьдесят миллиардов долларов. Ты будешь тесно соприкасаться с этим процессом. Я рассчитываю на твою помощь.
По дороге в офис я размышлял о том, что сообщил мне Брук. Это в целом подтверждало то, о чем говорил Николай Иванович. Правительство в период правления Ельцина не решало, что и как сделать со страной, которой оно якобы управляло. Значит, был кто-то другой.
«НАПОМНЮ, ЧТО США ИЗ СВОЕГО КРИЗИСА ВЫБРАЛИСЬ ПРЕЖДЕ ВСЕГО БЛАГОДАРЯ ЖЕСТКИМ „АНТИТРЕСТОВСКИМ“ ЗАКОНАМ (ЗА ВЗДУВАНИЕ ЦЕН МОНОПОЛИСТАМИ ПО ЭТИМ ЗАКОНАМ ГЛАВЫ ТРЕСТОВ МОГЛИ НАДОЛГО СЕСТЬ В ТЮРЬМУ).
НАШИ ЭКОНОМИСТЫ, КОНЕЧНО, ЗНАЮТ ПРО ЭТОТ ОПЫТ, НО КТО ЖЕ ИЗ НАС В СИЛАХ НАКИНУТЬ УЗДУ НА ОБНАГЛЕВШИЕ МОНОПОЛИИ, КОТОРЫЕ ПРИ СНОГСШИБАТЕЛЬНОЙ ДЕШЕВИЗНЕ РАБОЧЕЙ СИЛЫ (ГЛАВНЫЙ КОМПОНЕНТ СЕБЕСТОИМОСТИ ВО ВСЕМ МИРЕ) СВОИ ВНУТРЕННИЕ ЦЕНЫ НА ПРОДУКЦИЮ И УСЛУГИ НАЗНАЧАЮТ В ПОЛТОРА-ДВА РАЗА ВЫШЕ МИРОВЫХ? НИКТО. ЭКОНОМИЧЕСКИЕ КЛАНЫ И МОНОПОЛИИ НЕ ПО ЗУБАМ ВСЕМ ВЕТВЯМ НАШЕЙ ВЛАСТИ».
А. Нуйкин.
«Вечерняя Москва», 10 марта 1897 г.
В принципе, тогда уже было всем ясно, что настоящие правители — это выросшие, как грибы, словно по взмаху волшебной палочки, в начале девяностых годов финансовые олигархии. Но финансовая олигархия — это, в первую очередь, конкретные люди, которые решают, какой закон ввести, какой заблокировать, кого назначить, кого снять, а кого убить. И эти люди также появились как по взмаху волшебной палочки, и не случайно. Их кто-то подбирал, причем тщательно. Всем ясно, что эту систему мог сломать только диктатор и только жесткими методами, не оглядываясь на потери.
Внезапно я почувствовал боль в затылке, затем легкую слабость, и тут же дал по тормозам, потому что с тротуара наперерез моей машине шли два мужика. Сначала мне показалось, что они «под газом», потому что, оказавшись в нескольких сантиметрах от передка машины, они как бараны уставились на капот, явно не понимая, что это такое. Я вышел наружу.
— Вам что, жить надоело?
Удивление не сходило с их физиономий. Наконец, взгляд принял осмысленное выражение. Один растерянно развел руками.
— Прости, браток. Сам не понимаю, как это получилось.
Нет, они были трезвы. Выматерив их для очистки совести, я сел в машину и поехал дальше. Головная боль прошла также внезапно, как и появилась. Однако, какое-то тревожное чувство не покидало меня. Ощущение опасности. Я утроил внимание и сбавил скорость. Выезжая на Тверскую, я увидел автомобильную аварию, каких не видел ни разу в жизни. Машин двадцать, вцепились друг в друга намертво. Гаишники, машины скорой помощи, толпа зевак. На въезде гаишник жезлом направлял все машины налево. Проехав еще метров триста, я увидел еще одну аварию. Меньшего масштаба, но тоже производившую впечатление. До офиса я добирался почти час, хотя езды от «Метрополя» до моей работы было от силы минут пятнадцать.
Марина сидела за компьютером с лицом зеленоватого цвета.
— Что с тобой?
— Не знаю. Сердце что-то заломило.
— Давно?
— Минут сорок назад. Уже проходит. По-моему, магнитная буря сегодня. Уже человек пять заходили, и все таблетки от головной боли просили.
«Странно», — подумал я, но вслух ничего высказывать не стал и прошел в свой кабинет. Вельзевул бросился ко мне с радостным визгом. Рассеянно погладив пса, я сел на диван и погрузился в дремоту, из которой меня вывел Яков.
— Не спи, замерзнешь. И вообще, спать на работе в присутствии подчиненного есть признак дурного тона.
— Мы сегодня с тобой едем в клуб «Деловые люди». Начало в семь тридцать, так что домой не уезжай.
Винер понимающе кивнул лобастой головой и, раскрыв кейс, достал видеокассету.
— Порнуха? — осведомился я.
— Что-то вроде того. Неделю назад инквизиторам удалось изъять Монахова. Здесь запись допроса.
— Кто такой Монахов?
— Один из участников убийства Игоря Талькова. Занимался рэкетом артистов до и после убийства, а год назад исчез. Оперативно-технический отдел обнаружил его в Ташкенте. Пасли около месяца, а неделю назад он заявился в Питер. Там его и взяли без шума и пыли.
— Что-нибудь интересное сообщил?
— Есть кое-что.
Яков подошел к селектору: «Мариша, прелесть моя, завари, пожалуйста, два кофе. Только покрепче, а то нашего шефа разморило после сытного обеда».
Прихлебывая кофе, я с интересом просматривал запись. Допрос вели два незнакомых мне инквизитора, и проходил он не в крохотной камере, наподобие тех, где Псы Иисуса Христа «готовили» к новой жизни своих духовных пациентов к покаянию, а в большой комнате, напоминающей залу средневекового замка.
На стене, противоположной входу, висело огромное распятие. Слева от него располагалась деревянная конструкция на колесиках. То ли виселица, то ли дыба, а может быть и то, и другое. Длинный низкий столик, на котором были разложены железные маски, какие-то щипчики, длинные толстые иглы, похожие на шампуры, тисочки, кожаные плети с металлическими шариками на конце, железная кастрюля с металлическим поясом. Возле кастрюли стояла клетка, в которой бегала из угла в угол огромная серая крыса.
Справа стоял длинный прямоугольный очаг, сложенный из красного кирпича наподобие ванны. Сверху он был накрыт железной решеткой.
— Это что, пыточная? — спросил я.
— Ну да. Кстати, некоторым инструментам несколько веков. Они достались институту из запасников бывшего музея религии и атеизма, что помещался в Казанском соборе.
— А зачем пытать? Ведь есть препарат. Вколол и все.
— Все препараты, и наш в том числе, имеют один недостаток. Они парализуют волю, вследствие чего допрашиваемый абсолютно правдиво отвечает на все вопросы. Но только на вопросы. Сам он ничего не скажет. Когда нужно узнать что-нибудь конкретное, скажем, номера счетов, это годится. А если дело сложное и запутанное, как здесь, например, нужно, чтобы он выложил все, что знает и о чем не догадывается. А не только отвечал на вопросы.
— Как так?
— А вот так. Вколи ему сейчас препарат и задавай вопросы. Ну и что? Он искренне ответит: «Нет, не убивал». Ты спрашиваешь: «Кто убивал?» Он также искренне отвечает: «Не знаю». Все. Ты в тупике. Он никогда ничего не вспомнит, и у него нет огромной заинтересованности удовлетворить твое любопытство. А когда он борется за существование, аффект, в состоянии которого он находится под психологическим воздействием, заставит его рассказывать такие вещи, о которых ты никогда не догадаешься его спросить.
— Ты когда-нибудь присутствовал при пытках?
Винер брезгливо поморщился:
— Это не моя специальность. Я — психолог-аналитик. Моя задача — выявить модель подсознания объекта и построить модель поведения того, кто будет с ним работать.
Я сконцентрировал внимание на экране.
Инквизиторы сели за стол спиной к распятию. Они были в черных мантиях с белыми крестами на груди и в черных масках. Дверь отворилась, и два здоровенных мужика в красных рубахах с закатанными рукавами, в красных масках с узкими прорезями для глаз и в длинных клеенчатых фартуках вкатили деревянное кресло на колесиках, в котором сидел абсолютно голый мужик лет сорока. Его руки были намертво прижаты к подлокотникам железными обручами.
Лицо Монахова было жалким и растерянным, как у школьника, которого на контрольной поймали со шпаргалкой. Мужики, видимо, палачи Святой Инквизиции, подкатили преступника к столу, за которым восседали инквизиторы, после чего один начал хлопотать возле печи, а второй, поднявшись по лесенке к перекладине дыбы, перекинул через нее веревку с петлей, конец которой был намотан на катушку лебедки. Перекинув петлю, он несколько раз провернул рукоятку лебедки, и петля поползла вверх. В печи заполыхал огонь, и палач разложил на решетке инструменты.
Монахов, которого камера показывала крупным планом, смотрел на все эти приготовления с выпученными глазами.
— Итак, господин Монахов, — ласково сказал один из инквизиторов, — вы отказались давать показания следователю, вследствие чего были переданы нам.
— Вы что, сумасшедшие? — спросил Монахов сиплым голосом.
— Мы комиссары Тайного трибунала Святой Инквизиции Российской. Нам обычно рассказывают все, как на исповеди. Кстати, мы имеем духовный сан, и вы можете исповедоваться у нас, если пожелаете.
— Вы что, будете меня пытать? — эти слова он произнес свистящим шепотом, затем забился в истерике и завопил:
— Я ничего не знаю! Я никого не убивал!
Инквизиторы терпеливо ждали конца истерики, но Монахов не успокаивался. Тогда один из комиссаров повернул голову к палачам, которые, сложив руки на груди, бесстрастно наблюдали за происходящим, и показал им два пальца. Те взяли по плети, и подошли к своей жертве сзади. Один нагнулся и что-то сделал с креслом. Спинка откинулась. Размахнувшись, палачи по одному разу стегнули Монахова по голой спине. Тот мгновенно затих.
— Не надо кричать, — все тем же ласковым голосом продолжал инквизитор. — Во-первых, вас никто не услышит, а во-вторых, мы желаем вам добра. Посмотрите на эти инструменты. Сначала вас подвесят на вот этой дыбе и дадут десять ударов плетьми. Затем по телу пройдутся раскаленными иглами. Затем зажмут пальцы вон в те тиски. Потом наденут на лицо вон ту раскаленную маску. Затем к животу прикрепят вон ту кастрюлю с крысой и…
— Не надо, — завопил «несчастный грешник», — я расскажу все, что знаю.
— Конечно, не надо. Мы вас слушаем. Расскажите все, не опуская детали, что связано с убийством Игоря Талькова. Облегчите душу.
— Дайте воды.
Инквизитор кивнул палачам. Один из них налил из графина воды в железную кружку и дал жертве напиться, после чего тот заговорил прерывающимся голосом.
— Я действительно не убивал Талькова. В 89-м я сколотил бригаду, которая занималась… Ну, словом, мы стригли артистов. В сентябре 91-го меня задержали сотрудники КГБ. Допрашивали на частной квартире.
— Сколько их было? — перебил рассказ инквизитор.
— Двое.
— Вы их помните в лицо?
— Еще бы.
— Продолжайте.
— Они выложили передо мной кучу доказательств, свидетельствовавших о том, что я главарь банды вымогателей. В том числе и заявления артистов, которых мы стригли. Набегало где-то лет на шесть. Исходя из приводившихся фактов, я понял, что они меня пасли всего месяц. И еще сразу же понял, что им что-то от меня надо. Так и получилось. Мне предложили убить Талькова. Обещали, что последствий не будет. В противном случае грозили передать все материалы в суд и позаботиться о том, чтобы с зоны я не вернулся.
Я сказал, что просто не смогу убить человека. Психологически не смогу. Они к этому отнеслись с пониманием и согласились на то, чтобы я просто спровоцировал драку с Тальковым. Остальное, мол, их дело. После этого меня отпустили.
В тот вечер, шестого октября, в концертном комплексе «Юбилейный» Тальков должен был закрывать концерт. Это очень важно для любого певца, и администраторы не жалеют денег на взятки. Моя певичка, ну, у которой я охранником числился, должна была петь перед Тальковым. Предпоследней. Она находилась в своей уборной. Я вышел на пять минут на улицу. Мне билеты на самолет в Москву подвезли. Возвращаюсь, прямо возле ее двери подходит ко мне один из типов, что меня допрашивали. Тот, что помоложе. И так это, проходя, бросил: «Приготовься». Я, как сейчас помню, меня аж в пот бросило. Понял, что Талькова сейчас будут убивать.
Захожу в уборную, а мне певичка говорит, что приходил главреж и сказал, что концерт будет закрывать она, а не Тальков. Так радостно сообщила. Я тогда еще подумал: «Дура ты, дура». Ну, а дальше все как во сне. Прибежал Тальков, с ним несколько человек. Мои ребята тоже подошли. Тальков был в бешенстве. Мы сцепились, из газовых пистолетов палить начали. Отрицать не буду, драку я спровоцировал, потому что тот тип как из-под земли появился. Мы как из газонов стрельбу открыли, все глаза прикрывают. Тут, слышу, боевой выстрел, и Тальков на полу. А на груди кровавое пятно расползается. Всех словно парализовало. Ну, а я сразу деру. Два дня прятался у приятеля. По телевизору узнал, что меня убийцей Талькова объявили. А на третий день они меня нашли. Велели идти в милицию и убийство отрицать. Сказали, что все в порядке будет. И еще велели сказать, что выстрел администратор Талькова сделал. Гарантировали, что я отмазан буду, если все сделаю, как они говорят.
Он помолчал, а потом добавил:
— Это все, что я могу рассказать.
— Вы видели, кто стрелял? — спросил инквизитор.
Монахов помялся, а потом, словно решившись, сказал: «Да, тот тип стрелял».
— Вы его после этого встречали?
— Да. Потому и в Ташкент смылся.
— Где, когда?
— Вроде бы случайно. Год назад. Еду по Тверской. Нагоняет меня черный «мерс», а тип этот рядом с водителем. Повернулся, посмотрел на меня и кто-то водиле сказал. «Мерс» сразу же отстал и за мной пристроился. Я в зеркало смотрю, а тип этот по мобильному телефону говорит. Ну, я домой уже не вернулся, а поездом в ту же ночь и уехал.
Монахов умоляющими глазами смотрел на инквизиторов. Те закивали головами. Один из них сказал: «Мы вам верим. Несколько дней проведете здесь. Будете просматривать фотографии, пока не найдете этих двух своих знакомцев. После этого Тайный трибунал Святой Инквизиции решит вашу судьбу».
Запись кончилась. Несколько минут мы молчали. Затем Яков спросил:
— Что думаешь?
— А не мог Монахов солгать?
— Нет, он сказал правду. Инквизиторы на следующий же день все проверили с помощью препарата. Расхождений нет.
— Его заставили обвинить в убийстве администратора Талькова. Какова его судьба?
— Шлафман через три месяца после смерти Талькова эмигрировал в Израиль. Со стороны властей никаких препятствий не было, хотя в прокуратуре, которая вела следствие, все свидетели почему-то утверждали, что стрелял именно он. Из нагана Монахова, который тот якобы обронил в драке. Официально же следствие объявило его убийцей только в апреле. А выехал он в феврале.
— А нельзя допросить и свидетелей и Шлафмана?
Вместо ответа Винер раскрыл кейс и протянул мне бумагу.
«Гавриилу.
В течение месяца силами оперативно-технического отдела были изъяты и допрошены восемь свидетелей убийства Талькова. Все показали под препаратом, что подверглись психологическому давлению со стороны ФСБ, в результате чего дали ложные показания следователю прокуратуры Зубову об убийстве. В соответствии с требованием агентов ФСБ, в качестве убийцы ими был назван бывший администратор Талькова Валерий Шлафман.
Подразделением Международного отдела в Израиле был изъят и допрошен под препаратом Валерий Шлафман, который показал, что в январе 1992-го года был схвачен агентами ФСБ и поставлен перед выбором: немедленно эмигрировать в Израиль или проходить по делу об убийстве Талькова в качестве обвиняемого. По словам Шлафмана, доказательства, сфабрикованные ФСБ, не оставляли ему шансов на оправдание. В отъезде ему помогали сотрудники ФСБ.
Среди фотографий сотрудников ФСБ, предъявленных Шлафману для опознания, он указал на полковника Стрельбицкого Виктора Анатольевича как на человека, который возглавлял группу агентов ФСБ, подвергших его давлению. Полковник Стрельбицкий был также опознан Монаховым, как один из двух его допрашивавших. Личность второго устанавливаем.
Первый».
Яков скомкал бумагу, положил ее в пепельницу и поджег. Затем достал еще один лист и протянул мне.
«Стрельбицкий Виктор Анатольевич. Выпускник исторического факультета МГУ. („Коллега“, — отметил я). В 1979 году принят на службу в КГБ СССР. С 1979 по 1982 гг. проходил службу в 5-м главном управлении. В 1980 г. защитил закрытую кандидатскую диссертацию на тему „Методы и способы пропаганды“. В 1983 г. защитил закрытую докторскую диссертацию на тему „Методы использования средств массовой информации в идеологическом воспитании масс“.
В 1993 г. по „андроповскому призыву“ направлен на работу в ЦК КПСС. С 1984 года часто выезжал в США и страны Западной Европы. С 1985 г. начал печататься в „Огоньке“ и „Московских новостях“ под псевдонимом В. Стрельцов. Статьи отличались резкой демократической направленностью. В период августовского путча находился в Белом Доме. С сентября 1991 по декабрь 1992 работал в центральном аппарате ФСБ. В январе 1993 уволился в запас и возглавил рекламное агентство „XXI век“. Является внештатным советником председателей правления крупных компаний и банков».
— Фотография Стрельбицкого есть?
— Конечно.
С фотографии на меня смотрел мужик типа «бабам нравится». Тронутая сединой шевелюра, внимательные глаза. Тонкие усики.
— А ну, физиономист, что ты о нем думаешь? — спросил я Винера. Тот взял фотографию, минуту изучал ее, потом пересел ко мне на диван и, взяв авторучку, используя ее как указку, начал объяснять.
— Губы в сомкнутом положении сбалансированы, что указывает на сильную волю. Брови густые, тяжелые, сросшиеся — человек стремится к доминированию. Глаза немножко скошены к низу, что свидетельствует о решительности характера. Внешние уголки глаз покрыты морщинками. Человек не лишен проницательности. Кончик носа слегка напоминает клюв, значит, человек хитер и злопамятен. Верхняя зона ушей на уровне глаз, что свидетельствует о повышенном интеллекте. В целом, положительный персонаж.
— А чем занимается его агентство?
— Всем. Это мощная и разветвленная структура. Она работает и как рекламное агентство, и как консалтинговая фирма. Осуществляет мониторинг настроения масс по регионам и индивидуумов, занимающих определенное социальное положение. Также осуществляет сбор информации о политиках и бизнесменах. В период предвыборной кампании это агентство противостояло нашему институту, фактически руководя предвыборной кампанией. Тогда мы сильно проигрывали в средствах массовой информации и выиграли только благодаря нашим многочисленным мобильным группам воздействия и озлобленности масс. У агентства большое количество мощных аналитиков, журналистов, практически все крупные политологи.
— Агентство имеет политическую ориентацию?
— Скорее всего, нет. Они работают на заказчика, который им платит.
— А институт?
— Институт также осуществляет все те же функции, только работает на государство.
— Это же частная структура.
— Верно. Частная структура, которая работает на государство.
— То есть, на президента, — продолжал допытываться я.
— В том числе и на президента, пока тот работает на государство.
— А если он начнет работать на частных лиц?
— Тогда институт будет работать против него.
— Он это знает?
— Нет.
Произнося слово «нет», Яков внимательно посмотрел мне в глаза. Для меня это было не только откровением, но и признаком «высокого доверия». Это впервые заставило меня серьезно задуматься о том, кто я. До сих пор я ощущал себя независимым человеком, работающим по найму, но за идею. «Они» же явно рассматривали меня как одного из «них». С тех пор, как в тот вечер в квартире на Разъезжей я дал согласие на вступление в ГОН, моя жизнь стала напоминать бешеную гонку в неизвестном направлении. И я чувствовал, что в любой момент может блеснуть молния и изничтожить меня, как букашку. Первое время меня это мало трогало, однако, сейчас инстинкт самосохранения, после «психологической реабилитации», проведенной Кардиналом, заставлял меня время от времени задумываться над своим будущим. Слова Винера напомнили мне краткую лекцию Николая Ивановича о постоянной борьбе, которую индивид и общество ведут в целях выживания. «Запомните, голубчик, — говорил Кардинал, ласково заглядывая мне в глаза, — существуют три категории, с которыми нам приходится ежедневно бороться: это люди (он начал загибать пальцы), это обстоятельства, это системы. С людьми бороться довольно просто. Нужно только знать их псипараметры. С обстоятельствами гораздо сложнее, но, учитывая, что их чаще всего создают люди, можно. С системой есть только один способ борьбы — направить ее на путь самоуничтожения. Другого способа нет. И еще запомните, дорогой мой, когда начинаете бороться с людьми, внимательно смотрите, не боритесь ли вы с системой, которую эти люди представляют».
Из того, что сказал мне Винер, явно следовало, что Святая Инквизиция уже сформировалась как система, которая перемелет всех, кто пойдет против нее, и меня и президента.
Яков спокойно ждал, когда я кончу размышлять.
— В семь будь готов, — сказал я. — Поедем на моей машине.