В половине десятого я спустился вниз, настроение там царило самое радужное. Эбба и Моника накрывали стол к завтраку. В лучах предосеннего солнца нежился рулет из телятины, поблескивали сардины и вспыхивал желтым огнем апельсиновый джем. Уютно примостившись у камина, Танкред изучал старый номер «Нью-Йорк газетт».

— Мир дому сему, — сказал я. — А наш хозяин еще не показывался? Его как, можно еще числить среди живых?

— Да, я слышала, как он возился в этой камере ужасов, — сказала Эбба. — Я постучала, хотела зайти проведать его, но он почему-то запер дверь. Сказал, что скоро придет. Стало быть, пока жив. Правда, голос у него звучал как-то глухо.

— Это ничего не значит, — сказала Моника. — Арне тщеславен, как французская гетера. Он никогда не покажется на люди, не завершив утренний туалет и не вымыв лицо лавандовым мылом. А вот и он!

Заскрипела лестница в прихожей, дверь распахнулась и в кухню вошел Арне. Меня сразу же поразило его застывшее лицо. Оно напоминало гипсовую маску. Кожа была серая, как после бессонной ночи.

— Господи, что с тобой? — воскликнул я. — Можно подумать, ты всю ночь пьянствовал. Неужто старый капитан явился к тебе с бутылкой? Тебя преследовали ночью кошмары а-ля Эдгар По? Рассказывай скорей!

Арне покачал головой.

— Рассказывать нечего. Просто у меня была бессонница, вот и все. А теперь я голоден как волк. Давайте скорей завтракать.

За столом царило гнетущее молчание. Арне был похож на индийского Будду, движения у него были механические, глаза — пустые. Мы украдкой поглядывали на него. Рука у него дрожала: когда он хотел срезать верхушку яйца, нож звякнул о рюмку. Мне он напомнил неопытного оратора, которому предстоит произнести тост.

— Словом, ночь была как ночь, ничего особенного? — начал Танкред. — Тебе даже нечем порадовать журналистов из «Дагбладет»? Ну, а видения, шорохи, хотя бы звон цепей?

— Увы, ничего сенсационного. Ночь прошла спокойно. Даже чересчур. В комнате было тихо, как в склепе, эта тишина камнем давила на грудь, я чувствовал себя глухонемым. Собственно, из-за этой тишины я и не мог спать. Очень душно, наверняка днем будет дождь.

Голод Арне оказался сильно преувеличенным, он съел всего два бутерброда и выпил чашку кофе, потом встал и вытер рот салфеткой.

— Прошу меня извинить, — сказал он. — Мне опять надо съездить в Лиллесанн. У меня заказан разговор с Кристиансанном, а кроме того, я должен встретиться с архитектором и подрядчиком, которые будут заниматься перестройкой дома. Я понимаю, что я плохой хозяин, но попытайтесь пока занять себя сами. До вечера!

Эбба и Моника пошли после завтрака прогуляться, а мы с Танкредом расположились на солнце возле дома. Он изучал все ту же старую американскую газету.

— Что ты такое нашел в этой допотопной газете? — спросил я.

— Она мне случайно попалась в одной из комнат. Должно быть, ее привез Арне, когда приезжал сюда весной. Она от 29 марта. Любопытный номер. Смотри сам.

Он протянул мне газету. С первого взгляда я не нашел в ней ничего интересного. Первая страница, как принято в американских газетах, пестрела жирными заголовками: МАССОВЫЕ УБИЙСТВА В ОКЛАХОМЕ; ФРАНКО ВЫХОДИТ К СРЕДИЗЕМНОМУ МОРЮ В ВИНАРОСЕ; ПРЕЗИДЕНТ КАРДЕНАС КОНФИСКУЕТ ВСЕ ИНОСТРАННЫЕ ИНВЕСТИЦИИ В НЕФТЯНОМ БИЗНЕСЕ МЕКСИКИ; НАЦИСТСКИЕ ГОЛОВОРЕЗЫ ТЕРРОРИЗИРУЮТ ВЕНУ…

— Ну и что, никаких сенсаций, — заметил я. — Март был скучный месяц.

— Открой четвертую страницу и прочитай внизу.

Я перелистнул страницы и наконец нашел. Это была довольно пространная заметка несомненно сенсационного содержания. Ее заголовок гласил:

КРУПНЫЙ НОРВЕЖСКИЙ БИЗНЕСМЕН ПОКУПАЕТ ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ

Далее следовал краткий пересказ предания о капитане-капере, лестный отзыв о финансовом положении Крага-Андерсена в мире бизнеса и в нескольких словах сообщалось о его планах превратить «дом с привидениями» в летний отель международного класса.

— Вот чудеса! — вырвалось у меня. — Каким образом эта провинциальная норвежская новость могла попасть в большую американскую прессу?

— Такой новостью не побрезгует ни одна газета. Не забывай, что Арне действительно крупный предприниматель мирового масштаба. У него связи везде, в том числе и в прессе.

— Но какова цель этой публикации?

— Цель? Да ты просто забыл о его безудержном тщеславии. К тому же это может послужить началом рекламной кампании в связи с его будущим отелем. Одно мне интересно…

— Что именно?

— Да так, ничего. Пожалуй, я тоже прогуляюсь на почту. Мне тоже надо кое-куда позвонить.

— Пауль, давай прокатимся на лодке, — предложила Моника. Они с Эббой вернулись, как только ушел Танкред. — Мне хочется посмотреть шхеры.

— По-моему, погода портится, — возразил я. — Мне не нравятся эти черные клочья на горизонте.

— Подумаешь! Разве ты не любишь приближение бури? Давай возьмем старую лодку.

Я сидел на веслах. Моника свесилась через борт и погрузила пальцы в воду, на ней было белое платье, которое выгодно подчеркивало мягкие изгибы ее фигуры. Я восхищался ее темно-русыми волосами, переливавшимися на солнце, аккуратно вырезанными ноздрями, прихотливой формой уха. Фидий и Пракситель казались мне жалкими дилетантами. Даже самые прекрасные образы, воплощенные ими в мраморе, казались грубой поделкой по сравнению с живой женщиной.

— О чем ты мечтаешь? — спросил я.

Она подняла голову и улыбнулась.

— Я вспомнила историю, которую Оскар Уайльд рассказал Фритсу Таулову, когда тот посетил его во Франции. Рассказать? Один молодой поэт поселился в маленьком городке. Каждый день он совершал прогулки в полном одиночестве. Когда он возвращался, соседи по пансиону спрашивали его, что он видел. Поэт отвечал, что, проходя по мосту за городом, видел плавающих в реке тритонов и наяд. А в гуще леса — танцующих фавнов и эльфов. Каждый день он рассказывал подобные истории. И вот однажды, когда он шел через мост, он действительно увидел в реке тритонов и наяд, а в лесу — самых настоящих фавнов и эльфов. Когда он вернулся в пансион, гости, как всегда, окружили его и попросили рассказать, что он видел на этот раз. Однако поэт молчал. Гости повторили вопрос, и тогда он ответил: «Ничего!»

— Почему ты вдруг вспомнила эту историю? — спросил я через некоторое время.

— Я подумала, что Арне похож на этого поэта. Неисправимые фантазеры часто теряют дар слова, когда фантазия оказывается реальностью. Я уверена, что Арне видал что-то сегодня ночью и не на шутку испугался. Потому он и был за завтраком такой притихший.

— Ты тоже веришь, что в этом доме водится нечистая сила?

— Я уже не знаю, чему верить, только чувствую, что здесь вот-вот случится что-то ужасное. Когда я увидела утром лицо Арне, мне захотелось сразу же уехать домой. Не знаю, почему я осталась, может быть, из любопытства. В каждом человеке сидит сыщик. И во мне тоже. Давай забудем обо всем, пока можно… Боже, как тут хорошо!

Мы катались на лодке чуть меньше часа, потом начался дождь. За разговором мы не заметили, как небо заволокло тучами. Моника накинула на плечи красный плащ.

— Как видишь, мои пророчества сбылись, — сказал я. — А мы с тобой, между прочим, находимся чуть ли не в Атлантическом океане, который можно считать кладбищем моряков. Нам бы надо поискать убежище от дождя на каком-нибудь островке.

Я взял курс на сравнительно большой остров, который был к нам ближе всего. В бухте острова я разглядел маленький лодочный сарай. Я греб наперегонки с усиливающимся дождем. Через несколько минут мы уже привязали лодку к камню и побежали к сараю. Я промок насквозь и был прозрачный, как медуза. Мы сели на старые рыболовные сети и перевели дух.

Убежище мы отыскали не самое удачное, Сараем не пользовались, по-видимому, уже много лет, стены были изъедены плесенью, и дождь весело пробивался внутрь сквозь ветхую крышу. Воздух казался густым от запаха гнилых водорослей и рыбьих потрохов. И тем не менее это убежище было не лишено поэзии: пустынная местность, неистовство стихии, общество молодой и прекрасной женщины. Через грязное разбитое окно мы наблюдали этот всемирный потоп.

— Мы сидим здесь, как Иона в брюхе у кита, — сказал я и обнял Монику за плечи. — Только он был один, а нас двое. Существенная разница, правда?

Моника смотрела куда-то вдаль. Волосы у нее прилипли к щекам, влажная кожа подчеркивала высокие скулы. Она была похожа на дикарку, на первобытную женщину, которая смотрит на огонь, разведенный посреди пещеры. Вдруг она порывисто прижалась ко мне.

— Мне страшно, Пауль.

— Что с тобой?

— За последние дни столько всего случилось. Воздух здесь как будто отравлен. И особенно я боюсь за Арне. Он стал такой… неузнаваемый… Кажется, ему и в самом деле угрожает опасность.

Ее духи щекотали мне нос — к лицу как будто прижали букет фиалок. Меня обдало жаркой волной, и я с трудом сдержался, чтобы не выйти из образа доброго дядюшки. «Не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его…» Я отечески похлопал Монику по плечу.

— Не волнуйся. Все это просто глупый розыгрыш, подстроенный местными шутниками. И не бойся за Арне. Что могут два жалких старых привидения…

Я замолчал, заметив, что она меня не слушает, и повернул ее лицо за подбородок к себе.

— Моника, какие у вас сейчас отношения с Арне? Все по-прежнему?

Моника не поднимала глаз, лицо у нее застыло.

— Не знаю. Оставим это сейчас, Пауль. Помнишь, как мы с тобой развлекались в Осло? Мы тогда как будто снова стали детьми…

— Еще бы не помнить. Ведь это было всего неделю назад!

— Да, верно. Я чувствовала себя такой свободной! Точно я цветок или бабочка. До этого я всегда держалась так, словно я в броню закована. И сейчас меня снова сковало хуже прежнего. Ты меня понимаешь? Если бы только ты мог мне помочь, Пауль! Если бы ты вернул мне то ощущение легкости…

Она подняла голову и посмотрела на меня. Глаза у нее были несчастные, влажные губы приоткрылись. Она была похожа на беспомощную девочку, которая ищет защиты у взрослого, и в то же время это была женщина, женщина в полном смысле этого слова. Я был застигнут врасплох. У меня не было выбора. Даже линкор идет ко дну, получив пробоину от прямого попадания снаряда. Добрый дядюшка испустил дух и благополучно погрузился на дно морское. Я прижал Монику к себе и жадно поцеловал.

О эти блаженные, беспечные мгновения, когда замирает время, наш вечный тиран, когда весь этот жестокий мир растворяется в аромате и музыке, а действительность снова кажется нам сочной и яркой, как только что разрезанный ананас. Никогда хмель даже от самого лучшего шампанского из самих знаменитых погребов не сравнится с тем дивным опьянением, которое может подарить жизнь.

…Не знаю, сколько времени это длилось — то ли десять секунд, то ли четверть часа. Мы лежали, прижавшись друг к другу, и наслаждались каждым прикосновением, глаза у Моники были закрыты, лицо было просветленное и счастливое. Руки мои скользили по ее гибкому телу. Краем уха я уловил, что дождь усилился, на нашу дырявую крышу обрушился сплошной поток воды. Мне показалось, что когда-то это уже было, — вот так же первобытные люди искали убежища от обезумевшей стихии, так же согревали друг друга у пещерного огня, а в темноте их подстерегали саблезубые тигры и мамонты. Моника, Моника…

Очарование оборвалось, точно его обрубили топором.

Моника вдруг окаменела под моими руками. Приподняв голову, она с ужасом посмотрела в окно и вскрикнула. В ее негромком крике был неподдельный ужас.

— Пауль! Смотри!

Я тут же обернулся к окну и невольно вздрогнул. За окном стоял человек в брезентовой робе и зюйдвестке. Сквозь потоки дождевой воды я различил худое, бледное лицо, приникшее к стеклу, и странный, как будто невидящий взгляд. Во всем его облике было что-то призрачное, казалось, он не что иное, как уплотнившийся водяной поток. Но я сразу узнал его. Это был рыбак Рейн.

Он вдруг отпрянул от окна и исчез, словно во сне. Мы с Моникой замерли и со страхом ждали, когда откроется дверь. Однако дверь не открылась. Я встал и вышел из сарая. За дверью никого не было. Остров лежал, как огромный голый тролль, подставивший спину дождю. Ничего живого, кроме мокрого вереска и растрепанных пучков травы, я не увидел. Не обнаружил я и чужой лодки — наша лодка в одиночестве покачивалась на волнах рядом с сараем. Я вернулся к Монике.

— Видно, он сторонится людей. Не пожелал составить нам компанию. — Я пытался говорить небрежно, но голос мой звучал сипло и не очень уверенно.

Моника смотрела на меня испуганными глазами.

— Ты узнал его? — шепотом спросила она. — Мы встретили его, когда ехали в Пасторскую усадьбу… Помнишь, лошадь тогда еще испугалась?

— Да, это он. Ну и что? Почему мы должны его бояться, даже если он немного не в себе?

— Как думаешь, что он здесь делает?

— Искал укрытия, так же, как и мы, ты же видишь, что творится. Тебе это кажется странным?

— Но ведь он не вошел в сарай.

— Не вошел… Я говорю, он сторонится людей. Какие-нибудь комплексы… В детстве слишком строго воспитывали… К тому же он, наверное, джентльмен и не хотел нарушать нашу идиллию.

Я сам слышал, насколько неубедительно звучали мои слова.

— Ты видел его лодку?

— Нет. Но остров большой. Видно, он причалил с другой стороны. Будем надеяться, он нашел где укрыться.

Я говорил сухо, по-деловому, чтобы успокоить Монику… и себя. Страх ледяным ножом полоснул меня. Теперь-то я хорошо понял, почему Лиззи так боится Рейна. Но объяснить это словами я не мог. От этого человека-призрака веяло бескрайностью суровых просторов, бездонностью морской пучины, страх перед которыми породил в народном сознании образы морского дьявола и летучего голландца. Кто он? Рыбак? Да, конечно, обыкновенный рыбак. Я снова обнял Монику, она все еще дрожала.

— Ну, ну, успокойся, Красная шапочка не должна бояться серого волка. Чего ты разволновалась?

Добрый дядюшка воскрес — я снова играл свою обычную роль. Моника сразу успокоилась. Но упоительное притяжение между нашими телами было нарушено. Как ни странно, я был благодарен этой неожиданной помехе. Ведь я чуть было не нарушил десятую заповедь. Не говоря уже о шестой…

Непогода прекратилась так же неожиданно, как началась. Дождь затих, выглянуло яркое солнце. Моника встала.

— Поехали обратно, — сказала она. — Ни минуты лишней не хочу здесь оставаться.

Когда мы сидели в лодке и я прилаживал весла в уключины, она коснулась моей руки.

— Забудь то, что было в сарае, Пауль. Я была сама не своя. Не понимаю, что со мной сегодня такое. И пожалуйста… пусть все это останется между нами.

— Разумеется, — ответил я, немного задетый ее сухостью. — Твое имя не будет фигурировать в бестселлере «Любовные похождения Пауля Риккерта», лицам моложе восемнадцати лет не продавать. На этот счет можешь быть спокойна.

— Глупый. Я имела в виду совершенно другое. Просто то, что было, касается только нас с тобой.

Я неспешно, размашисто, как и подобает мужчине, работал веслами. Остров, похожий на спящего тролля, остался у нас за кормой. После того, что на нем случилось, он приобрел для меня таинственную прелесть. Мой взгляд скользил по его причудливым очертаниям, буграм и впадинам. Берег был изрезан заливами, огороженными отвесными скалами. Здесь было где укрыть лодку. Но ни одной лодки я не заметил.

Весь обратный путь мы молчали. Моника, как и по дороге на остров, погрузила пальцы в воду. Над нами кружили крачки. Их крики напоминали спор между повздорившими бергенцами. Я почувствовал неясную, ноющую боль в области солнечного сплетения и понял, что это ноет совесть, нечистая совесть. Этот недуг развивается так же быстро, как злокачественная опухоль. Ну что я за безнравственное создание? Откуда у меня эта манера за спиной у друзей соблазнять их подруг? Да как я после этого посмотрю Арне в глаза? Позор тебе, Пауль Риккерт! Нет тебе прощения!

— Спасибо за прогулку, — сказала Моника, поднимаясь по шатким ступенькам причала. — Боюсь только, она не совсем… — Моника осеклась, увидев мое угрюмое лицо. Потом улыбнулась. — Не принимай все так близко к сердцу, Пауль! Прогулка удалась на славу! Когда-нибудь мы повторим ее. В ясную погоду.

Арне вернулся к вечеру. Первым делом он подошел ко мне и положил руку мне на плечо. Нечистая совесть из небольшого комка превратилась в футбольный мяч. Как он узнал? К счастью, тревога оказалась ложной.

— Мой любезный управляющий, — начал он. — Настало время приступить к тяжким обязанностям, которые ты возложил на себя. Ты умеешь ухаживать за лошадьми?

— В армии научился.

— Отлично! Тогда прогуляйся на пустошь и найди там нашу лошадку. Скоро она нам понадобится, ее надо вычистить. Приведешь ее к конюшне. Там есть скребница.

Когда через полчаса я, как заправский цирюльник, колдовал над лошадкой, мне вдруг открылась печальная истина: я влюбился в Монику! Жена ближнего не просто вызывала у меня низменное желание, я был еще и по уши влюблен в нее. Я, Пауль Риккерт, который всегда высоко нес знамя дружбы и имел репутацию надежного и верного друга, попал в весьма трудное положение. Я понимал, что мне недостает твердости Катона Старшего или Кромвеля в соблюдении святых законов нравственности. Долго ли я смогу противостоять искушению? Это зависело от Моники. Влюблена ли она в меня? Или ее бросила в мои объятия лишь минутная прихоть? Ведь потом она стала холодной и неприступной и просила меня забыть обо всем. На самом ли деле она этого хотела? Ясно одно: я ее не знаю. В ней как бы совместились две совершенно разные женщины: одна высокомерная, чопорная, ироничная леди; другая — живая, непосредственная, пугливая и безрассудная в одно и то же время. Эти две Моники неожиданно сменяли друг друга. Какая же из них была настоящая? Если там, на острове, она была настоящая, значит, она влюблена в меня. И тогда я пропал. Тогда прощай, дружба, прощай, плоский катехизис Лютера, прощайте, все этические нормы, созданные людьми. Отныне я отдаю себя во власть животных инстинктов!

Мои философские размышления были прерваны — что-то встревожило лошадь. Она резко вскинула голову, по телу у нее пробежала дрожь.

— Стой, Чалая, смирно, никаких клещей я на тебе не вижу! — сказал я. — Не дергайся. Не воображай, будто ты чистокровный арабский скакун. Твои предки жили всего-навсего по берегам северных фьордов.

Лошадь ответила мне ржанием и рванулась, выбив у меня из руки скребницу. Она прижала уши к голове, и в ее грустных глазах мелькнул страх. Она косилась на открытые двери конюшни.

Что с ней? Я обернулся. На дворе стояли два человека.

— Мы не вовремя? — раздался вкрадчивый, тягучий голос Пале.

— Нисколько, милости просим. Чем могу служить? — сказал я, выйдя из конюшни и прикрыв за собой дверь.

Спутник Пале имел весьма примечательную наружность. Он был сутулый, одно плечо торчало выше другого, как у старого заслуженного почтальона. Кисти рук, словно грабли, огромные и изуродованные подагрой, свисали почти до колен. Неестественно широкое лицо с высокими азиатскими скулами было наполовину покрыто старой щетиной. В складках морщинистой кожи помещались колючие глаза-щелки желтоватого цвета. Он был одет в брезентовую робу, хотя на небе не было ни облачка.

— Этот господин хотел бы поговорить с директором Крагом-Андерсеном, — объяснил Пале. — Разрешите его представить. Это Эйвинд Дёрум, бывший владелец Каперской усадьбы.

Дёрум протянул мне одну из своих грабель, его рукопожатие было холодное и липкое.

— Господина директора повидать можно? — Голос его поднимался откуда-то из чрева. — У меня к нему разговор важный есть.

Левое веко Дёрума приподнялось, и его глаз вдруг сделался совершенно круглым. Я невольно вспомнил сову.

— Конечно, господин Краг-Андерсен дома, — сказал я. — Пожалуйте за мной.

Пока я провожал Дёрума к дому, из конюшни неслось громкое ржание лошади, видно, она пыталась высвободиться из пут. Когда я вернулся, Пале заглядывал в окно конюшни. Он виновато улыбнулся.

— Нервная лошадь, — сказал он. — Я таких еще не встречал. Лошади вообще особенные животные, вы не замечали? Они легко поддаются мистическому страху, им ведомы тайны потустороннего мира. Не зря народная фантазия рисует Сатану с конскими копытами.

— Позвольте предложить вам чашечку кофе? — поспешил я перевести разговор на другую тему. Мне было почему-то не по себе в присутствии этого человека, особенно когда он садился на своего конька.

— Нет, покорно благодарю, — он отвесил легкий поклон. — Я должен вернуться домой, время не ждет. Я вышел ненадолго прогуляться, встретил Дёрума и вот проводил его к вам. Воспользовался случаем, чтобы расспросить его о предании, связанном с Каперской усадьбой.

— Ну и как, удалось узнать что-нибудь новое?

— Не слишком-то он разговорчив. Однако сообщил мне кое-что любопытное. Но преданию, каждый седьмой год у этого побережья должен появляться корабль без команды на борту. В декабре 1937 года было найдено эстонское судно. В ноябре 1930 года — обломки английского траулера. А в феврале 1923 — норвежской рыболовной шхуны «Бесс».

— Почему этот Дёрум ходит в робе в ясную погоду? — спросил я.

Пале выразительно покрутил пальцем у виска.

— Боюсь, тут у него всегда пасмурно, без прояснений, — ответил он, — но мне пора. До свидания, господин Риккерт, кланяйтесь вашим друзьям.

Через десять минут на крыльцо вышел Дёрум. Лицо у его было багровое, разъяренные желтые глаза горели фосфорическим блеском. Припадая на одну ногу, точно раненый медведь, он проковылял по двору. Увидев меня, он поднял свой огромный кулак и погрозил.

— Сволочь! — прорычал он. — Проклятая эстланнская сволочь! Но я еще найду управу на вас!

Он вышел на дорогу и скрылся из виду. Я направился в дом.

— Арне, ты что, поколотил его? — спросил я. — Он зол как черт. Я думал, он лопнет.

Арне засмеялся.

— Он приходил, чтобы выкупить у меня обратно Каперскую усадьбу, причем за те же деньги, что и продал. Божится, что достанет их хотя бы из-под земли. Между прочим, он уже получил большую сумму от совета молельного дома. Похоже, тут многие не прочь повернуть все назад. Но я не согласился и, кстати, напомнил, что он самолично отказался от всех прав на усадьбу. Только до него это, кажется, еще не дошло.

— Тебе не стоило дразнить его, — заметила Моника.

— Дорогая, я всего-навсего посоветовал ему пустить свои деньги на что-нибудь более полезное, например, на покупку бритвы. Но, видно, с юмором у него неважно. К тому же он не может простить, что его собака была убита в моем доме. Хотя, по отзывам людей, любовью к животным он не отличается.

Я рассказал, как вела себя лошадь при его приближении. Арне улыбнулся.

— На этот раз я ее понимаю, — сказал он. — Эйвинд Дёрум — настоящий живодер. Собаку он был вынужден терпеть. А несчастную лошадь мучил, как мог. Неудивительно, что она так испугалась, когда почуяла его присутствие.

— Уходя, он грозил кулаком и кричал, что найдет на нас управу, — сказал я.

— Мне он тоже сулил всевозможные кары.

— Вот как? И что же он говорил?

Арне сосредоточенно разглядывал свои ухоженные ногти.

— Взывал к духу своего предка. Пообещал, что «Рак» еще вернется. Юнас Коргг сойдет на берег, и мне не избежать его мести. Не пройдет месяца, как со мной будет покончено.