Я простоял в подворотне несколько часов. Туфли промокли, ноги замерзли, а я сам начинал терять терпение.

Уже давно зажгли уличные фонари, и шел дождь. Особенно неуютным пребывание на Нэстегатан делал ветер с Пюдде-фьорда. Было по крайней мере сто других мест, где я бы согласился оказаться в эти минуты с большим удовольствием.

Дом на противоположной стороне улицы на протяжении всего времени не подавал ни малейшего признака жизни. Это был четырехэтажный старый деревянный дом с рассохшимися рамами и болтающейся на одной петле входной дверью. Он выглядел так же гостеприимно, как концентрационный лагерь.

Но именно этот адрес Сирен дала сестре. Может быть, она появится здесь, когда совсем стемнеет. А может быть, и нет.

Сирен принадлежала к тому типу одиноких молчаливых детей, которые внезапно могут отважиться на самые удивительные поступки только ради того, чтобы на них обратили внимание. Зато когда что-нибудь случалось, именно она становилась козлом отпущения.

Я помнил ее задумчивой девочкой, которая жила своей собственной загадочной внутренней жизнью. К ней было очень трудно подобрать ключик, но в прошлый раз мне это удалось. Однако я сомневался, что смогу сделать это еще раз. Подобрать ключ к тридцатилетней женщине обычно гораздо труднее, чем к пятнадцатилетней девчушке.

Да и тогда, много лет назад, мне это удалось далеко не сразу. Она часто убегала из дома, но каждый раз старалась остаться поближе к Бергену. Первый раз мне пришлось ехать за ней в Копенгаген, второй — уже только в Осло и в третий — всего лишь в Хаугесюнд. Теперь же — четырнадцать лет спустя — она убежала на соседнюю улицу — Нэстегатан, но ведь теперь ей было уже тридцать, и никто не мог взять ее за руку и привести домой.

Я до сих пор отчетливо помню ее, когда она убежала в Хаугесюнд. Темно-зеленая огромная, как палатка, военная куртка, протертые джинсы, старые сандалии, грязные волосы до плеч и настолько бледное лицо, что на нем с успехом, как на листе чистой бумаги, можно было написать письмо домой. Она была плоской, как пустой конверт, и скорее походила на худого мальчишку, чем на пятнадцатилетнюю девушку. И мне не оставалось ничего другого, как написать на ее лице письмо, заклеить конверт и отправить ее домой.

И вот теперь я вновь оказался на улице с конвертом в руке, пожелтевшим письмом и фотографией взрослой женщины.

Внезапно я заметил движение в доме напротив. В одном из окон на третьем этаже мелькнул слабый огонек. Я выругался про себя. Когда действуешь в одиночку, не всегда удается избежать ошибок. Например, невозможно уследить за всеми выходами из дома одновременно.

Естественно, в таком здании был черный ход со двора, и естественно, что друзьям Сирен он нравился больше. Ведь какой-нибудь глупец вроде меня мог следить за парадной лестницей.

Теперь у меня был выбор. Либо продолжать стоять и мерзнуть на улице, либо перейти улицу и войти в дом. Подняться по лестнице, и что тогда? Найти Сирен! А если нет?

Решающим аргументом в принятии решения оказались замерзшие ноги и мокрые туфли. Если бы я все-таки остался на улице, то у меня не было иной перспективы, кроме простуды, а может, и чего посерьезнее.

Я посмотрел сначала налево, затем направо и перешел улицу. Я, безусловно, уже давно вышел из того возраста, когда принимают в члены Детского клуба знатоков правил уличного движения, но вдруг им захочется послать мне на Рождество открытку. В этом случае у меня будет хоть одно поздравление.

Я постоял перед входом. Кто-то сломал замок и выбил дверь, и теперь она покачивалась на одной петле, как грустное напоминание о поспешном прощании.

Я осторожно толкнул ногой дверь. Она открылась внутрь — в темноту, которая с успехом могла быть началом Царства мертвых. Слабый свет уличного фонаря ничем не мог мне помочь. По затылку барабанили холодные пальцы дождя. В доме завывал ветер. Добро пожаловать в Преисподнюю. Гардероб направо. Плата за вход взимается сразу же.

Я проскользнул в дверь и замер, прислушиваясь к звукам дома.

Издалека доносились приглушенные голоса, должно быть, с банкета мертвецов. Ни смеха, ни аплодисментов, только унылое монотонное бормотание.

Я подождал, пока глаза привыкнут к темноте, и тогда смог различить очертания лестницы, давно разбитых ящиков для писем на стене слева и старую рекламную газету в углу. А может, в Преисподней тоже получают бесплатные рекламные газеты?

Воздух был пропитан запахами плесени и затхлости. От гнили и смерти этот дом не спасло бы даже жаркое солнечное лето. И скорее всего, его участь давно уже была решена, а на картах Коммунального управления поставлен красный крест сноса. Может быть, через несколько дней дом проснется от грохота больших машин и бульдозеров. А может быть, и нет.

Я подошел к лестнице. Мне показалось, что рядом со мной кто-то крадется вдоль стены. Я остановился и услышал быстрый топот маленьких лапок. Значит, крысы все еще не покинули тонущий корабль.

Где-то наверху закашлялись. Вряд ли это могли быть крысы.

Я схватился за гладкие, круглые, покрытые пылью поручни лестницы и посмотрел наверх. Почувствовал под ногами стертые ступени и осторожно стал подниматься.

Мне удалось добраться до второго этажа без проблем. Голоса стали отчетливее.

Я продолжал подниматься. Теперь я мог с уверенностью сказать, откуда они раздаются. Из квартиры слева на следующей лестничной площадке. Но разобрать слова было все еще невозможно.

Я уже почти добрался до цели, когда произошло самое неожиданное.

Голоса стали громче, дверь распахнулась, кто-то вылетел из квартиры, бросился вниз по лестнице и со всего маху налетел на меня.

Он был удивлен ничуть не меньше меня. Мы оба испуганно вскрикнули, потеряли равновесие и помимо воли вцепились друг в друга.

Я должен заметить, что в объятиях незнакомца преодолел путь вниз гораздо быстрее, чем наверх. Проехав на спине по лестнице и пересчитав головой ступени, я сравнил свои ощущения с ощущениями тряпичной куклы на стиральной доске. Для моего партнера спуск был намного приятнее — ведь он-то ехал на мне верхом. Добравшись до конца лестницы, он поблагодарил меня за прогулку профессиональным ударом колена под дых и бросился дальше. Не думаю, чтобы ему было нужно это делать. Я и так находился в полубессознательном состоянии.

В темноте я не смог рассмотреть ни его фигуры, ни лица. Но я был уверен, что это мужчина. Отсутствовали мягкие округлости, удар был слишком силен и беспощаден, да и тяжелые шаги незнакомца громовыми раскатами разнеслись по коридору.

Я перевернулся на живот, встал на колени и наконец смог подняться. Наверху он был явно не один. Если еще кто-нибудь вылетит оттуда с такой же скоростью, то у меня нет ни малейшего желания попасться ему под ноги еще раз. От резких движений у меня закружилась голова и подступила тошнота. Я сглотнул.

Я смотрел в темноту. От боли ломило все тело. Я чувствовал себя леммингом в стаде, несущемся в пропасть.

Тишина.

Голоса наверху смолкли.

Внезапно меня охватил страх. Я не мог пошевелиться. Время замерло. Перед глазами вспыхивали яркие пятна, как будто меня ослепили ярким фонарем. Я осторожно потряс головой. Болел затылок. Тошнило. Проку от меня сейчас было мало.

Я вновь начал подъем по лестнице. Все правильно: как я и предполагал, колеса начали пробуксовывать. Я прислонился к стене, постоял и только затем смог медленно и осторожно продолжить путь наверх.

По-прежнему тихо.

Я во второй раз приблизился к заветной двери и остановился передохнуть, жадно ловя воздух открытым ртом. Яркие точки перед глазами почти исчезли, но все еще подташнивало.

Я приложил ухо к двери. Ни единого голоса, только что-то похожее на всхлипывание.

Внезапно я почувствовал себя пятнадцатилетним мальчишкой, пытающимся пробраться в кинотеатр без билета через пять минут после начала фильма.

Я нажал на ручку, и дверь медленно открылась внутрь.

Она сидела в дальнем углу у окна. На ее встрепанные волосы падали полоски света сквозь забитые досками окна. Глаза стали еще больше, а лицо совсем истончилось. Она пережила столько горя, что уже никогда не смогла бы заплакать. Но я узнал ее.

И она узнала меня.

Она приоткрыла рот и с трудом произнесла: «Ве…» Затем прикусила губу и замолкла.

У нее на руках лежал молодой темноволосый мужчина, похожий на утопленника. Собственно, я вряд ли взялся бы определить цвет его волос, так много было в них седины. Слишком много для его возраста. Красивое изможденное лицо художника было искажено, тело сотрясали судороги. По всей вероятности, он видел одну из своих самых ужасных картин. Она так крепко обняла его, словно боялась, что он может исчезнуть в любой момент в мире окружавшей их темноты.

На полу валялся использованный шприц.

Я вошел в комнату.

— Сирен! Что…

Внезапно у меня в глазах потемнело. Удар по голове окончательно вывел меня из равновесия. Уже падая, я подумал:

«За удовольствия надо платить».

Затем я утратил и способность думать.