К двенадцати часам погода испортилась, и, когда начал накрапывать дождь, мы с Танкредом вытащили шахматы. Во время летнего отдыха шахматы и дождь неотделимы друг от друга. Мы расположились в маленькой комнате по соседству с гостиной. На этот раз я отказался от гамбита Муцио и начал осторожно с ферзевой пешки. Однако игра не занимала меня и потому очень скоро мои фигуры образовали нелепую толчею, как на Пасху пассажиры в поезде.

— Доктор Тарраш настоятельно рекомендует вторгаться в позиции противника, — сказал Танкред. — Ты слишком вяло играешь, Пауль.

— Да, я, кажется, задумался, — признался я. — Честно говоря, меня сейчас занимают совсем другие мысли. Почему ты напускаешь на себя такую таинственность? Ты не можешь сказать, в чем заключались твои утренние «исследования»?

— Изволь. — Он откинулся в кресле. — Прежде всего я кое о чем расспросил местных жителей, в том числе и об этом Рейне. Он до сих пор представляет собой неизвестное в нашей задачке. Оказалось, никто о нем ничего не знает, он пришлый. Мне даже не могли сказать, где он живет.

— А чем ты еще занимался?

— Нанял одного рыбака, и он на моторке отвез меня в Лиллесанн. Там я попытался найти стекольщика, о котором рассказывал Арне, того, который чуть не вывалился из окна. Помнишь? Но найти его мне не удалось.

— Стало быть, твои усилия не увенчались успехом?

— Не совсем так. Я получил несколько телеграмм. Вчера я звонил в Осло и просил сообщить мне некоторые сведения, причем ответить телеграфом. И вот пришел ответ.

Он вытащил из кармана три смятые телеграммы, расправил их и положил передо мной. Одна была такого содержания:

«Паническое бегство капитала Балтийских государств Точка Возможная инвестиция Центральную Америку Точка Касперсен».

Вторая телеграмма, по-видимому, имела прямое отношение к первой:

«Предположение имеет основания Точка Ненадежная ситуация связи мексиканским путчем Точка Возможно девяносто процентов Точка Состад».

Я с удивлением уставился на Танкреда.

— С каких это пор ты начал интересоваться международными финансами и, революциями в Центральной Америке? — спросил я.

— Со вчерашнего утра, а точнее, вчера без пяти минут десять. Но ты еще не видел третьей телеграммы, а она самая интересная. Фактически это ключ, позволяющий понять, что происходит на Каперской усадьбе. Во всяком случае, по моей версии…

Я сидел и смотрел на телеграмму. Танкред явно насмехался надо мной. Телеграмма содержала всего одно слово и подпись:

«Полтора Точка Хейде».

— Что это означает? — воскликнул я. — Какие полтора? Это не говорит ни о чем, кроме того, что отправитель, должно быть, малость свихнулся. Кто они такие, эти Состад, Касперсен и Хейде?

— Три очень ценных специалиста, каждый из них может предоставить мне сведения, которыми я не располагаю. Я же сказал тебе: у меня появились новые интересы.

— Короче, ты не хочешь ничего объяснять?

Танкред склонился над шахматной доской, сделал длинную рокировку и снова откинулся в кресле.

— Милый Пауль, в настоящее время я играю в шахматы с невидимым противником. Партия получила чрезвычайно интересное развитие и близится к концу. С моей стороны было бы глупо слишком рано раскрывать свои планы. Тут возможны разные комбинации.

— Господи, Танкред, но ведь в этой партии не я твой противник?

— Разумеется, не ты. Но опытный шахматист не посвящает в свои планы даже зрителей, у них есть досадная склонность вмешиваться в игру… Смотри-ка, к нам опять пришла наша новая подружка. Видно, в Пасторской усадьбе она чувствует себя не слишком уютно.

Я выглянул в окно. Через двор шла Лиззи, в белом плаще; под дождем она казалась маленькой и какой-то встрепанной. После нашего нелепого вчерашнего визита в Пасторскую усадьбу я не раз с тревогой думал, как Пале обошелся с ней, когда мы ушли. Выражение его лица не сулило ей ничего хорошего. Танкред многозначительно взглянул на меня и встал.

— Этой женщине приходится нелегко, — сказал он. — Она обращается к нам, как к мудрой Кларе в отделе писем «Облегчи свое сердце». Идем узнаем, что еще стряслось на этот раз.

Мы вышли в гостиную, там уже шел оживленный разговор. Лиззи была чем-то расстроена, на щеках у нее горели болезненные пятна, и пальцы ее все время что-то теребили. Арне уговорил ее снять плащ и сесть.

— Что случилось? — спросила Эбба и по-матерински обняла ее за плечи.

По глазам Лиззи я понял, что она на грани нервного срыва. Беспомощным движением она отбросила со лба волосы. Пальцы у нее дрожали.

— Я… Я не могу больше с ним жить, — тихо сказала она. — Я больше не выдержу.

— Он плохо с тобой обращается? — У Эббы посуровело лицо, как будто она была оголтелая феминистка, настрадавшаяся от тирании мужчин.

— Нет, не в этом дело… Он меня и пальцем ни разу не тронул. Напротив, он так внимателен, что это даже подозрительно. — Лиззи с трудом подбирала слова, глаза ее блуждали по комнате. — Но есть что-то… чего я даже не могу объяснить. Я просто боюсь оставаться с ним в одном доме.

Моника принесла коньяк, налила в рюмку и протянула ее Лиззи.

— Выпей, Лиззи, и успокойся. Здесь ты среди друзей. Расскажи нам, почему ты вообще вышла замуж за этого человека?

Лиззи глотнула коньяк и закашлялась. Потом заставила себя посмотреть Монике в глаза и судорожно вздохнула, словно ответ на этот вопрос требовал от нее огромных усилий.

— Лучше уж сказать вам все, как есть. Дело в том, что мы неженаты, — выговорила она наконец.

— То есть как это? Правда, неженаты? — Моника была поражена.

— Да, правда. Он ненавидит пасторов и не желает слышать о церковном венчании. К тому же он еще не получил норвежского гражданства, он пока американский гражданин, а в Америке брак заключается только после оглашения. Он сказал, что мы временно отложим формальности, но ему хотелось, чтобы все думали, будто мы законные муж и жена… Чтобы не было лишних разговоров.

— Ага, боится суда общественности! — воскликнул Танкред, — Ну, в этом он не одинок.

— Но ты действительно хотела выйти за него замуж? — спросила Эбба.

У Лиззи опять как будто перехватило горло:

— Это… это трудно объяснить. Мне так хотелось вырваться из рук моих родственников в Лиллесанне, что я была ему очень благодарна… Он имеет необъяснимую власть надо мной, я в его руках, как воск. По-моему, он может заставить меня сделать все, что угодно. И при этом я его совсем не знаю, он так далек от меня. Я не знаю, кто он на самом деле и что ему от меня надо. В этом-то весь и ужас. Иногда мне кажется, что я живу, как лунатик… Мне необходимо уйти от него…

— Но что случилось сегодня? Почему ты вдруг приняла такое решение? — Танкред внимательно наблюдал за Лиззи.

— Ничего нового не случилось. Просто я не могу так жить. Вчера, после вашего ухода, все стало еще хуже, чем прежде. Я чувствовала себя страшной преступницей. И он покарал меня тем, что заперся в библиотеке, не сказав мне ни слова. Меня охватило отчаяние — я была одна в этом мрачном доме, где все такое холодное и чужое, точно с другой планеты. По-моему, там каждый предмет меня ненавидит. Иногда я чувствую, что вот-вот упаду в обморок, я задыхаюсь без свежего воздуха, но уйти из дома не смею. Я знаю, он будет недоволен, если я уйду, хотя он ни разу ничего не говорил об этом. Он словно привязал меня навсегда невидимыми нитями к своему дому… А сегодня опять пришел этот Рейн, уже Бог знает в который раз, и они вместе спустились в подвал. Я не могла больше этого выдержать. Я должна уйти оттуда прежде, чем сойду с ума…

Она говорила сбивчиво, задыхаясь, глаза блестели, как у затравленного зверя. Я даже испугался, что вот-вот у нее начнется истерика. Моника заставила ее допить коньяк, а Эбба сказала спокойным голосом:

— У тебя вполне здоровая реакция на все, Лиззи. Вы с Пале совершенно не подходите друг другу: Но только что ты собираешься делать? Скажи, мы рады будем помочь тебе.

Лиззи понемногу оправилась, она встала и надела плащ.

— Я пойду к Карстену, — сказала она. — Он так хорошо ко мне относится, и я люблю его. У нас много общего. Спасибо за вашу доброту. Мне стыдно, что я все время навязываю вам свои проблемы, но мне так нужно иногда отвести душу. А сейчас, если можно, я пойду.

Она направилась к выходу. В то же мгновение в дверь постучали — раздались три коротких решительных удара. Лиззи обернулась к нам, лицо у нее исказилось от страха.

— Это он! — прошептала она. — Не говорите ему, что я здесь. Я уйду через черный ход!

— Не волнуйся! — сказал я. — Это пришел твой друг Карстен. Он всегда заглядывает в это время к нам. Пойду открою ему.

Я вышел в переднюю и открыл дверь. Кровь ударила мне в голову. За дверью стоял Пале. На нем был черный старомодный плащ и широкополая шляпа. Он отряхнул шляпу и улыбнулся светской улыбкой.

— Моя жена у вас, я не ошибся? Разрешите мне войти?

Я невольно сделал шаг в сторону и пропустил его в дом. От неожиданности я растерялся и был не в состоянии придумать какой-нибудь предлог, чтобы задержать его. Быстрым пружинистым шагом Пале прошел в гостиную, коротко поздоровался со всеми и остановился перед Лиззи. Спокойным, повелительным тоном, словно перед ним был ребенок, он сказал:

— Нам лучше вернуться домой, дружок.

Он поймал ее взгляд, она смотрела на него пустыми, мертвыми глазами. Я почему-то вспомнил один японский рисунок, который в детстве произвел на меня неизгладимое впечатление. На нем был изображен воробышек, загипнотизированный змеей.

— Да, да, иду, — беззвучно проговорила Лиззи и взяла Пале под руку.

С поникшей головой она послушно пошла с ним к двери, как маленькая девочка, которая набедокурила и теперь послушанием пытается загладить вину, чтобы избежать наказания. Нас эха едена привела в оцепенение. Вкрадчивый, властный голос Пале околдовал нас всех. Эбба, единственная, попыталась протестовать. Она подняла руку и сделала шаг по направлению к ним.

— Но… — начала она.

Пале обернулся в дверях и в упор посмотрел на Эббу.

— Извините нас за это вторжение, — глухо проговорил он. — Моя жена не совсем здорова, у нее высокая температура, и я категорически запретил ей выходить из дома в такую погоду. Боюсь, как бы у нее не началось воспаление легких, поэтому, собственно я и пришел за ней. Всего хорошего. Будьте здоровы. Скоро увидимся. Идем, Лиззи…

Дверь за ними закрылась. В окно я видел, как они идут через двор по направлению к дороге. Полы его черного плаща развевались от ветра, он был похож на большого ворона. Он держал Лиззи за талию, шаги у нее были медленные, вялые, словно она пребывала в глубокой задумчивости.

Эбба плюхнулась на стул, она была потрясена.

— Вот это класс! — воскликнула она. — Он наверняка профессиональный гипнотизер! Не понимаю, что с нами случилось. Я никогда не робела перед сильными личностями.

— Перед этим человеком чувствуешь себя провинившимся ребенком, — поддержал ее Танкред. — Как будто тебя в школе застукали за списыванием. Мне так и казалось, что он сейчас скажет: «Виновные, два шага вперед!»

— Несчастная Лиззи! — продолжала Эбба. — У нее не жизнь, а настоящий ад. Этот Пале сущий деспот. Она говорит, что он ни разу ее пальцем не тронул! Но его форма насилия еще опаснее — Калигула под личиной Иисуса Христа!

Арне налил себе немного коньяка.

— А на мой взгляд, Пале совершенно нормальный человек, — сказал он. — Конечно, он не лишен деспотических черт и интересы у него, прямо скажем, несколько странные, но он, судя по всему, человек умный. Я даже начинаю подозревать, что у Лиззи не все ладно с психикой. Сразу видно, что она предрасположена к истерии, и не исключено, что она страдает паранойей или другими маниями.

— Что бы там ни было, но она нуждается в помощи! — горячо воскликнула Моника. — У кого угодно сдадут нервы, поживи с таким человеком.

Полчаса мы обсуждали положение Лиззи. Вдруг Эбба хлопнула ладонью по столу и вскочила.

— Я иду к нему! — решительно объявила она. — Мне хочется поговорить с этим Пале. От меня он услышит хорошую проповедь! Раз у Лиззи у самой не хватает сил, чтобы выбраться из этой трясины, надо ей помочь. Я сейчас заберу ее оттуда, даже если придется прибегнуть к помощи полиции или целой пожарной команды!

Эбба вышла в прихожую и стала надевать плащ и резиновые сапоги. Арне пошел за ней.

— Эбба, милая, с твоей стороны очень благородно заступаться за свою бесправную сестру, но не кажется ли тебе, что это можно расценить как вмешательство в личную жизнь посторонних людей?

— Я все равно пойду! — крикнула Эбба и топнула ногой.

Арне иронически улыбнулся.

— Роль благородной тетушки Ульрики[5] больше подходит Йоханне Дюбвад.

— Противно тебя слушать, Арне! — От раздражения голос Моники звучал хрипло. — Эбба, хочешь, я пойду с тобой?

— Нет, спасибо, я лучше одна. — Эбба наглухо застегнула плащ с капюшоном и стала похожа на Жанну д’Арк в блестящих доспехах. — Я ему сейчас покажу, где раки зимуют. Он у меня еще попляшет! Мы с Лиззи скоро вернемся. До встречи!

— Удачи тебе! — Танкред помахал ей вслед. — Я горжусь тобой! Повергни этого дракона, святой Георгий, он того заслужил!

Эббы не было очень долго. Прошло два часа, три, а она все не возвращалась. За окном стучал дождь. Нет более безотрадной картины, чем серые шхеры под нудным осенним дождем, — кажется, будто природа простудилась и лежит в постели. Облака кашляли и хрипели, из водостоков текло, как из носа. Иногда чихал ветер, ударяясь о стену. Все симптомы были налицо: Господь застудил ноги.

Мы начали играть в бридж, но игра наша не принесла бы чести даже посредственному игроку. Я заметил, что Танкред беспокойно поглядывает на часы.

— Ну что, волнуешься? Думаешь, Эбба пала смертью храбрых? — спросил Арне.

— Многовато времени прошло. Ходу туда полчаса. Значит, положи на дорогу час. А ее нет уже три!

— Может, она пережидает дождь?

— Тогда ей придется там заночевать. Не думаю, чтобы она на это согласилась. К тому же дождь не стал сильнее, да и одета она хорошо.

— Это тебе наказание за твой утренний фокус с исчезновением.

Прошло еще двадцать минут. Теперь уже встревожилась Моника, она нервно теребила свой медальон.

— Нет, мне это решительно не нравится, — сказала она. — Тут что-то не так. Бог знает, что этот отвратительный человек мог придумать.

Танкред сложил карты и встал. Напускная вялость исчезла, в глазах появилась озабоченность. «Оказывается, и человеческие чувства ему не чужды, — подумал я, — выходит, не такой уж он хладнокровный сноб».

— Может, стоит сходить на разведку? Вдруг она подвернула ногу где-нибудь по дороге? Мало ли что могло случиться. Вы как хотите, а я отправляюсь в Пасторскую усадьбу.

— Чтобы привести Эббу домой? — Арне опять иронически улыбнулся. — Хочешь поучаствовать в этой комедии, Танкред? Мужья бегают туда и обратно между усадьбами, чтобы вернуть домой своих легкомысленных жен. Ты думаешь, Пале какой-нибудь извращенный маньяк?

— Мне не нравится его рожа?! — отрезал Танкред и вышел в прихожую.

— Не сомневайся, мы все пойдем с тобой, — успокоил его Арне.

Мы начали натягивать на себя клеенчатые плащи, как вдруг за дверью послышались чьи-то шаги. Я открыл дверь; на крыльцо поднялась Эбба. Она запыхалась, точно всю дорогу бежала, и была очень взволнована.

— Слава Богу! Где ты пропадала? — воскликнул я. — А мы собрались тебя спасать. Думали, ты подвернула ногу или тебя изнасиловали.

— Вы были недалеки от истины. — Эбба прислонилась к косяку двери и с трудом переводила дыхание. — Фантастическое приключение! Никогда не думала, что в двадцатом веке такое возможно. Вы мне не поверите. Я бежала как сумасшедшая, чтобы поскорее вам все рассказать. Только сначала дайте чего-нибудь выпить, иначе я свалюсь.

Она скинула плащ и села в кресло перед камином, достав пудреницу и губную помаду.

— Боже, ну и вид у меня! Впрочем, после всех моих приключений я могла выглядеть и хуже. Арне, налей мне, пожалуйста, джину, и я расскажу вам все по порядку. Жаль, нет Карстена, эта новелла в его жанре.

Арне приготовил коктейль не только для Эббы, но и для всех нас. Эбба не спешила начать свою историю, она откинулась в кресле и с наслаждением потягивала розоватый напиток.

— Не злоупотребляй алкоголем, — предупредил ее Танкред. — Он ослабляет память и стимулирует фантазию. Ты уже достаточно помучила нас. Давай рассказывай!

— Ладно! — Эбба встряхнула мокрыми кудряшками. — Начну, пожалуй. Итак, примерно три часа назад я подошла к Пасторской усадьбе. Мой боевой задор заметно поугас. Даже удивительно, как холодный дождь и трезвые размышления способны убить любой порыв. Больше всего мне хотелось вернуться домой, но я боялась, что вы поднимете меня на смех за мою трусость. Поэтому я собралась с духом и постучала.

Мне открыл Пале. Я подумала: «Господи, дай мне мужество, сообразительность и силы!» Войдя в прихожую, я, как заправский инспектор полиции, заявила, что хочу поговорить с Лиззи. Он улыбнулся своей гадкой слащавой улыбкой и сказал, что Лиззи в постели, она больна и дня два ее нельзя тревожить. Ее нервам необходим покой, и разговоры с кем бы то ни было для нее нежелательны. Ничего себе любезный прием, представляете, какая свинья! Я вскипела — к счастью, ко мне вернулся мой боевой дух — и весьма красноречиво выложила ему все, что о нем думаю. Сказала, что он оскорбил всех нас своим обращением с Лиззи. Что он садист и деспот, которых надо стрелять, как бешеных собак. Что нам известно, что они с Лиззи неженаты и он просто держит ее в клетке, как подопытного кролика. Что Лиззи не желает больше оставаться под его крышей и что без нее я отсюда не уйду.

Весь этот залп не произвел на него ни малейшего впечатления — я как будто выстрелила из рогатки по кораблю. Он улыбнулся еще ласковее, чем прежде, и сказал, что, по его мнению, мы неправильно понимаем ситуацию. У Лиззи было несчастное детство, она до сих пор страдает нервным расстройством, и порой у нее возникают навязчивые идеи. Вот и сегодня она была в очень плохом состоянии. Если я все же настаиваю, он, конечно, разрешит мне поговорить с Лиззи, благо она сейчас немного пришла в себя и сможет сама разъяснить возникшее недоразумение. Он провел меня к Лиззи и оставил нас наедине. Я проверила — под дверью он не подслушивал.

Лиззи лежала в постели, она выглядела такой же апатичной, какой уходила от нас. Она посмотрела на меня невидящими глазами и улыбнулась бессмысленно, как человек, находящийся под воздействием наркотика. Я попыталась уговорить ее встать и уйти со мной, но это было бесполезно. Она объяснила, что была в истерическом состоянии и мы не должны верить тому, что она нам наговорила. В таком состоянии ее одолевают самые невероятные фантазии. Конечно же, они с Пале женаты, ей очень хорошо с ним, он проявляет столько такта и терпения, когда ей изменяют нервы. Голос у нее был тусклый и усталый, но в нем звучала непреклонность. Мне не удалось уговорить ее уйти со мной. Так же бесполезно было объяснять ей, что она находится под влиянием Пале. Она решительно отвергла это, назвав одной из своих болезненных выдумок. Наконец она очень мягко попросила меня уйти — ей хочется спать, сон для невротиков — лучшее лекарство.

Я вернулась в гостиную. Пале встал и с приторной миной пригласил меня выпить с ним по рюмочке вина. Мне хотелось влепить ему пощечину, так я была раздражена своим постыдным поражением. Но я подумала, что если сейчас уйду, то вернусь домой совершенно бесславно. Мне вдруг захотелось получше узнать этого странного человека — хоть какую-то пользу я должна была извлечь из своего посещения. К тому же я, как-никак, психолог. Одним словом, я приняла его приглашение.

Пале налил мне чего-то зеленого, крепкого, с запахом аниса, по его утверждению, это был настоящий старинный абсент. Он завел беседу о своих исследованиях и подробно описал Йёргена Уля, каперского пастора. Потом он незаметно перешел на сатанизм и его культы…

— Это его конек, — прервал я Эббу. — Он прочитал нам лекцию на эту тему еще до того, как вы с Танкредом приехали сюда.

— Я так и подумала. Я сразу поняла, что он повторяет давно заученный текст. Однако Пале опытный лектор. Он пользовался красочными образами, делал интересные отступления, читал отрывки из какой-то старинной книги или рассказывал про всякие ужасы. Он поведал мне, как тайные оккультные общества влияли на те или иные исторические события, объяснил, почему культ черной магии уже много веков притягивает к себе души людей. Я против воли увлеченно слушала его рассказ, мне стало ясно, почему этот человек имеет над Лиззи такую власть. Он говорил сдержанно, но незаметно его голос обрел таинственную силу. Оказалось, что Пале не лишен даже своеобразного обаяния. Сложилась странная ситуация. Только что я ворвалась в дом, чтобы любой ценой спасти бедную женщину, страдавшую от деспотизма мужа, а теперь сидела и развесив уши слушала его рассказы о старых суевериях…

Эбба тряхнула головой и сосредоточилась на коктейле, она даже прополоскала им рот, словно зубным эликсиром.

— Хочу перебить вкус этого проклятого абсента, — объяснила она. — До чего коварный напиток, я сидела там, лишившись воли и разума, как опоенная. Так вот, этот разговор, вернее, монолог длился битых два часа. Потом Пале, очевидно, решил, что я вполне созрела и можно перейти к следующему номера программы. Не сомневаюсь, что он действовал согласно давно разработанной методике.

Итак, он встал и предложил мне спуститься с ним в подвал, чтобы посмотреть сатанинскую капеллу Йёргена Уля. Вы ее видели несколько дней назад. Мое физическое отвращение к нему полностью уступило место какому-то нездоровому любопытству. Я уже говорила, что после его зеленого напитка у меня в голове стоял приятный туман, поэтому я не задумываясь приняла его предложение. Пале зажег маленькую керосиновую лампу, и мы с ним спустились, буквально говоря, в преисподнюю.

Вы все, кроме Танкреда, видели этот ужасный подвал и слышали рассказ Пале о том, что там происходило. Не знаю, как вы восприняли этот рассказ, но у меня он вызвал нечто вроде бреда с галлюцинациями. Пале поднял лампу и стал объяснять мне смысл каббалистической надписи на стене и назначение некоторых предметов, при этом он более, чем когда-либо, был похож на распутного монаха. Он подчеркивал свои слова быстрой жестикуляцией, его шевелящаяся на стене тень напоминала огромную летучую мышь. Мне вдруг показалось, что этот человек плоть от плоти этого подземного мира, он был неотъемлемой частью этой комнаты, как карикатурное распятие и «алтарь» с его серебряными канделябрами. Мне стало не по себе, и я сделала несколько шагов к двери, чтобы вернуться наверх. Но Пале остановил меня, положив руку мне на плечо.

«Не торопитесь, — сказал он. — Сначала я должен кое-что вам показать. У вас богатое воображение, фру Каппелен-Йенсен. Приготовьтесь присутствовать на настоящей черной мессе. Я хочу продемонстрировать вам, как она происходила на самом деле».

Я заколебалась, внутренний голос говорил мне, что лучше уйти, пока не поздно. Но любопытство взяло верх, и я решила: будь, что будет. Я мысленно убеждала себя, что продолжаю изучать психику этого человека, ведь я пришла сюда сделать наблюдения и собрать материал, который позволит мне проанализировать этот тип личности. «Хорошо, я останусь, — ответила я. — Постараюсь быть благодарной публикой». «Подождите немного, я сейчас вернусь», — сказал он и, поставив лампу на стол, неслышными шагами скрылся в темноте.

Прошло несколько минут. Оставшись одна, я чувствовала, как зловещая атмосфера этой комнаты медленно проникает в меня. Я попыталась развеять тягостное ощущение, насвистывая какой-то шлягер и осматривая убранство капеллы. Остановилась перед распятием и долго смотрела на него. Раньше святотатство не казалось мне таким уж тяжким грехом, но при виде этой фигуры меня охватило возмущение. Никогда не думала, что цвет — ядовито-зеленый, киноварь и кадмий желтый — может резать не только зрение, но и слух. Мне определенно казалось, что я слышу наглый, глумливый смех.

В ту же минуту я почувствовала острый запах курений. «Наслаждаетесь шедевром?» — услышала я голос Пале. Он стоял у меня за спиной. Я обернулась и чуть не вскрикнула. На нем был какой-то невиданный наряд — это было ярко-красное пасторское облачение, которое доходило ему до щиколоток. В руке он держал большую дымящуюся курильницу. Будь у меня в ту минуту ясная голова, этот маскарад показался бы мне смешным. Но чувство юмора, очевидно, покинуло меня. Зато инстинкт самосохранения забил тревогу: я почувствовала, что мне угрожает опасность, и притом нешуточная.

Он ласково погладил красный шелк и сказал, что это облачение принадлежало самому Йергену Улю, он надевал его, когда служил черную мессу в этой капелле. Вместе с курильницей оно лежало в сундуке, который Пале нашел, когда проник в эту замурованную комнату. На спине облачения желтым шелком был вышит перевернутый крест, который символизировал, что господству Христа пришел конец.

Медленным движением Пале поставил курильницу на стол и зажег две большие свечи. Потом погасил керосиновую лампу и отставил ее в тень, она не имела отношения к ритуалу.

«А теперь я предлагаю вам разыграть небольшую сцену, — сказал он мягким, обволакивающим голосом. — Вас, как психолога, должны интересовать тайны человеческой души. Правда? Но если вы хотите научно исследовать эту сферу, нам необходимо произвести опыт над собой. Мы постараемся воспроизвести черную мессу так, как она происходила в далеком прошлом. Я пастор, я совершаю обряд, вы — новообращенная, которую следует посвятить в тайну инкубата, сверхъестественной любви. Ложитесь на алтарь перед свечами, и в вас проникнет дух одного из ваших предков».

Я поняла, что Пале просто-напросто гипнотизирует меня, мое сознание подернулось тонкой пеленой, еще мгновение, и я бы погрузилась в транс. Он положил руку мне на плечо и осторожно подталкивал к столу, при этом пристально смотрел мне в глаза и что-то говорил мелодичным, проникновенным голосом. Лицо его было совсем близко, при тусклом свете свечей оно казалось старым и высохшим, как у мумии. Только глаза были молоды и полны жизни. В них горело неистовое, откровенное желание. Я ощутила на шее его дыхание и вздрогнула от отвращения, когда мне показалось, что под облачением на нем ничего нет.

Обычно к атакам мужчин я отношусь куда спокойней, чем старые девы, но тут мне стало страшно. Я рванулась к двери, Пале схватил меня за руку и потащил обратно.

В это время сверху его позвала Лиззи. Он отпустил мою руку и невольно поднял глаза к потолку. Я воспользовалась этим, чтобы освободиться от него, ко мне вернулась способность мыслить. «Весьма сожалею, но я вынуждена прервать ваш сеанс», — ледяным тоном сказала я и быстро пошла к двери. «Боюсь, вы все истолковали превратно, — испуганно пробормотал он. — Это была всего-навсего игра, так сказать, шутливый эксперимент». «Мы с вами по-разному понимаем шутки, — отрезала я. — До свидания». Я вылетела за дверь такая же разъяренная, какая и пришла. Всю дорогу домой я бежала. Лишь миновав большую часть пути, я почувствовала себя в безопасности. Ну, как вам моя история? Забавно, правда?

— Похоже, тебе грозила участь похуже смерти. — Арне улыбнулся. — Но я предупреждал тебя, Эбба. Глупо вмешиваться в личную жизнь чужих людей. Он пугал тебя с целью — и вполне в этом преуспел, — чтобы проучить за твое бесцеремонное поведение. Я только лишний раз убедился, что составил себе правильное мнение об этом человеке: умный, эксцентричный, но чересчур увлекается драматическими эффектами.

— Глупости! — Эбба раздраженно наморщила носик. — Он просто сумасшедший эротоман с признаками шизофрении — вот мой диагноз. Он свихнулся на своих культурно-исторических изысканиях.