После обеда мы обошли игорные заведения. Она была без ума от рулетки, для моего простого ума эта игра была слишком изысканной, я никогда не понимал более сложного способа транжирить деньги, чем игрой в кости. Я не могу испытать приятного возбуждения от игр, о которых мне известно с математической точностью, что у меня мало шансов выиграть… таковы азартные игры. Я сыграл несколько раз, вполне достаточно для того, чтобы убедиться, что этой ночью мне не разбогатеть, а затем просто следовал за ней повсюду и наблюдал за тем, как она просаживает деньги.

Что она делала со своими деньгами, меня не волновало, но она начала довольно крепко пить, а в молодости люди, как правило, не знают своих возможностей. У меня было искушение попытаться предложить ей сбавить темп, но я подозревал, что она именно этого от меня и добивается, чтобы снова заявить, что она не подросток, и в частности, не моя дочь, и сколько она пьет, меня не касается. В этом возрасте они всегда очень чувствительны к своей самостоятельности. Я помалкивал и выпивал свою рюмку после ее двух, с тем расчетом, чтобы в конце концов один из нас был бы в состоянии найти дорогу домой, когда подойдет время. До этого момента было еще далеко.

Уже ближе к утру она внезапно сказала:

— Мэт.

— Да, малыш?

— Вот там, около колонны. Мужчина в черном костюме. Я подумала, что мы могли случайно с ним встретиться, если оставались здесь достаточно долго.

Сначала я не пошевелился. Затем я взял ее белую сумочку, вынул из нее сигарету, серебряную зажигалку с инициалами М.Ф., то есть Мойра Фредерикс, закурил сигарету, вынул ее изо рта и вставил ей в губы.

— Спасибо, малыш, — сказала она. — Ты его видишь?

Я увидел его в зеркальце, прикрепленное с внутренней стороны откидывающейся крышки сумочки.

— Я его вижу, — подтвердил я.

— Это — тот человек, о котором я рассказывала.

Ей не было необходимости мне это говорить. Я рассматривал Мартелла. Как обычно, фотография и описание, которые я просматривал, не слишком походили на этого человека в жизни. Он был плотным, его черные волосы были зачесаны с широкого лба назад, и у него был большой рот с мясистыми сексуальными губами. Я вспомнил о его слабости к женщинам, которая обошлась ему в два выговора по службе.

Как Мойра и сказала, он был одет в темный костюм. Он был одним из немногих, что был в этом помещении одет в темный костюм. Черт возьми, это не имело никакого значения. На нем могла бы быть надета маска, и я бы его узнал. В нашем деле вы узнаете, как чувствовать этих людей.

— Если бы вы работали для преступной организации, — сказал Мак, — вас бы называли инфорсерами… чистильщики очень подходящее слово.

Теперь Мартелл исполнял обе роли, инфорсера и тайного агента, доказывая, как я полагаю, что в их деятельности нет большой разницы.

Как я отметил, он носил пистолет в кобуре под мышкой, что соответствовало его прикрытию, как телохранителю Фредерикса. Судя по досье, он ловко обращался с пистолетом, настолько ловко, насколько это было возможно с кобурой, висевшей под мышкой. Но это не имело никакого значения. Мы не слишком стремимся играть в открытую. Когда придет час, и ему потребуется его пистолет, чтобы свести со мной счеты, у него все же либо не хватит времени, чтобы его достать, либо не будет его совсем.

— Довольно красивый тип, — сказал я, закрывая сумочку.

Потребовалось небольшое усилие, чтобы так поступить и остаться сидеть к нему спиной. Мне вдруг захотелось, чтобы мой револьвер 38-го калибра был со мной. Единственный достойный ответ хорошему стрелку из пистолета, это — другой пистолет. В Европе не очень хорошо владеют пистолетом и склонны считать его чуть ли не уменьшенной винтовкой. Иногда они даже снабжают своих людей, прости Господи, складными прикладами! У них нет чудесных старинных традиций по пользованию револьверами, как у нас. Но я уверен, Мартелл исполняет роль гангстера достаточно долго для того, чтобы овладеть этим искусством.

— Как давно он работает на твоего папашу? — спросил я.

— Не знаю, — ответила она. — Думаю, что не очень долго, но он был уже здесь, когда я вернулась из… Не выпытывай, Мэт. Я указала тебе его, потому что… в нем есть что-то, что чертовски меня пугает.

— Понимаю, — сказал я. — Он напоминает тебе меня. Это, должно быть, любого чертовски напугает.

Она подняла глаза от стола, посмотрела мне в лицо и попросила:

— Не принесешь ли мне выпить, малыш?

Я не знал, как поступить. Ее голос был достаточно настойчив, но она много выпила, и это было видно по ее глазам. Прическа, после того как ей пришлось выдержать испытание на прочность, пришла в легкий беспорядок… но ровно настолько, чтобы остаться привлекательной и слегка распушенной ветром, а в других отношениях она выглядела совершенно безукоризненно. Но я не знал, что кроме того, что она просит, мне следовало бы для нее сделать в действительности, и знать этого не хотел. Мы никогда не чувствуем себя одинаково с каждым, кого предстоит использовать в своих целях.

Хорошо, она не моя дочь, не моя жена, и трудно сказать, можно ли даже назвать ее моей девушкой. Я пошел и принес ей выпить, отметив, что Мартелл исчез. Мне очень хотелось знать, узнал ли он меня. Это казалось маловероятным, если он не получил специального сообщения. Пока у них не было еще на меня большого досье. В конце концов я только год тому назад вернулся в эту организацию. А Мартелл давно находился вдалеке от главной картотеки. Он, несомненно, на меня посмотрел, но как Фенн; должно быть, частью его работы было следить за парнями, околачивающимися около дочки босса…

Когда я вернулся, Мойра покинула столик и ждала рядом с пальмой, установленной в кадке.

— Спасибо, — сказала она, поднесла стакан к губам и попробовала содержимое. Держа стакан у рта, она ухмыльнулась, затем повернулась и не спеша вылила его содержимое на гравий у подножия пальмы. — Хорошо, малыш, — произнесла она. — Дело сделано. Теперь ты можешь прекратить обо мне беспокоиться.

— Что мы доказали? — спросил я.

— В книгах пишут, что это не передается генетически, — ответила она, — но время от времени мне необходимо проверять книги… приятно было узнать наверняка, что мой милый старик — торговец наркотиками.

— Я ничего не говорил…

Она не обратила внимания на мои слова и сказала:

— Или я его оскорбляю, называя этим именем? Полагаю, что у него руководящая должность, и он никогда не прикасается к этому отвратительному товару своими белыми наманикюренными руками. Конечно, это делает его гораздо лучше. Это делает его просто чудесным! — Она слегка пошатнулась, сама удержала равновесие и добавила совершенно другим тоном: — Господи, я начинаю понимать, что пьяна. Теперь я встаю. Как я выгляжу, ужасно?

— Нет, но причесаться не помешало бы.

— Это проклятье, спиртное всегда так на меня действует, — она поднесла руку к голове. — Я сейчас приду в себя. Помоги мне вынести свое тело и вновь ожить с помощью кофе. — Она взяла мою руку и повернула ее так, чтобы видеть циферблат моих часов. — Господи, уже скоро пора завтракать! Еда? Тьфу, какая отвратительная мысль!

Мы приехали на моем пикапе, хотя он был менее аристократичен, чем открытый «мерседес», потому что Шейху в пикапе было более удобно. То, что мне могло не понравиться, что большому мохнатому животному удобно среди моих постельных принадлежностей и походного снаряжения, очевидно, ее не интересовало. Когда она вернулась, приведя свою прическу почти в полный порядок, во второй раз за этот вечер… мы спустились на лифте вниз, в полном молчании пересекли автостоянку у отеля и сели в пикап.

— Где ты хочешь выпить кофе? — спросил я.

На мгновение она задумалась:

— В ящике, который стоит сзади, у тебя есть кофе? А плитка?

— Вода тоже есть, — сказал я, — но ты едва ли подходяще одета для пикника.

— Ты тратишь много времени, беспокоясь об этом проклятом платье! — пробормотала она и усмехнулась при воспоминании. — Ладно, если хочешь, можешь продолжать мусолить эту тему. Давай только поворачивай направо и поезжай прямо. Я скажу тебе, когда надо будет еще повернуть…

Переход от этой бесшабашной ночной жизни Рино к темной безмолвной пустыне, расположенной поблизости, буквально потрясал. Теперь мы ехали по безводному ландшафту, каким могла бы быть поверхность Луны или Марса, блекло освещенная проблесками рассвета на востоке. Следуя указаниям Мойры, я свернул на грунтовую дорогу, ведущую в лишенные растительности низкие холмы. Когда вокруг не осталось следов цивилизации, я остановил машину, поставил ее на ручной тормоз и выключил свет и мотор.

На самом деле я не чувствовал себя особенно влюбленным, но простая вежливость, кажется, требовала по меньшей мере ее просто поцеловать, так что я протянул к ней руку. Она отрицательно покачала головой, не давая разрешения к ней притронуться.

— Это — Фенн? — спросила она.

Я едва мог различить светлое пятно ее лица, а ее глаза, обращенные ко мне, были не видны в темноте.

— Что — Фенн? — переспросил я.

— Тот человек, на которого я тебе указала. Джек Фенн. Это ты его разыскиваешь, не так ли?

— Не будь слишком умной, Мойра, — сказал я.

— Ты сказал, что ты не интересуешься никоим образом папой, и я тебе поверила. Следовательно, тебя интересует Фенн. Поэтому я тебе его показала. Ты не особенно разговорчив, малыш. Очень неразговорчив. — Она облизнула губы. — За тобой наблюдать… жутковато. Словно за хищной птицей или чем-то в этом роде… — Затем она оказалась в моих руках, крепко меня обняла, и ее лицо уткнулось мне в плечо. Ее голос звучал приглушенно. — Почему мы не можем быть двумя обыкновенными людьми, с обычной работой и родителями? Почему надо быть… почему? Это — отвратительное, бесполезное слово, не так ли? Ты в самом деле, не следишь за папой? Кроме того, если бы он об этом узнал…

Следовало оценить по достоинству этого ребенка. Она была на высоте, и на все возникавшие вопросы у нее имелись правильные ответы. Я встречал профессионалов, которым требовалась целая неделя, чтобы выяснить ту информацию, которую она получила обо мне за один вечер… и странное дело, чем больше она узнавала, тем больше я убеждался в том, что она именно такая, какой стремится казаться. Было что-то наивное и прямолинейное в ее любопытстве, что убеждало в том, что прежние подозрения несправедливы.

Внезапно она села прямо, глядя вперед через ветровое стекло.

— В чем дело?

— Заяц, — ответила она. — Смотри.

Она показала пальцем, и я увидел длинноногого американского зайца, удиравшего через редкий кустарник. Теперь стало светлее, хотя солнца еще не было видно. Мойра высвободилась из моей руки и протянула руку к ручке двери.

Я сказал:

— Что…

— Помнишь, я обещала что-то тебе показать этим утром? Есть ли у тебя в машине бинокль? Быстро его достань, пока я буду выпускать пса.

Она была очень странным ребенком. Я покопался за сиденьем и извлек на поверхность бинокль 7x50, сохранившийся у меня со времен войны и который я возил с собой. В Европе я приобрел прекрасный легкий компактный бинокль, выпущенный в Летце, но он был слишком хорош для того, чтобы оставлять его в машине, кроме того, у этой реликвии прошлого было более сильное увеличение. Когда я обошел вокруг пикапа, она уже выпустила Шейха наружу, что обошлось ей всего в несколько пятен от лап на ее платье спереди. Пока она приводила себя в порядок, он лениво потягивался, выглядя при этом очень смешно со своим вздернутым кверху крестцом и выгнувшимся, словно лук Гуда, телом.

— Пошли, — сказала она. — Посмотрим, схватит ли он зайца.

В пустыне мы представляли собой довольно странную процессию: она в своих туфлях на высоких каблуках с выглядевшим непривлекательным псом на поводке, и я, осторожно идущий вслед за ними в своих щегольских мокасинах, с биноклем в футляре. Я не знал, найдем ли мы того зайца, которого видели, или другого… но неожиданно раздался топот, и один из них выскочил перед нами. Мойра быстро встала на колени, обвила шею пса руками и с щелчком отстегнула поводок, крепко обняла пса и отпустила.

— Ату его, Шейх! — сказала она тихо. — Ату его, большой пес.

Афганская борзая не обратила особого внимания на ее энергичные восклицания. Она даже не особенно интересовалась убегающим зайцем. Она просто мгновение стояла, рассеянно оглядываясь и втягивая ноздрями воздух… Не знаю, почему она принюхивалась, так гак обычно считается, что подобные собаки преследуют добычу, находящуюся в поле зрения, и не имеют хорошего чутья. Возможно, никто не довел до нее эту точку зрения.

Затем она, не спеша, плавно устремилась вперед. Прежде мне никогда не приходилось видеть ничего подобного. В самом деле не создавалось впечатления, чтобы она набирала скорость, точно так же отходящий от станции поезд набирает скорость так постепенно, что вначале вы не замечаете, что едете… К тому времени, когда до меня дошло, что Шейх что-то заметил и начал преследование, он пропал из вида за ближайшим гребнем холма.

— Сюда! — сказал Мойра. — Сюда, на холмик! Надеюсь, что нам будет все оттуда видно.

Мы медленно пошли по склону наверх. В пустыне Невада много колючек… может быть, там представлены колючки всех видов, известных на земле… и несколько острых шипов легко прокололи кожу на моих туфлях. Как она шла в своих туфлях на тонкой подошве, мне не хотелось даже думать. Когда мы добрались до вершины, то часто и тяжело дышали. Мы огляделись вокруг. В пределах видимости мне не удалось заметить ни одного живого существа.

— Позволь мне им воспользоваться, — сказала она, беря у меня бинокль. — Посмотри вон туда. Вдоль русла высохшей речки…

Пес точно был там. Я просто не смотрел так далеко. Сначала я увидел его невооруженным глазом. Казалось, что он двигается не очень быстро, просто бежит легкой трусцой. Затем я навел на него бинокль и резко задержал дыхание. Вам приходилось слышать разговоры о том, как красиво бегает олень, в действительности он бегает довольно быстро, если вы знаете, о чем я говорю: огромные мускулы работают с огромной взрывной силой. Эта собака бежала быстрее, чем олень, который даже и мечтать не мог о такой скорости, и при этом казалось, что она совсем не напрягается.

Мойра, стоявшая рядом со мной, сказала:

— На самом деле, он еще не бежит в полную силу. Они развивают скорость в шестьдесят километров в час. Подожди до последнего момента… Вот! Теперь он начинает рывок. Смотри!

Я едва не забыл о ее присутствии. Я вспомнил о правилах хорошего тона и хотел дать ей бинокль.

— Нет, оставь его себе, — сказала она. — Я уже это видела. Я присяду вон там и извлеку из ног колючки. Скажи мне, когда он его прикончит.

Теперь я посмотрел на зайца. Он несся изо всех сил, борясь за свою жизнь, напрягая все мускулы, а позади него молча бежал худощавый серый пес, его длинная шерсть развевалась на ветру, морда была вытянута вперед, его длинные уши были отброшены назад. В нем не было заметно ни напряжения, ни усталости, это была просто летящая над землей серая смерть… В мгновение ока он просто сделал рывок и дернул головой. Я снова начал дышать и отвернулся.

Мойра подняла голову, когда я подошел к ней, и спросила:

— Он его догнал?

— Да, — ответил я. — Он догнал его. О, Господи!

— Я говорила, что покажу тебе кое-что. — Она слабо улыбнулась. — В самом деле, это — ужасно, но он рожден для этого, не так ли? Для охоты на газелей и тому подобных животных, но у нас их маловато. Он рожден для этого, если он, вообще, для чего-то рожден. Нельзя… нельзя не позволять ему это делать. Полагаю, что это — единственное, в чем он, действительно, хорош. — Мойра снова надела туфли и протянула руку, чтобы я помог ей подняться. — Давай вернемся к машине. Теперь какое-то время он будет отсутствовать. Ты бы мог сделать кофе, пока мы ждем.

Она ничего не хотела есть. Я притащил со своей кровати в пикапе матрас, чтобы ей было удобно сидеть, пока я занимаюсь плиткой, установив ее на откинутом заднем борту. Мы пили кофе и любовались тем, как над пустыней встает солнце.

Внезапно Мойра сказала:

— Ты все еще в нее влюблен? — Я быстро на нее взглянул. Она заметила: — Не смотри на меня таким глупым взглядом, малыш. Ты знаешь, что я имею в виду. Я видела, как ты на нее смотрел на ранчо. Это — холодная снежная королева.

— Нет, она не такая, — возразил я.

— Не холодная? — Мойра коротко рассмеялась. — Не обманывай меня, малыш. Я хорошо знаю этих красивых, изящных леди, которые держат себя так, как будто они из золота, и никого к себе и близко не подпускают.

Я не собирался обсуждать с ней, какова Бет в постели. Я заявил:

— Она, действительно, очень красива, Мойра.

— Конечно, — подтвердила Мойра. — Дело только в том, что мне не нравятся красавицы.

— Особенно после того, как они выкидывают тебя за дверь, — сказал я зло.

Она взбешенно заговорила, затем усмехнулась:

— Да, возможно, у меня есть небольшое предубеждение. — Она вздохнула, удобно прислонившись ко мне. — Здесь хорошо. Мне хотелось бы, чтобы мы никогда не возвращались обратно. Интересно, как часто женщины говорят это мужчинам. — После паузы она продолжила: — Ты не должен говорить, что любишь меня. Мне просто надо знать… будешь ли ты хорошо ко мне относиться. Настолько хорошо… насколько позволят обстоятельства?

Это был еще один вопрос, который мне не хотелось обсуждать. Я резко спросил:

— Ты имеешь в виду, что здесь неподходящее место?

Она изумленно на меня посмотрела и даже немного покраснела. Затем рассмеялась:

— Это не совсем то, что я имела в виду, малыш, но если ты хочешь…

Надо сказать, пес отсутствовал довольно долго, затем, когда мы привели себя более или менее в божеский вид, он прибежал неторопливой рысью, ужасно довольный, и сел, чтобы его взяли за поводок. Мойра намочила тряпку и немного его умыла… запекшаяся на морде кровь могла шокировать ее чувствительных соседей… и мы поехали обратно в Рино.

Я подвез ее к мотелю, с тем чтобы она могла забрать свой «мерседес». Я шел с ней по автостоянке, а афганская борзая семенила радом. Этот пес был грозой зайцев, но, вероятно, он не интересовался людьми. Шейх не издал ни звука, чтобы нас предупредить. Как сторожевой пес, он был никудышный. Я даже думаю, что он не знал, что они находятся поблизости, пока те не бросились на меня из-за кустов, и даже тогда он, казалось, не представлял себе, черт возьми, что это и его касается. Возможно, он был прав.