Просторное помещение ресторана находилось на верхнем этаже отеля, но вы бы не смогли определить этого с первого взгляда. Фактически об этом вам стало бы известно только потому, что вам пришлось бы воспользоваться лифтом, чтобы сюда добраться.

В Европе на крыше был бы небольшой сад, где вы могли бы выпить свой коктейль, аперитив или водку на свежем воздухе и взглянуть на огни города и горы, виднеющиеся за ними, в то время как вы вели бы интеллектуальную беседу, не затрагивая любовной темы… по крайней мере, такие слова не были бы произнесены. Затем вы бы направились в ресторан к прекрасному большому столу с белой скатертью, около которого вполне достаточно свободной площади, и вам был бы подан изысканный обед официантами, которые гордятся своей работой… я не хочу, чтобы мои слова прозвучали в укор соотечественникам. Они делают что-то хуже, а что-то лучше. Еда — одна из тех вещей, которую они делают очень хорошо.

Столик был размером приблизительно с небольшое колесо от этих новых маленьких автомобилей. Грубо говоря, этих столиков в этом помещении было стиснуто миллион… это — легкое преувеличение, но таково было общее впечатление. Для того чтобы официанты могли свободно двигаться, незанятой площади было явно недостаточно. Они вынуждены были проскальзывать в щели, едва не задевая за столики. Возможно, поэтому у них было плохое настроение, или, может быть, у них никогда не бывало хорошего.

В конце помещения располагалась эстрада, и на ней под аккомпанемент оркестра пел мужчина. Давайте будем называть его мужчиной, просто для того, чтобы как-то его назвать, и полагаю, этот номер программы значился как исполнение песни. Я посмотрел на девушку, сидевшую напротив. Она была подходящего возраста или достаточна близка к нему, чтобы объяснить мне этот феномен.

— От его пения у тебя поднимается настроение? — спросил я. — Какие-нибудь чувства он у тебя вызывает?

— Да, конечно, материнский инстинкт, — ответила она. — Я испытала совершенно непреодолимый порыв пойти туда сменить ему пеленки и посмотреть, прекратит ли он плакать.

Ее способность быстро приходить в норму была просто фантастической. Никому, кто бы на нее посмотрел, и в голову не пришло, что менее чем полчаса тому назад она лежала на смятой постели, раскрасневшаяся и тяжело дышавшая, а ее блестящие волосы были разбросаны по подушке. Теперь она выглядела холодной, посвежевшей и снова совершенно спокойной, и у нее даже был такой невинный вид, словно ни одна грешная мысль никогда не приходила ей в голову… по крайней мере с тех пор, как она надела это очаровательное платье. Немного только изменилось выражение ее глаз, а может быть, мне просто так показалось. Вам нравится думать, что занятие любовью накладывает на девушку свой отпечаток.

Она резко протянула свою руку в белой перчатке и положила ее на мою.

— Только, — сказала она, — не говори о Лолите[12]. Обещаешь?

— Я не собирался…

— У того парня из Нью-Йорка, который был у меня первым, все то отвратительное время я была его мерзкой Лолитой. Я думала, что это привлекательно, пока не прочитала эту книгу. Какова пилюля! Во всяком случае, я не подросток… Это вовсе не следовало из того, что он был старше. Не думай, что просто потому, что ты старше… Если ты хоть раз, черт возьми, упомянешь о Лолите, я встану и уйду.

Я бросил взгляд на воющего, вытянув вперед губы, человека на эстраде и сказал:

— Не может быть и намека на дурные мысли, если я согласился с тобой пойти.

— Хорошо, я просто хотела тебе сказать, чтобы ты не упоминал имени Лолиты.

— В таком случае, — произнес я. — Тебе лучше бы назвать твое имя, не так ли?

Она выглядела немного удивленной.

— Ты его не знаешь?

— Я знаю фамилию Фредерикс. Но не знаю, что ей предшествует.

— Меня зовут Мойра. Это — банально?

— Не особенно, — заметил я. — Меня Мэт.

— Я знаю, — уточнила она. Она огляделась вокруг, как будто впервые увидев, что ее окружало. — Тебе здесь нравится? Мы можем поехать куда-нибудь еще, если хочешь.

Она сама выбрала это место. Я пояснил:

— Полагаю, что я просто избалован. В Европе в подобных местах тише и там более уютная атмосфера.

— Столики здесь стоят тесновато, — признала она, — но готовят хорошо. — Она скользнула по моему лицу своими зелеными глазами. — Чем ты занимался в Европе, Мэт?

— Бизнесом, — ответил я.

— Каким бизнесом?

Я ответил не сразу. Мне не особенно хотелось ей лгать, кроме того, никто не снабдил меня для выполнения этой работы надежным прикрытием, а когда вы начинаете выдумывать на ходу, то можете угодить впросак.

Ее рука все еще лежала на моей.

— Ты — государственный служащий? — прошептала она, пристально глядя на меня.

— Государственный служащий? — переспросил я. — Похож ли я сейчас на прекрасных, с хорошей выправкой, аккуратно подстриженных молодых людей мистера Гувера[13]. В них же отбирают ребят, отличающихся честностью и высокими нравственными качествами. Если бы я был один из них, то ты никогда бы меня не соблазнила и за миллион лет. Я был бы тверд как скала, скажу я тебе, непоколебим как гранит.

Она улыбнулась мне через стол.

— Хорошо, Мэт, я попытаюсь не задавать вопросов. Во всяком случае, я думала не о ФБР. Я имела в виду… — Она сделала паузу, посмотрела на свой стакан, содержащий нечто, называемое здесь мартини… где-нибудь в другом месте это называлось джином, если судить по содержимому моего стакана. Но за такой вермут на мне не было вины. Она быстро подняла глаза. — Я имела в виду… определенный отдел Министерства финансов[14].

— Никогда в жизни я не занимался определением налогов на прибыль, — сказал я.

Она слегка нахмурила брови и убрала руку.

— Ты очень настойчиво увиливаешь, малыш.

— Ты слишком сильно на меня давишь. Почему я не могу быть просто бывшим мужем миссис Лоуган?

— С такими шрамами? И с тем, как ты на меня посмотрел, когда услышал фамилию Фредерикс, и… — она опустила глаза. — Ты не можешь ругать меня за то, что я хочу это выяснить. Так как в действительности…

— Что? — спросил я, когда она замялась.

— Так как, в действительности, я пришла в мотель не просто потому, что была одна. Мне… было также любопытно.

Ее лицо порозовело. Я усмехнулся.

— Ты собиралась поиграть в Мата Хари, не так ли?

Она сказала с некоторой жесткостью в голосе:

— Я не сделала ничего особенно плохого, малыш. Пусть ты ее бывший муж, полагаю, что в этом не приходится сомневаться. Но ты также и еще кое-кто. Кто-то… — Она сделала паузу.

— Кто же?

— Кто-то особенный, и в тебе есть что-то ужасное. — Она не улыбнулась. — Понимаешь, я встречала многих сыщиков, кажется, что я провела всю жизнь, встречая их на каждом шагу. Половина сыщиков пытались использовать меня в своих целях… девяносто процентов из них были более скрытными, чем остальные десять, которые были настолько откровенны, что слушать их речи о спасении страждущего человечества, ей-Богу, было тошно. И тех и других я узнаю за милю. Но тебя, малыш, я не понимаю. Ты не стремишься добраться до папы и не особенно искренен. Просто мне очень хотелось бы узнать, что тебе надо.

Я подумал и спросил:

— Ты очень беспокоишься о своем отце, Мойра?

— Я его смертельно ненавижу, — ответила она довольно охотно. — Он поместил мою мать… в дом, полагаю, ты его посетил. Ну и домик! Вероятно, ее можно было вылечить, большинство алкоголиков излечиваются, но такого он не мог себе позволить. Полагаю, он просто не хотел, чтобы она появлялась на устраиваемых им вечеринках, где пила бы томатный сок, напоминая гостям, что жена Сола Фредерикса была прежде беспробудной пьяницей. Так или иначе, но больше она не была для него достаточно хороша, он предпочитает, чтобы его женщины служили ему достойным фоном. Так что он поместил ее в очаровательное место, где сочувственно относятся к ее слабости, и она может напиваться в стельку, никого не беспокоя. Она еще не умерла, но на пути к этому. Это — ответ на твой вопрос. Но если ты будешь спрашивать о том, что полагаю, ты захочешь спросить… то не строй себе иллюзий, Мэт. Я его не выбирала, как и он меня, но есть некоторые проклятые вещи, через которые нельзя переступить. Он — мой папа, и от этого никуда не денешься, понятно ли тебе, что я имею в виду?

— Понятно, — сказал я. — Я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Это банально, — произнесла она. — У меня бывали такие дни, когда чувствуешь себя так, как если бы твой лучший друг оказался красным, или обманщиком, или еще кем-то неподобающим, и ты обязан отвернуться от него сразу же, это — твой долг перед обществом, и к черту дружбу и личную преданность и всю эту чепуху… за которую людей учат быть готовыми умереть, но в наши дни это — чепуха. Мне пришлось все это испытать из-за моей семьи, когда я пошла в колледж. Я узнала все это очень хорошо, в колледже, казалось, были готовы казнить моих отца и мать. Для отца они были не страшны, для него это было пустой угрозой. Но это просто отвратительно, Мэт, я не из тех, которые комплексуют, я — просто плохая гражданка; я не отрекаюсь от своего долга перед обществом. Я — глупая и простая деревенская девушка, и мой старик это — мой старик. Даже если он и сукин сын, он — мой сукин сын. — Она тяжело вздохнула. — Что я пытаюсь объяснить, Так это то…

— Отлично, детка, — проронил я. — Мне понятно, что ты пытаешься сказать. Даже если бы обстановка этого потребовала, я не попросил бы у тебя помощи. И я, действительно, не особенно интересуюсь стариком. Честное слово.

Она это проигнорировала.

— То, что я пытаюсь сказать, это то, что, возможно, ты — отличный парень и, может быть, спасаешь страну, но я не собираюсь становиться осведомителем, иудой для кого бы то ни было.

— Я объяснил тебе свою позицию громко и ясно, — сказал я. — Выпей свой мартини, надеюсь, что тебе никогда больше не подадут ничего подобного.

Она замолчала, а спустя мгновение сказала:

— Мэт.

— Да.

— Пару недель тому назад, когда я возвращалась из Мексики, меня остановили на границе таможенники, ты знаешь, обычно они не уделяют тебе особенно много внимания, когда ты едешь из Джуареза. Ты сообщаешь им, что почти ничего не купил, за исключением нескольких бутылок дешевого спиртного, и они отправляют тебя уплатить этот отвратительный грабительский налог в пользу штата Техас, вот и все. Но в этот раз они не пожалели на меня сил. Они практически разобрали машину на части. Я подумала, что они даже собираются позвать смотрительницу или еще кого-нибудь и сделать мне личный досмотр, но, наверное, то, что они искали, было слишком большого размера, чтобы его можно было спрятать под одеждой. Когда папа об этом услышал, он проклинал эти меры безопасности.

— Итак?

Она пристально на меня посмотрела и сказала:

— Проклятье! Это наркотики, не так ли?

Возникла небольшая пауза. Официант воспользовался этим моментом, чтобы подойти и поставить перед ней еду, едва не заехав локтем мне в лицо. Затем он поставил еду передо мной, едва не угодив локтем в лицо Мойры. И ушел, гордый тем, что вспомнил, что нас надо обслужить, и исполнил это б соответствии с правилами этикета.

— Это наркотики? — спросила она. — Он примеряется еще к одному отвратительному бизнесу, он обязательно к этому пришел бы рано или поздно. Это — наркотики, они ждут, что он их получит… возможно, партию, и они решили, что я повезу их для него через границу? — Она немного подождала. Я ничего не сказал. Она спросила: — Итак?

— Ты выдвигаешь предположение. Не жди от меня никакой помощи, — ответил я.

— Нет. Конечно, нет. Но думаю, что я права, — вздохнула она. — Это, возможно, объясняет, почему Дюк Лоуган его покинул. Дюк Лоуган всегда говорил, что охранял бы любого, кто платит… он так и делал… но он знает границы дозволенного, и он не пойдет на торговлю наркотиками и женщинами.

— Тем лучше для старины Дюка, — сказал я.

— Не изображай из себя циника.

— Эти парни, которые знают границу дозволенного, никогда не производили на меня особенно сильного впечатления, — заметил я. — Я знаю дюжину рыбаков, которые позволяют форели судорожно биться в нейлоновом сачке, но которые вполне серьезно гордятся тем, что никогда в своей жизни не подстрелили ни одного живого существа… Кроме того, я знаю людей, которые готовы убить все, что летает… уток, гусей, перепелов, голубей, можешь сама продолжить список… но они чувствуют себя высокоморальными потому, что никогда не убили такого большого животного, как олень или лось. Я даже знаю одного охотника на оленей, который каждую осень убивает по животному, но который и не мечтает отправиться в Африку и убить огромного слона, просто ради спорта, он считает это ужасным. Все они ставят перед собой пределы дозволенного, которые они не перешагнут, и это дает возможность им чувствовать себя превосходно.

В течение минуты она изучала мое лицо, потом прошептала:

— А ты? Что ты не станешь делать, Мэт?

— Такого просто нет, — сказал я. — Я не ставлю перед собой никаких ограничений, детка.

Она заметила:

— Мы говорили о наркотиках…

— Ты говорила о наркотиках.

— Это — отвратительный бизнес, не так ли?

Я пожал плечами.

— Меня никогда особенно не волновало спасение людей от них самих, но кое-кто, кажется, этим занимается.

— Ты — странный человек. Ты должен был бы прочитать мне лекцию о зле, причиняемом этой ужасной торговлей.

— Возможно, я поговорил бы о твоем долге, — заявил я. — Но у меня достаточно проблем с моим собственным долгом.

— Да, — сказала она. — Я просто хочу знать, что это такое. — После паузы она продолжила: — Это — то, что меня беспокоит. Я собираюсь тебе кое-что сказать. Вероятно, мне не следовало бы этого делать, но, во всяком случае, я хочу тебе об этом сказать.

— Сначала подумай, — заметил я.

Она рассмеялась немного резко и бросила:

— Не переиграй. Это — старая английская методика получения информации, убеждением в обратном, не так ли? Утверждаешь, что тебе неинтересно, и тебе выбалтывают ценную информацию. В особенности, если прежде ты переспал с носительницей информации.

— Давай не острить на эту тему, — произнес я. — Если ты не можешь удержаться от того, чтобы так не думать, то просто сохрани свои мысли при себе. Полагаю, что ты можешь говорить об этом до бесконечности. Ты поняла?

Ее глаза слегка расширились.

— Я поняла, — прошептала она после небольшой паузы. — Я поняла. Прости. Ты, действительно, очень хороший человек, не так ли?

— Не рассчитывай на это.

— Черт возьми, — сказала она. — У тебя должен быть какой-то расчет. Как бы было здорово, если бы у тебя не было расчета. Мэт, меня беспокоит один человек. Он работает на папу, а я его боюсь. Он похож… немного на тебя. Полагаю, что он дюймов на пять ниже, у него темные волосы, и ни за что в жизни я не хотела бы остаться с ним в комнате наедине, но в нем есть то же самое…

— Что то же самое?

Она нахмурила брови и сказала:

— Я не знаю. На самом деле, внешнего сходства нет, как я полагаю… Это — просто ощущение, но почему-то он напоминает мне тебя. И Дюка Лоугана. Держу пари, что он заслужил те пули, от которых у него остались шрамы. Остерегайся его.

Она протянула руку и дотронулась до моей.

— Ты понял, что я немного послужила тебе в качестве осведомителя.