Хорошо, что никто не видел, как Роман и Сассафрас сбегали вниз по лестнице и подходили к «бьюику»-седану, оставленному на обочине. Они настолько бросались в глаза, что их заметил бы даже слепой.

У Романа на голове красовался сбитый набок тюрбан гадальщика с большим стеклянным глазом, отнятый у Леди Джипси, — так что теперь у парня было три глаза, каждый из которых смотрел в различных направлениях. Поверх своей кожаной куртки и армейских брюк он был укутан в балахон радужного цвета, слишком короткий для него — так что из-под подола выглядывали его башмаки парашютиста-десантника. В левой руке он держал свою енотовую шапку, а в правой — большой ржавый револьвер 45-го калибра.

— Если нас схватят, я притворюсь сумасшедшим и начну убегать, — хрипло прошептал он. — Они не станут стрелять в сумасшедшего гадальщика.

Сассафрас начала хихикать.

Роман мрачно взглянул на нее, обошел машину и сел за руль. Он положил пистолет и енотовую шапку на сиденье между собой и девушкой, торопливо завел двигатель и рванул с места. Но какое-то шестое чувство подсказало ему, что лучший способ выбраться отсюда — это ехать медленно.

Когда он выехал на Третью авеню и свернул на юг, он двигался неторопливо, словно обыватель по дороге в церковь.

Первый полицейский патруль, мчавшийся с севера, увидел медленно ползущий «бьюик» прежде, чем патрульный автомобиль свернул за угол на 116-ю улицу. Копы не видели водителя и даже вообразить себе не могли, что кто-то способен тащиться на такой скорости в самом «горячем» автомобиле, какой только можно было найти в эту ночь на восток от Миссисипи.

Роман спустился вниз по 114-й улице и остановился перед фабрикой матрасов, спрятав машину за стоящим у входа грузовиком с большим фургоном.

— Я считаю, что эту ситуацию надо обмозговать, — сказал он.

Сассафрас никак не могла прекратить свое хихиканье. Всякий раз, как она взглядывала на Романа, оно становилось все сильнее.

— Сейчас не время смеяться, — сказал он хрипло. — Ты собираешься свести меня с ума.

— Я знаю, что не время, мой сладкий, — согласилась она, чуть успокоившись. — Но никто не сможет посмотреть на тебя в этом наряде и не лопнуть от смеха.

— Это твоя вина, — упрекнул он. — Это ты привела меня к этому легавому осведомителю…

— Откуда я могла знать, что он легавый? — оправдывалась она. — Я бывала у него и до этого много раз с разными людьми, и он никогда… — она оборвала сама себя.

— Знаю, что у тебя был кто-то, — сказал он. — Я не могу требовать от тебя, чтобы ты «заржавела» на то время, что я отсутствую. Я не дурак.

Она положила руку ему на шею и попыталась притянуть его голову к себе.

— Я с тобой честна, — сказала она. — Клянусь на Библии.

Он отодвинул голову назад.

— Послушай, детка, сейчас не время для сладких речей. У меня стибрили деньги, которые я зарабатывал целый год, а ты с чистыми глазами лживо клянешься мне на Библии.

— Это не ложь, — сказала она. — Если бы ты потрудился испытать это, вместо того, чтобы покупать «кадиллак»…

— Ты хотела «кадиллак» так же сильно, как и я.

— Ну и что из того? Это не значит, что я считаю «кадиллак» единственной вещью на свете.

— Сейчас не время спорить, — сказал он. — Мы должны что-то предпринять — и быстро. Один раз нам повезло, но долго так продолжаться не может. Копы ищут нас, чтобы поймать в этой «горячей» машине и тогда…

Она прервала его:

— Нам надо встретиться с одним моим знакомым, который занимается автомобильным бизнесом. Он может помочь нам.

— Я уже повидался со всеми людьми, занятыми в автомобильном бизнесе, с которыми мне надо было повидаться, — сказал он. — И сыт ими по горло. Вот что я думаю сделать — это встретиться, если мне удастся их найти, с несколькими моими друзьями по плаванию и попросить их помочь найти мой автомобиль.

— Этот человек, о котором я тебе говорю, гораздо лучше, чем все они, — убеждала Сассафрас. — Если этот большой блестящий «кадиллак» находится в Гарлеме, то он найдет его гораздо вернее, чем любой, кого я знаю.

— Если все эти мужчины, которых ты знаешь… — начал он, но она не дала ему закончить.

— Какие мужчины?

— Ну, скажем, этот лысый папочка, который выдает себя за предсказателя судьбы…

Ее губы скривились:

— Надеюсь, ты не ревнуешь меня к нему?

— Ну, он чертовски смахивает на женщину.

— Так вот, тот парень, о котором я говорю, ни капельки не похож на этого.

— Если ты думаешь, что это сделает меня счастливым…

— У нас с ним нет ничего, — сказала она. — Я едва с ним знакома. Только деловые отношения.

— А какие у вас с ним дела?

Она оставила этот вопрос без внимания.

— Мы можем попросить его поискать в округе и посмотреть, что ему удастся обнаружить, — продолжала девушка. — И, конечно, мы можем остаться у него дома, пока он будет искать. Тебе же все равно негде остановиться.

— Я считаю, что нам следует провести у тебя то время, какое я не могу провести в своем автомобиле. У тебя в комнате живет какой-нибудь мужчина?

— Ты мне уже надоел, — сказала она. — Ты же знаешь, что в моей комнате не может быть никакого мужчины — люди, у которых я живу, очень респектабельны.

— Хорошо, а как мы заплатим этому человеку за то, что будем у него жить и за то, что он будет искать нашу машину? — поинтересовался он. — Я отдал мистеру Барону свой последний доллар.

— Мы можем отдать ему колеса от этой машины, — предложила она. — Он как раз занимается подержанными шинами.

— Принято, — сказал он. — Но я не настолько прост, как ты думаешь. Этот парень просто ворует шины.

— Ну ладно, так оно и есть, — сказала она. — И он всегда знает, где и какая машина находится в этом районе, чтобы снять с нее колеса. И это как раз тот, кто тебе нужен, — человек, который что-то знает.

— Хорошо, коли так, давай отдадим ему колеса от той машины, и пусть он начинает искать. Где он находится-то?

— Он живет в Переулке. У него там свое собственное жилье.

Роман завел машину и выехал вниз на 112-ю улицу и развернулся обратно по направлению к Лексингтон. Как раз позади здания, выходящего на Третью авеню, находится узкий переулок, который сворачивает под прямым углом и проходит между пересекающими город улицами.

Здесь совершенно не было места для большой машины — пространства не хватало даже для того, чтобы открыть дверь хотя бы с одной стороны и выйти из автомобиля, и Роману пришлось сворачивать за угол в три приема.

— Ненавижу, когда заносит сюда, — сказал он. — Тут ездить невозможно, можно только летать.

Переулок представлял из себя ряд двухэтажных кирпичных домов, находящихся в различной степени разрушения и некогда служивших каретными сараями для богатых особняков 111-й и 112-й улиц. Теперь на вторых этажах, предназначавшихся для служителей, жили семьи, а нижние помещения для карет обычно были заполнены всяческим скопившимся за долгие годы хламом, среди которого обитали крысы и играли дети, а юные девушки теряли свою девственность.

— Это здесь, — сказала она, завидев гнилую деревянную дверь каретного сарая, испещренную нашлепками из ржавой жести. — Давай-ка посмотрим, дома ли он.

Дверь была перегорожена большим стальным засовом с висячим замком.

Роман остановил машину, девушка вышла и заглянула в замочную скважину.

— Его нет дома, — сказала она. — Мотоцикла не видно.

— Ну, что теперь будем делать? — спросил он.

— Дай мне подумать, — сказала она с отсутствующим видом, трогая кончиками пальцев, выглядывающих из митенок, свою пыльно-серую щеку. И вдруг просияла: — О, вспомнила. Он дал мне ключ от двери.

Она принялась рыться в своей сумочке.

— Зачем это он дал тебе ключ от своей двери? — спросил Роман подозрительно.

— О, это для его девушки, — беззаботно сказала она. — Мы с ней подруги. Он сказал, что если она придет, а его не окажется дома, то чтобы я впустила ее.

Справа от дверей каретного сарая находилась маленькая дверь, которая открывалась на лестницу, ведущую на верхний этаж. Она вставила ключ в замок и сказала:

— Ну вот! Теперь мы можем войти и подождать его.

— Я вижу, ты знаешь этого парня слишком хорошо, — сказал он.

— Его подружка и я нечто вроде этого, — сказала Сассафрас, поднимая руку и показывая ему большой и указательный палец, тесно прижатые друг к другу. — Я сейчас сбегаю наверх и принесу ключ от большого замка, так что ты сможешь загнать машину вовнутрь, и ее никто не увидит.

— Если это все так, — сказал он, — то мне должны нравиться зерна овса в моем мороженом. Но я не мул.

Но она не стала терять время на то, чтобы выслушать его. Она сбегала наверх, принесла ключ и открыла большие двери, и Роман загнал машину в темное захламленное помещение с тусклым освещением и полом, устланным каменными плитами, где стоял запах резиновых шин и плесени. На стенах были развешаны различные приспособления для смены и ремонта автомобильных шин, но самих шин не было и следа.

Он вышел, ворча про себя. Она закрыла и заперла ворота, изгибаясь с возбуждающей небрежностью так, словно в ее трусики заползли шестнадцать тысяч больших муравьев.

— Теперь нам остается только идти наверх и ждать, — сказала она, двигаясь так, словно муравьи слегка покусывали ее.

Наверху оказалась одна комната. Ряд окон тянулся и по передней, и по задней стенам, покрытым коричневой промасленной бумагой. В центре, ближе к стене, стояла печь с плитой и угольной топкой. Ближайший к двери угол был занят большой двухспальной кроватью с дешевой металлической рамой, покрытой белой эмалью. В противоположном углу занавеской отгорожена вешалка для одежды. По другую сторону от печи стоял кухонный стол с треснувшей мраморной доской, на которую водружена газовая плитка с двумя горелками. Квадратный стол с грязными тарелками занимал середину комнаты. Возле окон, выходящих во внутренний дворик, стоял третий стол с треснутым фарфоровым чайником. Туалет находился снаружи, позади гаража. Единственным покрытием на некрашеном деревянном полу были лохмотья одежды.

В придачу к единственному светильнику в центре комнаты, свисавшему с одной из ничем не прикрытых балок, слабо светили несколько тусклых настенных ламп из десятицентового магазина.

Сассафрас выключила горевший светильник и, сняв пальто, бросила его поперек незастланной кровати. Она была одета в красное вязаное платье, под цвет ее шапочки, и черные кружевные чулки.

В комнате было холодно, и их дыхание превращалось в пар.

— Я разожгу огонь, — сказала она. — А ты пока садись и устраивайся поудобнее.

Он бросил на нее злой и подозрительный взгляд, но она не заметила этого.

Она наклонилась над переносной газовой плитой и заглянула в нее, красное платье туго обтягивало ее зад, напоминавший утиный.

Роман положил енотовую шапку на стол меж грязных тарелок, а поверх шапки поместил свой ржавый пистолет.

— А-а-а, вот где они лежат, — сказала она, доставая коробку спичек из ящика кухонного стола.

— Ты ведь знаешь, где он держит свои деньги, не так ли? — спросил он.

Она зажгла огонь и отодвинула заслонку, затем повернулась и посмотрела на него:

— Что ты там бурчишь про себя?

— Ты возишься в этом доме почище, чем курица в гнезде, — сказал он. — Ты уверена, что твои дела с этим мужиком — это не то самое, о чем я думаю?

Она сняла шапочку и потрясла своими короткими распрямленными волосами, высвобождая их:

— Не будь таким ревнивым. Ты хмуришься так, что спугнешь огонь.

— Я не ревнивый, — уточнил он. — Я просто размышляю.

Она начала собирать со стола грязные тарелки и ставить их сбоку от разгоревшейся плиты.

— Вы, моряки, все такие, — сказала она. — Если дать тебе волю, ты бы сковал девушке ноги вместе, а ключ бы выбросил в море.

— Не тебе говорить об этом, — проворчал он, приходя во все больший гнев, по мере того как наблюдал ее хозяйственные хлопоты.

Пламя в трубе начало гудеть, и она прикрыла заслонку на печи. Затем повернулась и посмотрела на него; ее сливовые глаза сверкали как бриллианты.

— Сними-ка эти одежды Мамаши Хаббард, чтобы я могла поцеловать тебя, — сказала она.

— Это место, как видно, настраивает тебя на поцелуи, — упрекнул он.

— Ну а что в этом плохого? — спросила она. — Ты не сможешь убедить корову жевать жвачку, если вокруг нее поле, полное травы.

— Если ты положила глаз на этого парня, придется тебя за это наказать, — угрожающе сказал он.

Она подошла к нему и смахнула с его головы тюрбан с третьим глазом.

— Эта штука плохо действует тебе на мозги, — сказала она.

— У меня не мозги раздражены, а что-то другое, — возразил он.

— Почему-то я этого не замечаю, — сказала она, ощупывая его.

— Дай мне только скинуть эти женские тряпки, — сказал он и принялся стягивать с себя балахон через голову. — Я чувствую себя как петух, который пытается сесть на яйца.

— У тебя наверняка вывелись в мозгах цыплята, — сказала она, щекоча ему живот, в то время как балахон закрывал ему голову.

Он отпрыгнул назад, смеясь, как большой ребенок, которого щекочут, ударился о край кроватной рамы и рухнул на спину поперек кровати.

Она кинулась ему на грудь и попыталась душить его, затягивая на шее края пестрого балахона. Но он наконец нащупал отверстие в ткани и высунул голову наружу, а она спрыгнула на пол и согнулась от хохота.

Он спустил ноги и, как только они коснулись пола, прыгнул вперед, как молодой бычок, бросающийся в атаку. Его губы перекосились, язык высунулся из угла рта, дыхание прерывалось. Морщины недовольства еще собирали лоб Романа в складки, но его серые глаза горели: правый был устремлен на девушку, а левый смотрел в сторону плиты. Его голова выглядывала из сбруи, образовавшейся сбившимся вокруг шеи пестрым балахоном, свисавшим поперек его кожаной куртки.

Он сделал выпад, чтобы схватить ее.

Сассафрас позволила парню коснуться ее руками, а затем вывернулась из его захвата и на цыпочках отбежала на середину комнаты.

Он угрожающе двинулся на нее, опустив вниз мощные плечи и полусогнув длинные руки, как борец, вступающий в схватку. Она отбежала и встала так, что между ними оказался стол. Она буквально задыхалась от смеха.

— Растяпа! У тебя руки дырявые, — дразнила она его, пинком сбрасывая туфли.

— Я поймаю тебя, — пыхтел он.

Он сшиб стул, пытаясь обежать вокруг стола, но она постоянно держала его на расстоянии. И тогда быстрым, неуловимым движением он опрокинул стол на ребро, приподнял его на дюйм от пола и переставил в сторону.

Теперь между ними ничего не было.

Она взвизгнула и повернулась, но он успел, схватить ее сзади за талию и бросил лицом вниз поперек кровати. Она была гибкой, быстрой и сильной и потому мгновенно извернулась и начала подниматься с кровати. Он прыгнул как большой кот и уселся на нее верхом, схватив ее за запястья и прижав их к кровати.

Она на мгновенье ослабла и смотрела на него горящими черными вызывающими глазами. До него волной донесся аромат разгоряченного женского тела и запах дешевых духов. Рот его наполнился горячей слюной. Губы девушки искривились, шея напряглась. Он чувствовал упругость ее груди даже через свою кожаную куртку и шерстяной пиджак.

— Возьми это, и оно будет твое, — сказала она.

Внезапно он пришел в себя, и ум его заработал. Его тело ослабло, хватка разжалась, и он опять нахмурил брови.

— У меня столько забот, а ты можешь думать только об одном, — сказал он с упреком.

— Если это не в состоянии вылечить тебя от забот, то тогда уже ничто не сможет, — промурлыкала она.

— У нас нет для этого времени, — пожаловался он.

— Если ты боишься, иди домой, — прошипела она, подскочив, чтобы спрыгнуть с кровати.

Но он снова схватил ее прежде, чем она ускользнула, и прижал ее плечи к постели.

— Я охлажу тебя немного, — сказал он.

Сассафрас поджала под себя сомкнутые колени и с силой уперлась ими в его грудную клетку. Он отпустил ее руки, схватил ее затянутые в кружевные чулки ноги пониже колен и попытался раздвинуть их. Силы в ее ногах было достаточно, чтобы сломать спину молодому человеку, и она напрягалась изо всех сил, чтобы держать их сдвинутыми. Но он напряг свои необычайно развитые мышцы и начал клонить ее колени книзу. Они замерли в состязании на силу. Дыхание их участилось.

Постепенно ее ноги стали раздвигаться. Они смотрели один другому в глаза. Печка начала дымить, и в глазах у них защипало.

Внезапно Сассафрас сдалась. Ее ноги раздвинулись так широко, что Роман упал на нее. Он схватился за легкую одежду, и раздался звук рвущегося платья. Он бросил какой-то лоскут, оказавшийся в его руке. Пуговицы стреляли во все стороны, как зерна жарящейся кукурузы.

— Быстрей, — закричала она.