Все произошло, как я хотел, и тремя неделями позже мы с Жерменой жили вместе в Париже.

Я снял маленькую, меблированную квартирку на Монмартре, на улице Коленкур. Окна выходили на бульвар, и мы могли вдыхать этот странный весенний запах акаций.

Те несколько дней, что я ждал свою любовницу, были заняты поиском денег. Любовь — штука прекрасная, но чтобы ею наслаждаться вдоволь, надо преодолеть материальные заботы… Короче, у меня не было ни денег, ни малейшей идеи, как их добыть.

Когда я встречал Жермену на вокзале, в кошельке у меня, надо признать, было не густо: несколько тысяч франков. Но что ждало меня потом — неизвестно, да еще и с женщиной.

Она была очарована Парижем. Когда я увидел ее в толпе на перроне шумного вокзала, сердце мое бешено застучало.

Я задыхался от счастья. Она шла ко мне, улыбаясь, с чемоданом в руке, сияющая, изменившаяся. Я взял ее вещи и поцеловал. Мы не находили слов от радости. Ярко блестело солнце, и воздух был так чист, так легко дышалось.

Наша квартира состояла из комнаты, небольшой кухоньки и ванной. Все окрашено в соломенно-желтый цвет. С современной мебелью. В комнате были большие окна. Это резко контрастировало с той крысиной норой, где Жермена прожила так долго…

— Тебе нравится?

— Это великолепно, сказочно, дорогой!

Она нахмурила брови.

— Скажи мне, это, должно быть, безумно дорого?

— Это мои заботы!

— Ну уж нет… Я же знаю, что ты не богат. Подожди-ка…

Она открыла свой чемодан и вытащила оттуда небольшую коробку от бисквитов, закрытую пластмассовой крышкой.

— Держи.

— Что ЭТО?

— Посмотри.

Я открыл коробку. Она была полна золотых луидоров. Там их было столько, что даже не верилось.

— Это кубышка Кастэна, — объяснила Жермена. — Я ее нашла в погребе при уборке.

Она посерьезнела.

— Тогда я поняла окончательно, что он умер.

— Почему?

— Он любил золото и никогда бы не бросил такую кучу денег. Знаешь, сколько их там?

— Нет.

— Пятьсот сорок. Это сколько будет?

Я быстренько прикинул.

— Около двух миллионов.

— Так мы богаты!

— Ты так считаешь?

— Конечно же. Даже если он и вернется, он не может подать на меня в суд: кража у супруга не считается кражей.

Я подумал о Тюилье. Я осыпал его упреками. От моего презрения он умер, а я оказался таким же, как он. Меня будет содержать женщина. Мне захотелось отказаться от этого клада, но он принес нам достаток, в котором так нуждалась наша любовь.

* * *

Надо признать, что это был один из лучших периодов моей жизни. Я открывал Жермене Париж. Я одел ее так, как давно мечтал. Она стала элегантной женщиной. Я водил ее в лучшие парикмахерские Елисейских полей, в большие рестораны, театры, на бега. Мы взяли напрокат небольшой автомобиль и объезжали окрестности — Версаль, Рамбуйе, Монфор-ля-Мори, Фонтенбло.

Это было как сказочное свадебное путешествие.

Какое счастье для мужчины полностью посвятить себя любимой женщине. Она стала единственным моим занятием, моей единственной заботой.

Полностью отдавшись новой жизни, я больше не думал о своем поступке. Отныне Кастэн был далеко. Земля поглотила его. Он уходил из нашей памяти. Я знал, что по прошествии нескольких лет его признали бы умершим, и Жермена унаследовала все его состояние. Мы занялись бы каким-нибудь спокойным делом и жили счастливо, своими трудами.

Однажды утром, когда мы были еще в постели, Как обычно, до обеда, раздался настойчивый звонок, заставивший нас вздрогнуть. Я накинул халат и пошел открывать. У меня будто бомба внутри взорвалась. На пороге стоял комиссар полиции, который присутствовал, когда мы укладывали в гроб Кремана. Он улыбался сердечно и несколько смущенно. Это был старый простецкий полицейский, дослуживающий в провинции свой последний год до пенсии. На нем был отпечаток унылой жизни, проведенной за работой, где никогда не было никакой тайны.

Он ждал, держа шляпу в руках. Это был коренастый мужчина с плотным венчиком кудрявых седых волос вокруг лысины. У него были светлые глаза и золотозубая улыбка.

— Добрый день, месье Деланж, я вам не помешал?

Для того чтобы покачать головой, мне пришлось взять себя в руки.

— Вовсе нет.

— Я хотел бы видеть мадам Кастэн, она здесь живет?

— Но… да.

Я отодвинулся, чтобы пропустить его, помешать ему я не мог.

Он вошел в квартиру. Жермена еще лежала на диване. На ней была ночная рубашка из тюля, сквозь которую проглядывала грудь.

Комиссар поприветствовал ее без малейшего смущения, словно он пришел с визитом в шикарный светский салон.

— Извините, что вторгся к вам в такую рань.

Я уловил иронию в его словах: на самом деле часы пробили десять.

— Есть новости? — спросила Жермена.

Взбудораженная, она сидела на диване, нимало не заботясь о том, что ее грудь почти обнажена.

— Может быть…

По счастью, полицейский не смотрел на меня. Он увидел бы, как перекосилось мое лицо. Машинально я глянул в зеркало — за один миг я постарел на десять лет.

Полицейский объяснил:

— Нам сообщили из Нанта об одном мужчине, похожем на вашего мужа. Это больной амнезией, найденный в поезде. Он сейчас в психиатрической больнице, и я думаю, что было бы неплохо, если бы вы…

Я вздохнул спокойнее.

— Прекрасно, месье комиссар, после обеда мы поедем в Нант.

Он повернулся ко мне:

— Да, желательно бы… Хотя я лично не считаю, что речь идет о Кастэне.

— Почему? — спросила Жермена.

Он покачал головой и почесал свой голый череп.

— По моему мнению, мадам Кастэн, ваш муж мертв. Простите, что причиняю вам боль…

Опять эта скрытая ирония, так действующая мне на нервы.

Он поднялся.

— Ну, вот и все, мне надо возвращаться. Вообще-то я в Париже по одному неприятному делу.

Он добродушно смотрел на нее.

— Неприятное дело? — пробормотал я.

— Дело по отравлению всегда не очень приятно.

Жермена промурлыкала:

— Отравление?

— Да, так предполагают. Еще ничего не доказано, надо эксгумировать труп, провести анализы, выяснить кое-что у фармацевтов. Хлопот полно. Ну, я заболтался…

Полицейский направился к двери.

— До скорого!

Во мне звенела струна, которая, казалось, вот-вот лопнет.

— Скажите-ка, комиссар, что это за дело об отравлении?

— Пока что только одни пересуды да сплетни.

— И конечно, это произошло в вашем округе?

— Конечно!

Он колебался. Наконец, понизив голос, словно боясь, что его подслушивают, проговорил:

— Хочу вам сказать, речь идет о Кремане!

Я уже догадался. Что-то более проницательное, чем мысль, более сильное, чем разум: инстинкт, вот что подсказало мне это.

— Вы же знаете, что он был на грани развода со своей женой. Окружающие считают, что… Но я вам повторяю, это еще надо доказать.

Невзирая на то, что он был с непокрытой головой, комиссар поднял палец к виску чисто полицейским жестом.

— Привет, и извините меня еще раз. Если тот тип из Нанта все же окажется Кастэном, позвоните мне.

— Договорились…

* * *

Мне опять захотелось раскрыть всю правду Жермене, и опять я удержался по тем же причинам.

Этот визит полицейского мне показался необычным. Я чувствовал себя на краю пропасти, куда мог свалиться в любой момент.

— Ты чем-то озабочен? — спросила Жермена. — Ты считаешь, что тот человек в Нанте…

— Я ничего не знаю.

Она вскочила на диван и обвила мою шею своими прекрасными руками.

— Ну и что, дорогой мой? Даже если это и Кастэн, ты же знаешь, что я уже переступила черту и никогда не вернусь к нему.

Она тряхнула головой.

— Интересно, что мог подумать комиссар, видя нас вместе?

Я тоже подумал об этом, но без всякого страха.

— Ты молодая женщина, я молодой мужчина, а Кастэн был старой больной крысой. Из этих трех фактов вывод напрашивался сам собой.

Я пошел в душевую. Настроение из-за визита испортилось. Холодный душ немного остудил меня. Со стекающими по телу струйками я встал перед зеркалом и долго разглядывал свою рожу, рожу убийцы.

Глядя на себя с недовольным видом, я вполголоса завел:

— Ну, малыш Блэз, вот ты и влип. Тут одно из двух: или полицейский выдумал эту историю с отравлением, потому что заподозрил что-то неладное и захотел увидеть твою реакцию, или же мамашу Креман серьезно подозревают в отравлении своего муженька, и тогда эксгумации не избежать. Как ни крути, ты проиграл.

— Ты что-то говоришь? — крикнула Жермена.

— Нет.

— Мне показалось…

Я был без сил, хотя только что проснулся. Я чувствовал, что свобода моя иллюзорна. Вокруг меня сжимались стены, они раздавят меня…

Если бы, по крайней мере, я мог оценить ситуацию на свежую голову. Но нет, я должен продолжать валять дурака, разыгрывать комедию перед Жерменой. Для начала нам надо было поехать в Нант посмотреть на человека, который не мог быть Кастэном.

Движимый желанием исповедаться, я побежал в соседнюю комнату.

— Жермена!

Она была голенькой и занималась гимнастикой. Это было роскошное зрелище.

— Да, дорогой!

Я подошел к ней и обнял ее гибкую талию.

— Нет, ничего.