К утру майор перебросил всех бойцов из хутора и прибрежной части во второй эшелон своей обороны. Оставив при этом лишь два небольших заслона: метрах в двадцати от первой линии, на самом берегу лимана, и на таком же расстоянии – на прибрежных кручах со стороны моря. Нельзя сказать, что после этого он почувствовал себя увереннее, поскольку вся та масса войск противника, которая захлестывалась на подступах к хутору, теперь могла беспрепятственно нацеливаться на Большеаджалыкский перешеек. Зато сейчас оборона участка хоть в какой-то степени эшелонировалась. И потом, разве у него оставался тактический выбор?

В течение двух последующих дней на перешейке царила непривычная тишина. Гродов уже знал, что после недавнего разгрома основной натиск румынское командование вновь перенесло на северный участок Восточного сектора, как раз на тот, где из последних сил стояли поредевшие батальоны моряков и пограничников. И даже в какой-то степени чувствовал себя виновным в этом, словно бы специально перевел вражеский натиск на подразделения соседей, дабы спокойно отсидеться хотя бы несколько часов в такой вот блаженной тиши.

Только под вечер второго дня над позициями появились четыре румынских штурмовика. Они заходили со стороны лимана, пользуясь его лишенным зениток пространством, как воздушным коридором, и один за другим пикировали на окопы батальона до тех пор, пока пулеметные зенитчики не подожгли одну из машин. С трудом развернув над заливом дымящий самолет, летчик потащился куда-то в сторону Очакова, увлекая за собой всех остальных и подставляя бока корабельным зениткам. Отомстить за потери авиации попытались румынские артиллеристы, однако корабельные пушкари довольно быстро установили местонахождение батареи и тут же открыли огонь из всех стволов.

– Но поддержку моей батареи ты все-таки чувствуешь? – неожиданно прибыл на позиции батальона майор Кречет.

– Несколько раз батарея Ковальчука основательно терзала противника: факт есть факт, – деликатно уточнил Дмитрий.

– А терзала, потому что комбат получил мой жесткий приказ: «Гродова поддержать! Прежде всего – батальон Гродова». И это – подтрибунально.

Невысокого роста, располневший и неуклюжий в своем неподогнанном обмундировании, он нервно расхаживал по передовой у подножия Батарейной высоты, как полководец, потерпевший сокрушительное поражение, в которое все никак не мог поверить и с которым никак не хотел смириться.

– Мои бойцы ощущали эту поддержку, – исключительно из сочувствия к несостоявшемуся Ганнибалу признал комбат.

– Сначала погибли две батареи очаковского сектора, которые, пусть и формально, все же находились в подчинении моего дивизиона, затем твоя… Не сложилось у нас как-то с береговыми батареями. Так и готов доложить командованию флота: не сложилось!

– Решительно не согласен, майор, – повертел головой Гродов.

Услышав столь раскованное обращение, Кречет метнул на бывшего подчиненного уничижительный, начальственный взгляд, но вовремя вспомнил, что тот уже давно не его подчиненный, и, что самое скверное, – теперь уже равный с ним по званию. Знал бы Дмитрий, с какой тяжестью душевной пережил он это – в чине и должности – повышение бывшего командира батареи! При том, что понимал: самое большее, что может ожидать лично его – должность командира пехотного батальона в составе Первого полка Осипова.

– Ты, наверное, заметил, майор, что я ни разу не вызвал тебя в штаб дивизиона.

– Была ли в этом необходимость? – проворчал бывший командир батареи.

Он мог бы выразиться еще определеннее: «А была ли необходимость в формировании подобного дивизиона? И, в частности, вхождения в него подчиненной ему батареи, командование которой, так или иначе, осуществлялось из штаба военно-морской базы?». Но какой смысл в подобном препирательстве теперь, когда рушилась вся структура береговой обороны флота?

– Была. Уже хотя бы для того, чтобы мы с тобой, майор, могли лучше узнать друг друга.

Гродов снисходительно ухмыльнулся. Он не видел в этом никакого смысла. Его вполне устраивало то состояние, которое наметилось в последние дни: каждый из них существует и сражается, хоть и под общим командованием, но сам по себе, в состоянии «ни мира, ни войны».

– Только для этого знакомства ты и прибыл сюда, комдив?

Они поднялись на холм и с его высоты осмотрели два ряда окопов и остов корабля, на котором редко можно было уловить хоть какое-то движение.

– Знаешь, майор, по образованию и сути своей душевной – я все же моряк. Я никогда не командовал ни одним пехотным подразделением, а посему, честно говоря, смутно представляю себе, как это делается. Вот, отбросив гордыню, пришел поучиться у тебя, как следует выстраивать линию обороны. Сегодня с полковником Осиповым по телефону разговаривал, так он считает тебя чуть ли не великим тактиком степной войны и десантных операций.

– Любой ценой удерживать рубеж – вот и вся тактика, – ответил комбат, осматривая в бинокль видневшийся вдалеке бруствер противника. За ним едва заметно просматривалось облако пыли, поднятой, судя по всему, подразделением кавалерии, появление которой всегда служило предостережением: готовится очередной натиск румын.

– Скромничаешь. А полковник, удивлен тем, как быстро ты сумел перевоплотиться из командира стационарной батареи в командира пехотного батальона. Оказывается, это тоже непросто.

– Скажите прямо, майор: поступил приказ 29-ю батарею взорвать?

– В том-то и дело, что поступил.

– В какие сроки?

– Через два дня, ночью[22]. И это уже подтрибунально.

– Значит, ситуация действительно скверная…

– Во всяком случае, теперь уж мудрить над линией обороны тебе особо не стоит. Понятно, что как только батарею высадят в воздух, твой батальон отведут за ее казематы, на основную линию. Подтрибунально говорю. А все, что осталось от моего дивизиона, сгребут в очередной пехотный батальон.

– На этой основной линии вы уже побывали? – последовал «вопрос примирения». Гродов давно мог бы признаться себе, что никаких особых причин для неприязни между ними не существовало. Во всяком случае, повода для вражды Кречет не давал.

– Да какая там линия? Обычные окопы, наспех сварганенные, даже бревнами не обшитые. Ни дотов, ни дзотов. – Комдив снова закурил, но, вспомнив, что, при своих слабых легких, только что выкурил очередную папироску, отдал курево оказавшемуся рядом командиру орудия. – Каких-либо прочих укреплений и заграждений тоже не просматривается. И это уже подтрибунально. Да и то сказать: откуда им посреди степи взяться?

– Вот именно: откуда? – горестно улыбнулся Гродов.

– Как оказалось, ни одной линии обороны на подступах к городу, ни одного укрепрайона мы заранее так и не подготовили. Даже батареи наши береговые стационарные – и те оказались посреди голой степи, ничем не прикрытые. Помню: ты сам об этом говорил, как только вернулся со своего Румынского плацдарма.

– Было такое, – великодушно признал Гродов, мечтательно наблюдая за тем, как на дальнем рейде вырисовывается уже второе подряд торговое судно, идущее к порту вслед за боевым кораблем сопровождения. Явно приближался один из теперь уже нечастых севастопольских конвоев.

– Поначалу особого значения твоим словам я не придал. Но потом они не раз заставляли меня задумываться и над стратегией использования нашего дивизиона, и над многим другим. Ты знаешь над чем…

– Все мы в эти дни задумываемся над одним и тем же, товарищ комдив.

– Единственный сдерживающий фактор – прямо из окопов маяк Воронцовский просматривается, да пригородная деревенька в спину молится. Одесса, словом.

– О «сдерживающем факторе» хорошо сказано: «деревенька в спину молится». Как, впрочем, и весь город…

Уже собравшись уходить, Кречет прощально осмотрел с высоты холма воды небольшого залива, с грустью пофантазировал о поводу того, как хорошо было бы построить после войны на этом холме небольшую избушку, чтобы остаток дней любоваться окрестной красотой, и только потом неожиданно произнес:

– Слух до меня дошел, майор Гродов, что вскоре вас могут назначить командиром нового, третьего уже, полка морской пехоты, – возможно, впервые за все время их знакомства обратился он к Дмитрию на «вы».

По тому, с какой ироничной улыбкой новоиспеченный майор воспринял это сообщение, Кречет понял, что самому ему ничего по этому поводу неизвестно.

– Какого еще полка?

– Морской пехоты, как уже было сказано. Который еще только намечено сформировать.

– Слухи о формировании третьего полка морской пехоты гуляли давно. Поговаривали даже о формировании морской бригады. Но… почему я узнаю об этом назначении последним?

– Только потому, что оно еще не подкреплено приказом командующего оборонительным районом, а возможно, и командующего флотом. Но комбриг Монахов «добро» на твое назначение дал, это я знаю точно.

– Тогда каким образом о нем стало известно вам?

– Нетактичный вопрос, комбат. Забываете, что командиром дивизиона я стал после службы в штабе военно-морской базы, – улыбнулся Кречет какой-то шулерской ухмылкой. – Время от времени приходится использовать старые штабистские каналы.

– В таком случае задам еще один, и тоже нетактичный, вопрос, майор. Если я правильно понял, вы намерены стать заместителем командира или начальником штаба этого пока еще формирующегося полка? И не просто намерены, а твердо решили стать?

– Неужели я стал бы приезжать к вам, майор, просто так, без просьбы и планов? – простодушно переспросил Кречет. – Конечно же, заместителем командира, иначе так, в майорах, до отставки дослуживать придется. Нет, в будущем – только на командную должность. Правда, тут еще один майор под ногами путается, некий Денщиков.

– Что значит «некий»? Бывший командир батальона прикрытия.

– Вот пусть он и становится начальником штаба, продолжая прикрывать тылы. Что, не способен воспринять мой душевный порыв, майор?

– Неужели действительно душевный? – сухо уточнил Гродов.