Гродов и сам видел, что, стараясь закрепить успех, румынское командование перебрасывало на Судное поле еще около роты солдат. Причем приближались они тремя жиденькими цепями, взвод за взводом, явно пытаясь избежать массированного огня, чтобы максимально пополнить ряды окапывающегося батальона.

– Именно поэтому передай: обеим батареям огонь вести без залпов, поорудийно, вразброс, с полуминутным интервалом между выстрелами, чтобы держать противника в напряжении не менее тридцати минут. Пусть вражеские офицеры теряют людей, нервничают, бесятся и понимают, что это артиллеристское безумие будет продолжаться вечно.

– То есть они поймут, что нужно или отходить, или врываться в наши окопы.

– Причем в обоих случаях нам удастся выманить всю эту солдатскую массу из окопов и оврагов. Но уверен, что из румынского штаба приказ может поступить только один: «В атаку!» И вот тогда в ответ последует минутный огонь с трех сторон, из всех видов оружия – и в контратаку. В штыки.

– Кажется, румыны забыли, когда в последний раз слышали над нашими брустверами: «Полундра!»

– В самом деле, майор, сбил ты своей тактикой окопного сидения врагов наших с толку – вот что я тебе скажу, – поддержал его Боцман. В разрыве его тельняшки, охваченной поседевшей растительностью, просматривалась тоже поседевшая бескозырка-наколка с надписью на ленточке «Крым», а на тыльной стороне правой ладони красовался охваченный цепью якорь. – Слизь эта трюмная совсем обнаглела.

– Тем неожиданнее окажется наша штыковая.

– Правильно: самое время возрождать традицию.

Получив подкрепление, румынское командование уже минут через десять поняло, что русские артиллеристы не угомоняться. Особенно это стало ясно, когда, по просьбе Денщикова, к береговым батареям присоединились пушка и зенитный пулемет «Кара-Дага», а также орудия вернувшихся на позиции миноносца и сторожевика. Еще через десять минут комбат передал через начальника штаба: «Ровно в восемнадцать ноль-ноль артиллерийский огонь прекратить и тут же всем подняться в атаку. Не забывая при этом о пулеметно-ружейной поддержке».

– Сержант Жодин спрашивает, может ли гарнизон «Кара-Дага» высадиться десантом…

– Не имеет права, – резко парировал Гродов. – Нечего зря людей терять во время высадки. У команды судна одна задача: очищать от противника прибрежье и вести заградительный огонь.

– Так, слово в слово, сержанту и будет сказано, – заверил Денщиков.

– Сигнал к атаке – красная ракета по направлению к окопам противника.

– Есть, следить за сигналом, товарищ комбат.

– Внимание, командиры, – обратился комбат к Лиханову и Боцману, – усаживайте своих бойцов, способных держаться в седле, на лошадей. Поводья – в зубы, огонь на ходу. О саблях, у кого они есть, тоже не забывать. По несколько стрелков усадите на подводы.

– Прежде всего – добровольцев из числа легкораненых, которые остались в строю, – уточнил командир роты.

– Согласен, пусть добровольцев… Все, кто способен передвигаться, – в атаку.

Словно бы предчувствуя, что в этот раз огнем из окопов моряки не ограничатся, румынские артиллеристы открыли огонь по их позициям. Не забыли и о команде «Кара-Дага». Гродов видел, как один за другим снаряды легли в воду, а затем один из них врезался в нос судна. Расчет второго вражеского орудия принялся методически обстреливать хутор и прибрежье лимана. Неизвестно, сколько бы продолжался этот обстрел, если бы не комендоры судов прикрытия, которые тут же открыли ответный огонь, пытаясь подавить вражескую батарею. Задачу свою румынские артиллеристы, в общем-то, выполнили: подкрепление уже достигло Судного поля, однако поднимать бойцов в атаку Гродов не торопился. Вместо этого вновь приказал «сорокапяточникам» и артиллеристам «Кара-Дага» открыть огонь.

– Товарищ комбат, восемнадцать ноль-ноль, – напомнил ему Лиханов. – Пора поднимать бойцов?

– Не торопись, старший лейтенант. Дадим румынским офицерам еще десять минут: пусть «переварят» подкрепление и постараются поднять своих «мамалыжников» в атаку.

– Какая снисходительность перед штурмом!

– На что только ни пойдешь, лишь бы выманить врага из окопов и укрытий на равнину. Не выковыривать же его штыками из каждой ложбинки.

– Принимается, комбат. А заметил: на сей раз размениваться на штурм хутора противник не собираются? Дескать, сомнем русских на основном участке, остальные сами начнут драпать.

– Ну что, старший лейтенант, – прокричал в трубку Гродов, обращаясь к Владыке, – напомним этим воякам о Румынском плацдарме на Дунае?!

– Давно пора. Бойцы уже вышли из окопов и залегли на брустверах, чтобы легче было подниматься в атаку.

– Ракета через минуту!

– Посмотрите, как прямой наводкой прореживает противника пулеметная зенитка «Кара-Дага»!

– Вижу, парни стараются! Все, даю ракету! Поднимай своих бойцов!

Даже после того, как противник все же поднялся, комбат сначала приказал повести огонь из всех видов оружия, а потом, подпустив противника почти к самим окопам, поднял батальон в контратаку. Не прекращая вести огонь, моряки выходили из окопов с таким оглушительным «Полундра!», что от одного этого призыва поредевшие цепи наступающих тут же начали рассыпаться. Одни мгновенно залегли, другие принялись пятиться, третьи откровенно побежали.

Гродов никогда не считал себя лихим наездником, но когда, захватив поводья зубами, с двумя пистолетами в руках ринулся впереди небольшой, рассредоточенной группы кавалеристов, за каждым из которых бежало около десятка пехотинцев, это сразу же ударило по психике румын. Поскольку вся рота хуторян, поддерживаемая бойцами «прибрежного» взвода, устремилась как бы в тыл их атакующих цепей, то она тут же породила у противника паническую иллюзию окружения.

– В низину веди, командир, в низину! – кричал Рысин, который с удивительной прытью бежал чуть позади и правее Гродова, умудряясь при этом короткими очередями выкашивать попятившихся румынских вояк. – Они там будут накапливаться.

И он оказался прав: большая группа румын уже отсиживалась в ложбине, другие же старались поскорее добраться до ее спасительной низменности. И когда Гродов с еще двумя всадниками ворвался на пологий склон ее, все эти храбрецы в страхе ринулись на противоположную сторону, даже не пытаясь при этом оказывать сколько-нибудь серьезного сопротивления.

Расстреляв патроны из пистолета в правой руке, майор ткнул его за пазуху и, рванув поводья влево, выхватил саблю. Первому солдату он врубился этим страшным, непривычным оружием в голову, и тот упал на спину прямо у ног коня. Второй с разворота выстрелил в Гродова, однако пуля лишь прожгла рукав кителя, а дослать в патронник вторую он не успел – кончик сабли раскроил ему лицо от лба до подбородка и вклинился в грудную клетку.

В ту же минуту конь под майором осел, и только чудом комбат успел выбраться из седла раньше, чем несчастное животное завалилось на бок. Увидел рядом с собой рослого, краснорожего детину-офицера, который только что убил его коня, Гродов смог выстрелить в него из пистолета лишь чуточку раньше, чем тот успел сменить обойму в своем оружии. Причем пуля попала румыну в глаз, но даже с простреленной, окровавленной глазницей он еще сумел сделать два шага навстречу противнику, чтобы упасть прямо ему под ноги.

Оглянувшись, комбат увидел, что, предавшись паническому драпу, к ложбине со всех сторон бегут румынские солдаты. Поняв, что преследовать изгнанных из этого укрытия нет смысла, он, обращаясь к своим бойцам, прокричал:

– Всем залечь! В цепь по гребню долины! Стрелять только прицельно!

Упав на небольшой холмик, майор тут же обезоружил какого-то румынского вояку, который, лежа на спине, даже мертвым не желал расставаться со своим карабином, и, очистив его патронташ, осмотрелся. Справа и слева от него залегали бойцы.

– А мы только так, прицельно… – упал рядом с ним младший сержант Рысин. – Враг – прицельно, мы по врагу тоже прицельно, война, однако… – философски заключил он, проверяя свой пулемет. Причем комбат обратил внимание, что этот сибиряк впервые заговорил с акцентом и даже употребил это пресловутое «однако». – Жаль только, патроны в диске кончаются. Патроны кончатся, какая война?

– Трофейным карабином запасайся, – посоветовал ему какой-то боец, который, стоя на коленях, осматривал поле боя, где уже велись настоящие рукопашные схватки, когда в дело шли не только штыки и приклады, но и саперные лопатки, ножи и просто кулаки.

Чуть правее группы комбата, в брошенном румынами окопчике, группировались бойцы во главе с Лихановым. А за перевернутой вверх колесами подводой мелькнула седая шевелюра Боцмана. Каждый враг, попадавший в пространство между этими заслонами, оказывался под перекрестным огнем, а те, кто умудрялся каким-то чудом уцелеть, пытались, где ползком, где короткими перебежками, уйти к своим по узкой полоске между руинами и берегом моря, под огнем команды погибшего судна.

Когда в обход ложбинки стала пробиваться последняя волна отступающих, майор вновь поднял хуторян и бойцов лейтенанта Дробина в атаку, и вместе они гнали жалкие остатки румынских батальонов почти до той долины, в которой оставались взорванные капониры их береговой батареи. Причем Гродову с трудом удалось остановить разгоряченных морских пехотинцев на той меже, за которой по ним ударили румынские пулеметы.

Майор видел, как оголенная до тельняшек тройка моряков с богатырем Владыкой на острие, буквально врубилась в группу убегающих румын, ни одному из которых уже не хватало времени и мужества, чтобы то ли перезарядить свою винтовку, то ли принять штыковой удар. Захватив винтовку у кончика ствола и у самого приклада, старший лейтенант буквально пронзил штыком шею одного из солдат, чтобы уже через секунду с невероятной силой размозжить голову другого однополчанина прикладом.

Старший сержант Коновченко тоже попытался достать своего противника, орудуя винтовкой как дубиной, однако приклад лишь скользнул по спине румынского унтера. Тогда, то ли случайно упустив свое оружие, то ли отбросив его, чтобы не мешало, командир хозвзвода в каком-то невероятном тройном прыжке настиг беглеца, по-рысьи прыгнул ему спину и, повалив на землю, тут же добил выхваченным из-за голенища ножом. Второй краснофлотец бросился на споткнувшегося противника и, катаясь с ним по земле, угрожающе орал своим и чужим: «Не мешать, мать вашу! Мишка Злотник и не таких фраеров заваливал!».

Почти не разворачиваясь, буквально из-под руки, румынский офицер в упор прострелил грудь кому-то из моряков, но с широко раскрытым ртом, в котором навеки застыл боевой клич «Полундра», тот еще пробежал за ним несколько метров и только тогда упал, так и не дотянувшись штыком до своего убийцы…

– Отходить по берегу моря! – успел скомандовать комбат, как только раздались первые очереди и легли первые снаряды румынской батареи. – Все под прикрытие береговых обрывов!

– Кажется, на сей раз фраерок тебе тоже попался нехилый, – узнал майор в скатившемся рядом с ним с обрыва морячке того самого Мишку Злотника, который отрабатывал на враге приемы уличного мордобоя. На береговой батарее он служил заряжающим, а в прислугу этих орудий старались брать физически выносливых.

– Это я засиделся в батарейном каземате. Еще пару таких рукопашных – и мы их будем гнать…

– …До самого Бухареста, – завершил его мысль Гродов, вспомнив, как сам когда-то угрожал гнать врагов там, на правом берегу Дуная, на Румынском плацдарме. – Главное что? Настроиться.

– Надо бы собирать в кулак наиболее натасканных на штыковом, рукопашном бое и бросать их на прорыв. В самую гущу, чтобы враг как можно скорее запаниковал.

Прежде чем ответить, майор снял с ближайшего косогора невесть откуда возникшую фигуру румына, который уже успел вскинуть свою винтовку, и только тогда произнес:

– Не волнуйся, пехотинец: впереди у нас еще столько штыковых и рукопашных, что вскоре все мы превратимся в настоящих полевых асов.

– Если только посчастливится уцелеть во время ближайшей контратаки, – на спине съехал к ним с кручи младший сержант Рысин, на груди которого ручной пулемет покоился, как ребенок – на руках у молодой, неопытной матери.