1

Остров надвигался на них базальтовой грядой скал и прибрежных валунов, и чудилось что-то мистически мрачное и безучастное в поросших ельником крутых склонах его, отрешенно окаймляющих небольшой бирюзовый залив.

Направляя в него шлюпку, Оран затравленно оглядывался по сторонам, нашептывая про себя то ли молитву, то ли проклятия. И лишь когда в одном из узеньких ущелий блеснула на камнях жиденькая струя водопада, он оживился и крикнул:

– Вода! Хвалите Господа: здесь есть вода! Иначе с этим своим бочонком тухлой воды вы не продержались бы и двух недель!

– В этом было бы наше спасение, – процедила Маргрет, благоговейно взирая на открывавшуюся в конце залива небольшую отмель.

– Когда Господь создает посреди океана землю, то создает и все необходимое для того, чтобы человек смог выжить на ней, – перекрестившись, молвила Бастианна, поеживаясь при этом и с опаской поглядывая на серовато-лиловые расщелины, подступавшие к месту их высадки. – Корсика – тоже ведь не Эдем, однако же…

– …Однако же там полно зверья, растут фрукты, а вокруг – теплое море, – возразил матрос. – Здесь же я пока что не вижу ни одной козьей тропы. На любом, даже самом диком, острове всегда должны быть звериные тропы, а здесь их нет.

– Адмирал высаживает нас на этот северный Эдем, не для жизни, а для смерти, – проговорила герцогиня. – И вы это прекрасно знаете.

Потревоженная появлением шлюпки и человеческими голосами стая птиц, ютившаяся на небольшом уступе, вдруг всполошилась, загалдела и взмыла ввысь, оглашая криком окрестные холмы и скалы. Тотчас же с ближайшего плато поднялось еще несколько стай, и все небо над заливом превратилось в медленно парящий вихрь: сотни птиц, – названий которых Маргрет не знала, и большинство из которых, кроме разве что чаек и бакланов, никогда не видела, – с тоскливыми криками кружились над шлюпкой и людьми, словно бы совершали некий скорбный обряд посвящения в отшельники.

Когда шлюпка пристала к концу залива, взору всех троих открылось мрачное ущелье, уводившее в глубь острова. Где-то там, вдалеке, склоны его становились пологими, однако ни одного жилища, ни одной тропы, ни одного признака человеческой жизни они в себе не таили.

Сойдя на берег, женщины молча осмотрели прибрежье и, усевшись на валун, молча и безучастно созерцали, как матрос выгружает сундучки, бочонок и прочие их пожитки.

– Одного матроса, уж не знаю за какую такую проделку, высадили точно на таком же острове, – виновато проговорил Оран… – Но он прожил там всего полгода, а потом его сняли матросы с проходящего мимо корабля… – Матрос мрачно потоптался у пустой шлюпки, словно бы размышляя: может ли он, имеет ли право уходить отсюда, оставляя этих несчастных женщин на произвол судьбы; или же обязан остаться, чтобы разделить с ними все, что предначертано Господом. – А заметили его с судна только потому, что он жег костры. Всегда держите наготове сухой хворост, и, как только где-то на горизонте покажется парус, – немедленно поджигайте. Только так вас могут заметить. Увидев на острове, слывущим необитаемым, костер, моряки сразу догадаются, что кто-то взывает о помощи.

– Вряд ли хоть один корабль когда-нибудь приставал к этому мрачному клочку суши, – молвила герцогиня. – Есть в нем что-то такое… что, глядя на эти скалы, хочется творить покаянные молитвы.

– … Господь обязательно сжалится над вами, – поспешно заверил их Оран. – Вот увидите, сжалится. А мне пора.

Женщины не ответили. Они сидели со скорбными лицами, покорно сложив руки, и их черные плащи-накидки из толстого сукна казались монашеским ризами.

– Здесь полно рыбы, – неуверенно как-то проговорил матрос. – Попытайтесь ловить. И много птиц. На вершинах множество гнезд. Тот матрос рассказывал, что яйца птиц ничем не уступают куриным. На кого здесь можно охотиться, я не знаю, но какие-то твари все же должны быть. Тот отшельник…

– Садись-ка ты, приятель, в шлюпку, – сурово прервала его Бастианна.

– Что? – удивленно уставился на нее Оран.

– Я сказала: «Садись в шлюпку и уходи». Нам с герцогиней не хотелось бы, чтобы корабль уплыл без тебя и нам пришлось бы делить одиночество с таким жалким отродьем, как ты.

В любой другой ситуации матрос, очевидно, окрысился бы и, по крайней мере, попытался бы нагрубить. Предвидя это, корсиканка даже положила руку на лежавший между ней и Маргрет и поблескивавший на неярком солнце арбалет. Однако моряк лишь виновато как-то взглянул на отшельниц, и, поеживаясь, торопливо забрался в шлюпку. Уже взявшись за весла, он, вдруг оставил их, отстегнул от пояса один из двух мешочков и швырнул к ногам Маргрет.

– Там соль! – крикнул он вновь берясь за весла. – Через несколько дней вы поймете, что она покажется вам слаще меда и дороже золота! Соль, понимаете?! – оскорблено объяснил он, досадуя, что женщины не благодарят его за столь бесценный на этом клочке земли дар.

– А он не такой уж и негодяй, как могло бы показаться, – молвила Бастианна, когда шлюпка отчалила; и, увидев, что по щеке Маргрет текут слезы, утешила ее: – Бросьте, герцогиня, не стоит. По крайней мере, пока что. А там… там мы с вами еще наплачемся.

– Мне страшно, Бастианна.

– Мне тоже.

– Мне очень страшно, – сквозь слезы, уже не в силах сдерживаться, повторила Маргрет.

– Ну, не так уже и страшно. В конце-концов я ведь островитянка. Все мое детство и почти вся юность прошли на острове, на прекрасной солнечной Корсике… – мечтательно вздохнула она, платочком промокая слезинки на увядающих, изотканных морщинами щеках. – Как только выберемся отсюда, обязательно побываем на ней. Там такое теплое солнце и такие, прости их, Господи, горячие мужчины!..

Как только шлюпка достигла горловины залива, женщины не выдержали и поднялись. Почти в то же время в проеме между скалами показались паруса одного из кораблей. Был ли это «Король Франциск» или какой-то другой, этого Маргрет определить не смогла. Прощаясь, Оран поднял вверх весло и помахал им.

– Яйца и мясо птиц! – крикнул он. – Их много! В этом ваше спасение!

Бастианна не выдержала и помахала в ответ рукой. Маргрет тоже приподняла было руку, но то час же опустила ее: слишком много чести. Как и все на этом корабле, и на этой эскадре, Оран предал их. Они все, все предали их, даже Дюваль и Рой д’Альби. Потому что они по-прежнему там, на уютном корабле, уносящем их к берегам Канады, а она и Бастианна – здесь, на этом погибельном клочке суши.

Корабль медленно продрейфовал перед глазами отшельниц, а за ним уходила за прибрежную скалу шлюпка, их последняя связь с миром, которого их лишали.

– Передайте адмиралу, что я ненавижу его! – крикнула Маргрет, надеясь, что Оран услышит ее. – Передайте, что я обязательно выберусь отсюда и добьюсь, чтобы его повесили на ярмарочной площади, как злодея! Скажите ему, что он отпетый негодяй!

… Все! Ни корабля, ни шлюпки…

Вновь усевшись на валун, женщины тупо уставились на кучу своих пожитков, представления не имея, что делать, с чего начинать свое обоснование на этой земле.

2

Приказав развернуть корабль против ветра, командор погасил паруса и, подождав, пока подойдет шлюпка Орана, велел поднять ее на борт. А чуть раньше вошла в залив и скрылась из виду эскадры шлюпка Роя д’Альби. Там, на черном острове, начиналась новая, трудновообразимая, скрытая от глаз не только людей, но и Господа жизнь изгнанников-островитян, в которой люди с «Короля Франциска» уже ничего не могла ни познать, ни изменить.

Послышались команды капитанов, эскадра подняла паруса и ушла на северо-запад, к берегам Канады.

Все то время, которое судно, огибая прибрежные скалы, как бы обходило остров, Дюваль напряженно всматривался в его очертания, пытаясь определить, насколько он приспособлен к обитанию и есть ли на нем хоть какие-то следы жизни. Сколько ни шарил он подзорной трубой – ни одного проблеска звериной тропы, ни одной хижины, ни одной речушки…Голые скалы и густой хвойный лес на горном плато. В длину остров достигал девяти-десяти миль, в ширину, очевидно, мили полторы-две. И был совершенно необитаем. Хотя, может быть, именно в этом и кроется спасение герцогини и ее спутников. Ибо кто знает, как бы встретили их аборигены или местные отшельники и чем бы эта встреча закончилась для несчастных.

– Так как он называется, этот остров, сэр? – возник рядом с ним командор. Он был мрачен, и в оголенные базальтовые скалы всматривался, как в неприятельские бастионы, с которых по его кораблю вот-вот должны были ударить орудия.

– На карте он помечен точкой и названия у него нет. Матрос, который уже бывал в Канаде, называет его Черным Островом или Островом злых духов. Но, разопни меня дьявол на ржавом якоре!.. Как бы он ни назывался, для герцогини де Роберваль отныне он станет островом смертной тоски.

– Боюсь, что и для вас тоже, сэр, – мрачно заключил Блэк и пошел к себе на квартердек.

«Для меня – тоже, – признал Дюваль, глядя ему вслед. – Прежде всего, для меня. Потому что в шлюпке, ушедшей к острову вслед за шлюпкой Орана, должен был находиться я, а не Рой д’Альби».

Увидев Орана, он движением руки предложил ему идти за ним, и уже через несколько минут они сидели в каюте старшего штурмана эскадры, пили терпкое, с горчинкой, вино и старались не встречаться взглядами.

– Но вода там хотя бы есть?! – взорвался наконец Дюваль, раздраженный тем, что до сих пор Оран так и не произнес ни слова. Хотя, окажись матрос поразговорчивей, он, старший штурман, попросту вышвырнул бы его из каюты.

– Вода – да, есть.

– Ты ее видел, пробовал?

– Не пробовал, штурман. Да и к чему мне пробовать ее?

– Думаешь, что это нормальная пресная вода?

– Соленая, морская из гор не вытекает, штурман.

– Оттуда может вытекать все что угодно, даже иезуитская отрава! – остервенело отрезал Дюваль, грохнув кулаком по столу так, что кружки подлетели и легли на бок. – Лучше скажи, что тебя это не интересовало.

Оран по-бычьи повертел головой и поскреб своей огромной ручищей ощетинившийся подбородок.

– Если бы я вернул их на корабль, меня бы вздернули вместе с герцогиней. Или удушили бы следующей же ночью. Люди адмирала. Разве не так, старший штурман?

– После того, что мы совершили сегодня, нас всех следовало бы удушить. Не определяя вины и не предавая исповедям.

Дюваль подошел к столику у иллюминатора, на котором всегда лежали карты, и, взяв перо, обвел безымянную точку на карте жирной чертой.

– Я должен буду вернуться сюда, Оран. Я во что бы то ни стало должен буду вернуться и вырвать их отсюда.

– Я бы тоже не прочь вернуться и спасти их, воины хрестовы.

– Ты?! – оскалился Дюваль. – Который завез их туда?

– Это мог сделать любой другой, кому было бы приказано, – стоически возразил матрос. – Я же хотел хоть как-то помочь. Но теперь вижу, что тоже взял грех на душу.

– Как думаешь, сколько они смогут продержаться там?

– Месяц, ну, может, два. До зимы – точно. До зимы продержатся, в этом можете не сомневаться.

– Значит, до зимы… Тогда можно попытаться.

– Для этого понадобится корабль, команда, деньги… – напомнил ему Оран, однако доводы эти никакого впечатления на старшего штурмана не произвели. – Только теперь я понял, что завидую Рою д’Альби.

– Когда голову вскруживает не портовой ром, а женщина, моряк – уже не моряк.

– Помолчи, приятель! – угрожающе подался в его сторону старший штурман. – Ты уж лучше помолчи.

Оран стушевался, пожал плечами и, допивая свою порцию вина, медленно поднялся.

– При чем тут я? Так говорят во всех портовых кабаках Франции, господин старший штурман. – Я ведь и сам еле удержался от того, чтобы погубить свою душу на этом клочке землицы.

– Да? Тебя действительно тянуло туда, на эти скалы? – неожиданно смягчился Дюваль, узрев в матросе своего единомышленника; да что там … единострадальца.

– Особенно когда, выходя из залива, увидел шлюпку этого… Жака Парижанина. Если вместо того, чтобы вздернуть на рее, матроса решают казнить объятиями юной герцогини… на острове, на котором и приревновать-то не к кому…

Дюваль вновь сжал кулаки и хотел было швырнуть в лицо матроса что-то резкое, но в последнюю минуту сдержался, мужественно растопив в себе, как льдинку на ладони, всю свою злость и едкость…

– Кто-то из нас должен вернуться сюда, Оран. Если вдруг что-то случится и мне такой жребий не выпадет… – Старший штурман умолк, отчекрыжил ножом кусок пергамента и начертал на нем несколько цифр и какие-то слова. – Это координаты острова. Взглянув на эти цифры, любой из штурманов, любой опытный капитан или шкипер сумеет определить, на каком именно острове остались эти женщины. – О Рое д’Альби он старался не упоминать, словно бы его и не существовало. – Лучше всего запомни, зазубри их, чтобы мог произнести даже в малярийном бреду.

Оран взял пергамент и, не утруждая себя чтением, сунул клочок пергамента в один из притороченных к поясу мешочков.

– В общем-то, я ни черта в этом не смыслю, господин старший штурман. Да и в чтении не особенно силен. Но ведь всегда найдутся люди, которые поймут, что здесь написано, так ведь, воины христовы?

Постояв несколько мгновений друг против друга, моряки молча, решительно пожали друг другу руки. Теперь у них было то, что должно крепко и надолго объединить их. Кого-то объединяла месть, кого-то тайна надежно припрятанных сокровищ; кого-то грех убийства; их же объединяла клятва спасти обреченную на гибель герцогиню Маргрет де Роберваль, вице-королеву Новой Франции.

* * *

Выйдя из каюты старшего штурмана, Оран приблизился к бизань-мачте и, словно частицу священной плащаницы, достав из подсумка клочок пергамента, впиваясь в него взглядом, он старался запомнить начертания цифр и силился прочесть написанные там слова.

Увлекшись, он не заметил, как рядом возник боцман Рош. Выхватив у Орана его святыню, он мгновенно понял, чем это наделил его предусмотрительный Дюваль.

– Сам штурман идти за герцогиней не решается, – едко ухмыльнулся он. – Предпочитает, чтобы на этот чертов остров отправился ты, приятель.

– Это он на всякий случай, – побагровел Оран и, выхватив нож, протянул руку, требуя у Роша вернуть то, что ему не принадлежит и принадлежать не может.

Тот не стал затевать ссоры, еще раз впился глазами в начертанное на пергаменте и, полагаясь на свою цепкую память, милостиво вернул «карту» матросу.

– Море требует справедливости, пастор. Когда там, во Франции, узнают о безумии адмирала, спасти герцогиню и доставить ее в Париж – будет так же выгодно, как и всковырнуть где-нибудь на Гаити пиратский клад. Улавливаешь направление ветра, пастор?

– Улавливаю, – примирительно кивнул Оран, поняв, к чему клонит этот старый джентльмен удачи.

– Тогда держись меня, и этот кусок дерьма пьяного сатаны мы обязательно попытаемся отыскать.

– Преду-смо-трительно, – с уважением покачал головой Оран, совершенно по-иному взглянув теперь на клочок пергамента.

3

Стаи птиц успокоились и вновь вернулись к местам обитания, лишь несколько чаек носились над рябью залива, время от времени пробуждая тишину острова гортанными криками морских прорицательниц.

Солнце уже поднялось над восточной грядой прибрежных скал, и Маргрет почувствовала, что и здесь, на этой суровой земле, оно может быть довольно теплым, а возможно, и жарким. Хотя зима, очевидно, выдается долгой и суровой. Впрочем, может, им повезет и кто-то снимет их с этих скал еще до прихода холодов.

Еще несколько минут истекло в тягостном молчании.

Первой пришла в себя Бастианна. Она поднялась, потянулась, словно только что вышла из спальни, и, довольно весело проговорив: «Ну-ну, посмотрим, что тут нам досталось во владение», направилась в сторону ущелья.

– Здесь можно взойти наверх! – послышался через какое-то время ее голос. – Тропы, конечно, нет, но подняться можно. По склону… как бы идя в глубь острова.

Маргрет тоже подошла к изгибу ущелья и убедилась, что по склону пролегла складка, по серпантину которой действительно нетрудно взойти на прибрежную возвышенность.

– Может, расположимся прямо здесь, в низине?!

– На две-три ночи, – ответила Бастианна. – Хижина же должна быть где-то на возвышенности, между скалами. По ночам здесь будет очень холодно. Как только подует ветер с моря, мы продрогнем, одежда станет влажной. Нет, надо забраться куда-нибудь в заросли, отыскать какую-нибудь пещеру… Словом, уже сейчас надо подумать о зимнем пристанище. Если, конечно, вы не собираетесь жить под открытым небом.

По мере того, как они поднимались по склону, перед ними открывалось островное плато. Большая часть его была покрыта хвойным лесом, посреди которого лишь кое-где возвышались небольшие лиственные рощи. Это была суровая в своей нордической красоте земля, выжить на которой могли лишь такие же суровые, выносливые люди. Поэтому Маргрет весьма смутно представляла себе, как она сможет прижиться здесь, как сумеет наладить быт.

– Как думаешь, нас действительно кто-либо когда-либо сможет обнаружить на этом клочке земли? – обратилась она к Бастианне.

– Когда-нибудь – да, – довольно беспечно заверила ее корсиканка. – Но к тому времени мы так обживем этот остров, почувствуем себя такими владелицами его, что не пожелаем оставлять сей Эдем.

– Северный Эдем.

– Ты всегда напоминала мне парня: такая же крепкая, выносливая… Езда верхом, охота. Умеешь стрелять. Герцогиня, которая никогда не была неженкой!.. редкость, конечно… А ведь здесь пригодятся и твоя выносливость, и сила, и суровость воспитания.

– Спасибо, Бастианна, что хотя бы не падаешь духом.

– Тот, кто падет здесь духом, сразу же падет и телом, – тяжело дыша, поднималась Бастианна на выступ утеса, с которого открывался вид на залив. Подав руку, она помогла Маргрет переступить через трещину и, только намерилась что-то сказать, как вдруг замерла и удивленно указала рукой вниз:

– Смотри, шлюпка! Там шлюпка! Не может быть – он вернулся!

– Кто?

– Матрос, который привез нас сюда!

– Оран? Этот не мог вернуться.

Со страхом подступив к краю обрыва, женщины уставились на входившую в залив шлюпку.

– Но шлюпка приближается, и на веслах сидит матрос.

– И все же, это не Оран, – твердила Маргрет.

– Но не святой же дух веслами машет!

– Шлюпка загружена. Она доверху загружена всякими припасами. Это не Оран. Он не успел бы вернуться.

Взбежав на возвышенность, Маргрет посмотрела на запад и увидела неподалеку от острова всю эскадру. Освещенная лучами утреннего солнца, она уходила на северо-запад. «Король Франциск» подобрал Орана, и эскадра вновь подняла паруса.

– Кто же тогда в шлюпке? Неужели Дюваль?

– Почему Дюваль?

– Он – единственный, кто сумел бы завладеть шлюпкой и решился бы… – высказав все это. Бастианна сама же с сомнением покачала головой. – А ведь это, кажется…

Женщины переглянулись и, не решаясь назвать имени моряка, который может оказаться там, начали поспешно возвращаться вниз, к заливу.

Спуск показался намного сложнее: Маргрет дважды оступалась и чуть было не подвернула ногу, но в какое-то мгновение ей просто хотелось упасть на склон и скатиться кубарем до самого моря. «Рой!» – пульсировало у нее в виске. – Кто же еще это может быть? Только Рой!»

– Это Рой! – завопила она, едва оказавшись на дне ущелья, – Бастианна, мы спасены: это Рой!

– Мы были бы спасены, если бы вместо твоего Роя здесь оказался опытный моряк, вроде Дюваля, – проворчала Бастианна, даже не пытаясь догонять герцогиню. – Но уж какой ни есть… лишь бы мужчина.

4

Когда Бастианна приблизилась к шлюпке, Рой и Маргрет все еще стояли в объятиях друг друга, не обращая на нее никакого внимания.

Корсиканка что-то проворчала себе под нос, вроде того, что, мол, нашли время для любовных излияний, и принялась деловито осматривать содержимое лодки. Особенно обрадовали ее свиток парусины с воткнутой в него иглой, на которую был насажен моток крепких морских ниток; топор, и небольшой котелок. Она прекрасно понимала, что это именно то, что будет определять их жизнь.

– Эй, хватит вам изливаться друг перед другом в нежностях! – незло прикрикнула она, беря в руки арбалет и колчан со стрелами – единственное оружие, которым она умела владеть, и владеть которым ей нравилось. При каждом свидании с охранниками замка она старалась поупражняться в этом убийственном занятии, всякий раз представляя себя воинственной амазонкой. – Лучше посмотрите себе под ноги.

– А что, – последовали Рой и Маргрет ее совету, – … под ногами?

– А то, что вы стоите на полосе прилива. Минут через десять-пятнадцать море нахлынет туда, и шлюпка окажется посреди залива, голуби вы мои зацелованные. Быстро разгружайте лодку, подтянув ее за эту темную черту, да хорошенько закрепите, не забыв обложить камнями.

– Вы – истинный моряк, Бастианна! – признал Рой.

– В отличие от вас, шевалье, – отблагодарила его «потомственная пиратка». – Извольте выгружать свое приданное.

Разняв наконец свои легкомысленные объятия, влюбленные направились к лодке и через несколько минут все пожитки, все «приданое» Роя, покоилось на пологом прибрежном склоне, между тремя валунами, в пространстве между которыми росли молодые чахловатые сосенки. Это место избрал Оран, и Бастианне оно сразу же понравилось, поскольку представляло собой некое подобие прибрежного форта.

Нет, она, конечно, понимала, что местность слишком открытая со стороны океана, а значит, открытая холодным ветрам и штормам. А посему хижину свою придется строить в каком-нибудь более уютном, защищенном месте, но пока что – разгар лета и лучший лагерь у пресной воды найти вряд ли удастся.

Надежно пришвартовав шлюпку к остроконечному валуну, покоившемуся в двух шагах от черты прилива, они вернулись к своему лагерю и прошлись по нему оценивающими житейскими взглядами.

– Командуйте, норд-герцогиня, – молвила Бастианна, заявляя тем самым, что старшей признает ее, а не мужчину.

– Прежде всего, – задумчиво проговорил Рой, воспользовавшись нерешительностью Маргрет, – нам следует… – но корсиканка сурово перебила его:

– Командовать здесь, по праву, станет норд-герцогиня, мой шевалье. Что будет совершенно справедливо. Из этого не следует, что ни один из ваших мудрых советов не будет учтен. Но хозяйка острова – она, норд-герцогиня, вице-королева Новой Франции. А старшим всегда должен быть кто-то один; так и спокойнее, и порядка больше.

Рой вопросительно взглянул на Маргрет, ожидая, что она благоразумно сложит с себя полномочия, но герцогиня и в этом случае промолчала.

– Принимаю и повинуюсь! – вежливо склонил голову д’Альби.

Маргрет, конечно же, предпочла бы в эти минуты молча и беззаботно повиноваться более умудренным в житейских делах Бастианне или Рою, но в то же время она понимала, что Неистовая Корсиканка права, сразу же утверждая главенство своей госпожи. Только это поможет остепенить мужчину и облегчит их женские судьбы.

Прежде чем отдавать какие-либо распоряжения, Маргрет молча обошла лагерь, осмотрела их новое пристанище. Оно представляло собой некий изорванный пятиугольник в пять-шесть шагов в ширину и восемь в длину. Часть их пожитков можно было бы разложить по выступам валунов, и тогда свободного места было бы значительно больше. И уже сейчас нужно было подумать, как это пристанище еще больше оградить: укрепить камнями, обезопасить себя от любого зверя, любого нападения; а главное, его следовало накрыть, спасаясь от холода и дождей.

– У нас с тобой непостижимо много работы, Рой, – устало присела она на один из двух камней, определявших вход в это пристанище. – Но прежде всего надо выяснить, что это за остров, где мы оказались, одни ли мы на нем.

– Вы правы, норд-герцогиня, – почтительно, без нотки иронии согласился шевалье и многозначительно взглянул на Бастианну: «Ваша воля исполнена». – Хотя разведкой острова мы, конечно, займемся завтра. – Он стоял с топором в руке посреди их форта, как хозяин посреди безродной, каменистой нивки, прикидывая, сколько труда придется вложить ему, чтобы и оживить это поле, и выжить на нем. При этом он прекрасно понимал – главная тяжесть ляжет на него, а не на женщин.

– Прежде всего, нужно обвести этот «форт» каменной стеной, превратив в настоящий форт, а главное, хоть один уголок его накрыть парусиной.

– Вон тот, – указала Маргрет на просторный, усыпанный сосновой хвоей закуток под крутым склоном.

– Только сосновой хвои и мха нужно будет наносить побольше, и тогда хижина аборигенов готова.

– Вот и займитесь этим, – заключила Бастианна, а я подготовлю кострище, принесу воды и подумаю о наших отощавших желудках.

– Вспомни: Оран говорил о яйцах птиц, – молвила Маргрет.

– Которые вскоре, как и соленовато-горькое мясо самих этих морских птиц, покажутся нам лакомством.

Маргрет и Рой поднялись на уступ, с которого Бастианна заметила шлюпку шевалье, и осмотрелись. Отсюда хорошо была видна значительная часть острова, окаймленная подковообразным хребтом, каменистые залысины которого довольно четко просматривались между редколесьем. До хребта было мили две, не больше, но что там скрывалось за ним, это им еще предстояло узнать.

– Как только немного обустроимся, – сказал Рой, – обойдем остров на шлюпке. Поставим небольшой парус и обойдем: не утомительно и безопасно.

Маргрет не ответила. Она с надеждой осматривала бесконечную голубовато-сизую даль океана, на которой, до самого горизонта, не видно было ни одного паруса, ни одного челна. Норд-герцогиня понимала, что океанское бездушие это будет продолжаться долго – недели, месяцы, возможно, годы… Она помнила, как старший штурман воскликнул: «Но ведь этот остров стоит в стороне от корабельных путей, и ни одна живая душа! …

– «И ни одна живая душа…» – полузабывшись, повторила она его слова, чувствуя тем не менее, что океан манит ее, привораживает взгляд, освящает веру в спасение, приковывает к себе цепями неугасающей надежды. И что так будет продолжаться долго, всегда; все то время, которое отведено ей пробыть здесь, творя надежду и покаяние.

Когда она наконец пересилила себя, Рой уже бродил по небольшому распадку, обрамленному невысокими лесистыми склонами. В левой части его синело и переливалось под лучами полуденного солнца озерце, в девять-десять шагов в длину и дюймов десять в глубину, дно которого просматривалось до мельчайшей песчинки. Чуть выше этого водоема просачивался из-под камней едва заметный ручеек, точно так же, как и само озерце тоже источало некое подобие ручейка, уже в двух метрах от него исчезающего в расщелине.

Маргрет провела пальцами по воде – она показалась ей удивительно теплой, значительно теплее, чем там, внизу, в заводи океана.

– Рой, попробуй, какая теплая вода; здесь вполне можно будет искупаться.

– Что мы и будем делать по самым теплым и сытым дням.

Произнося это, он уже был занят полезным делом: углубившись в ельник, принялся рубить одну из самых высоких елей. Маргрет пришла Рою на помощь: взяв у него меч, она попыталась подсечь ствол соседнего деревца. Вот только ей это не очень-то удавалось, удары приходились в разные части ствола, высекая из него мелкие щепки, но не принося никакой пользы рубщице.

– Пожалейте меч, герцогиня, это все же рыцарское оружие, – наконец не выдержал Рой, и в то же мгновенье его ствол повалился, больно задев ветками плечо Маргрет.

И все же Роберваль старалась быть полезной Рою. Жалея, что не захватила второй топор, она мечом начала отсекать ветки, постепенно оголяя ствол. Пока Рой свалил другое дерево, она со своей работой почти справилась, благо, веток на ели оказалось не так уж много, и они были нетолстыми.

Подтянув стволы поближе к озеру, чтобы унести их оттуда к «форту», Маргрет и Рой остановились и вопросительно переглянулись. Сейчас они подумали об одном и том же: на месте срубленных деревьев перед ними открывалась небольшая, окаймленная густым ельником площадка, над которой кроны старых елей сходились, почти закрывая ее.

– А ведь лучшего места для хижины и искать не стоит… я так думаю, – молвила Маргрет, вновь вопросительно поглядывая на Роя.

– Мы сможем соорудить ее, даже используя стволы растущих деревьев.

– Даже растущих?

– Конечно.

– А ты когда-нибудь построил в своей жизни хотя бы какой-нибудь шалаш?

– Нет.

– Вот так! – грустно вздохнула Маргрет. – Я тоже. Был бы здесь наш Отставной Бомбардир Клод… Я видела, какие чудесные шалаши устраивал он неподалеку от замка во время сенокоса. Настоящие дворцы из веток и сена.

– Придется срочно вызывать его вместе с десятком других слуг.

Грустно улыбнувшись друг другу, они взяли под мышки сдвоенные стволы молодых елей и отправились к «форту».

Проходя мимо трех сосен на «марсовой» скале, они вновь остановились и, забыв о тяжести своей ноши, долго, тоскливо всматривались в океанскую даль.

– Это будет любимым местом нашего отдыха, что-то вроде площади на берегу Сены, в Париже.

– Куда вы, шевалье, вместе с другими медикусами бегали на свидание со служанками парижских торговцев, – едко заметила Маргрет. Но тут же, словно бы опомнившись, добавила: – Постарайся, чтобы я как можно реже оказывалась здесь и как можно меньше простаивала. Так ведь можно сойти с ума от тоски.

– О тоске поговорим через несколько дней. Утверждают, что на чужбине она зарождается на седьмой день. Итальянцы называют ее «ностальгией», тоской по родине.

– Но у нас это не должно быть так болезненно, как у других, – заметила Маргрет.

– Почему?

– Потому что мы здесь вдвоем. И нет силы, способной разлучить нас.

– Кроме разве что вашей бдительной гувернантки, – признательно улыбнулся Рой д’Альби, – кивком головы указывая на Бастианну, которая рядом с «фортом» успела соорудить некое подобие кострища и даже умудрилась развести огонь. Теперь она стояла подбоченясь и смотрела в их сторону, удивляясь легкомыслию и лентяйству.

5

Где-то там, наверху, на Марсовой скале, солнце еще одаривало своим багрецом вершины сосен, а здесь, на склоне фиорда, уже царили легкие сиреневатые сумерки. Растворяясь в них, птицы, гнездящиеся по оба берега залива-каньона, постепенно умолкали, и стаи их исчезали в лилово-багряном мареве безлесых хребтов.

Маргрет обратила внимание, что Марсовая скала была единственной, на которой птицы не гнездились; все остальные скалы слева и справа от форта были покрыты их телами, как охапками весеннего, слегка порыжевшего снега.

Все то время, которое они провели на острове, все трое усердно трудились, советуясь, подсказывая и помогая друг другу. Маргрет чувствовала, что работа – единственное, что способно спасти ее и других островитян от тягостных воспоминаний и предчувствий, от обиды и безысходности. Никто никого не высаживал, нет никакого необитаемого острова; просто они втроем оказались где-то на безлюдном берегу Франции, и перед ними воды то ли Ла-Манша, то ли Атлантики.

За этот день, обустраивая свой быт, они успели очень многое: два ствола елей врытые в каменистый грунт, стали надежными опорами для куска растянутой, привязанной к веткам ближайших сосен и к валунам парусины. Получился настоящий шатер, стенки которого они теперь старательно замуровывали камнями. Некоторые щели Рой даже пробовал заливать раствором из глины и песка, который должен был спасать их от пронизывающего ночного ветра.

Узкий просвет между двумя валунами, который служил воротами жилища, они с Роем сузили еще больше, почти до половины завалив баррикадой из камней, так что ни один крупный зверь сюда не протиснулся бы, а человек оказался бы под прицелом аркебуз или арбалета, расставленных по валунным полочкам так, чтобы всегда быть под рукой.

– Только бы здесь не объявились аборигены, – обронил Рой, когда Бастианне вдруг показалось, что там, на склоне горы, за Марсовой скалой, в промежутке между сосновыми рощицами, промелькнула какая-то тень.

– Может, тебе почудилось? – с надеждой допрашивала ее Маргрет, не зная, радоваться тому, что на этой каменистом клочке суши может оказаться еще кто-либо, или, наоборот, опасаться этого.

– Нет, там действительно кто-то был; не знаю, человек ли, медведь…

– Может, олень?

– Мне всю жизнь везло, – отрубила Бастианна, – но не настолько, чтобы на второй же день пребывания на диком острове лакомиться свежей олениной.

Это явление Бастианне «то ли человека, то ли зверя» и заставило Роя тотчас же подумать о безопасности их форта, который теперь был приступен только с одной стороны, и только для человека, выяснить намерения которого – островитяне это понимали – будет труднее всего.

В самом форте кострища еще не было, но Бастианна, все детство которой прошло у костров на берегу Корсики, уже наметила для него место: в дальнем углу, в небольшой расщелине меду камнями, чтобы дым уходил в распадок между скалами, оставляя в их пристанище то главное, для чего это служило, – тепло.

А на костре, который Бастианне удалось развести между фортом и шлюпкой, уже варилось нечто пахнущее мясом и какими-то специями. Маргрет была невыносимо голодной; несколько раз она подходила к костру, поинтересоваться, готов ли ужин, и всякий раз отходила, сердясь на Бастианну за ее кулинарные изыски: ей, видите ли, хотелось, чтобы эта «островная похлебка по-корсикански» «дошла» на медленном огне.

– Если вы и дальше станете испытывать наше терпение, – пригрозил Рой, – кормить будет некого, мы умрем от голода.

– Ну, это нам еще предстоит, – деловито ответила Неистовая Корсиканка. – Только стоит ли думать об этом сегодня, когда всех нас ждет неописуемый ужин и по паре глотков хорошего вина. У меня, правда, есть еще полторы бутылки рома, подарок одного из корабельных ухажеров, но его я приберегу к зиме как единственное наше лекарство.

– Думаешь, нам придется встречать здесь не только осень, но и зиму?! – огорчилась Маргрет, уже занявшая свое, наиболее превилегированное, место – на борту шлюпки; Рой и служанка должны были восседать на камнях.

– Я думаю о том, как приятно будет встречать на этих скалах первые проблески весеннего солнца, – жестоко «утешила» корсиканка норд-герцогиню.

Открыв свой сундучок, Бастианна извлекла оттуда зеленоватую бутылку, по-мужски, зубами выдернула из нее пробку и, не удержавшись, тут же сделала пару глотков.

– Ладно, ладно – успокоила она изысканное общество, – понимаю, что по этикету не положено, особенно в присутствии норд-герцогини. Одна рюмочка у меня есть. И две миски имеются, уже проверила. Но не надейтесь, Рой, что, наполнив свою рюмку, я точно так же наполню вашу матросскую кружку, которая будет служить вам и фужером, и миской до тех пор, пока вы не изловчитесь выдолбить себе миску из дерева или базальта. Это уж как вам позволят ваши мозоли.

Они выпили за землю, которая «милостиво приютила их посреди океана», за врагов, которые «слишком рано утешились, считая что, преданные их анафеме и подлости», они, все трое, погибнут; а если уж они все-таки погибнут, то пусть там, на родине, помянут их души.

А потом Бастианна удивила Маргрет тем, что, взяв почти десяток собранных птичьих яиц, разбила их и, добавив кусочки говяжьего жира, поджарила в миске, как на сковороде.

– Нет, – приговаривала она, самую большую лепешку отмеривая Рою как работнику и защитнику, – пока здесь гнездятся эти божьи птички, мы с вами не пропадем. Хотя и с птичками тоже долго не продержимся.

– Как же мудро вы умеете «успокаивать» Бастианна! – иронично ухмыльнулся Рой.

– Лучше думайте, господин медикус, как и чем будете лечить нас в этом сатанинском закутке. Это там, в своем университете, вы могли прослыть за знающего студиозуса, – «латынила» она слова, считая, что так они будут выглядеть «ученее». – Здесь же, как только я заболею, вам придется держать такие экзамены, которые ни одному из ваших профессоров даже не снились.

– Уже страшусь того дня.

– Я тоже, медикус, я тоже, – с тоской в глазах и голосе призналась она. Но тотчас же оживилась. – А вот вам, норд-герцогиня, страшиться нечего. Если, не доведи Господь, сляжете вы, медикуса к вам не допущу, лечить буду сама. Так что страшиться его лекарской алхимии придется только мне, несчастной.

Грохот океанских волн сюда, на окраину фиорда, почти не долетал; птицы окончательно утихли, и при свете взошедшей луны вершины лесистых хребтов стали похожими на полуразрушенные крепостные стены.

Отгородив заднюю часть форта бочонками, сундучком и прочими пожитками, островитяне наносили туда еловых лапок, присыпали их сосновой хвоей и устлали все это остатками парусины да старым дождевым плащом, в последнее мгновенье пожертвованным Рою кем-то из сердобольных офицеров. Получился довольно уютный закуток.

Немного полюбовавшись им, Бастианна перенесла туда несколько головешек и развела в распадке между валунами небольшой костерчик, который должен был немного просушить их «цыганскую кибитку».

Она же первой и забылась в нем глубоким, праведным сном.

* * *

Маргрет и Рой сидели на корме шлюпки, тесно прижавшись друг к другу и, укутавшись пледом, смотрели на лунную дорожку, уводившую к горловине фиорда, туда, к фиолетово-дымчатому небосводу, растворяясь в мерцающе-звездном поднебесье.

– О чем ты думаешь, Рой?

– О тебе.

– Представляю себе, что ты обо мне можешь думать из-за меня же, оказавшись здесь, на острове!

– Думаю: как хорошо, что оказался на том же острове, на котором оказались вы, герцогиня. А ведь могло быть и хуже.

– Все могло кончиться еще страшнее?

– Меня могли высадить на каком-то другом острове, и тогда мы бы даже не знали, куда забросила нас наша странная судьба.

– Когда я говорила «еще страшнее», то имела ввиду не остров, а ты знаешь что… Сам видел, как закончили это свое путешествие в Новую Францию те шестеро моряков…

Рой передернул плечами и поежился.

– Остров, конечно, предпочтительнее. Но только не смерти за прекрасную герцогиню де Роберваль.

– Ты всегда очень красиво говорил, медикус… И мне, глупой, это всегда нравилось. Но если подумать… Все твои несчастья начались именно с того дня, когда мы познакомились, когда тайно обвенчались…

– Это происходило в разные дни, – все еще не теряя чувства юмора, напомнил шевалье. – Случившиеся в разные половины года. Правда, оба выдались дождливыми, что должно было настораживать.

– Ты действительно не проклинаешь, и даже не сердишься, что именно из-за меня ты остался без дома?..

– У меня его к тому времени уже не было.

– …Без университета?

– На учебу, в котором у меня все равно не было денег.

– …Без Парижа?

– В который я все равно вернусь.

– …И прекрасных обольстительниц… Ты ведь не скажешь, что и их у тебя не было.

– По этому поводу один мой друг говорил: «Женщины – это те золотые, о которых не скажешь, что их у тебя нет и взять неоткуда».

– Гос-по-ди, с кем я только связалась! – иронично возмутилась Маргрет.

– И не надейтесь, что в ближайшие месяцы у вас будет большой выбор кавалеров, норд-герцогиня.

Маргрет шутливо, по-мальчишески, толкнула его плечом, словно пыталась вытолкнуть из шлюпки, но, попав в объятия Роя, угомонилась, притихла, покорно поддалась его поцелую… который был упоительно долгим и, не при этой холодной, отливающей блеском айсберга, луне будь сказано, – жарким.

– Так о чем вы все же думаете? – вовремя вырвалась из его объятий Маргрет, чувствуя, как рука мужчины принялась блудливо исследовать ее коленки.

– О том же, что и вы, только более благочестиво…

– Вы?! Более благочестиво?!

– Ну да.

– А почему именно вы – «более благочестиво»? – решительно перехватила горячую руку его уже там, куда достигать ей сегодня было не позволено.

– В раскаянии познавать жизнь нельзя. В раскаянии с жизнью можно лишь прощаться. Познавать следует в дерзком стремлении знать о ней буквально все; в мудрости обладания.

– И все это тоже говорил твой друг?

– Если надо, эти слова можно списать на друга, – хитровато ухмыльнулся Рой.

– И что же радостного видится тебе в твоем благочестии? – спросила Маргрет и, вспомнив, что вокруг – дикие скалы и неведомые, полные всякого зверья, леса, с опаской скосила глаза на едва освещенный месяцем, открывавшийся справа от нее хребет. Между черными заплатами леса искристо поблескивали проталины оголенных скал. Днем, на солнце, они порой вспыхивали так, словно в них были вкраплены сотни мелких рубинов.

– Если бы не вы, я не стал бы матросом, не познал бы, что такое команда, что такое страх и одоление высоты; что такое абордаж; вряд ли когда-либо смог бы пересечь океан; и, конечно же, никогда не повидал бы столько прекрасных островов…

– И вряд ли имел бы удовольствие оказаться отшельником на одном из них.

– Если моряка, оказавшегося на острове в обществе двух прелестных француженок, считать отшельником… – хмыкнул шевалье, все больше уподабливаясь в своем легкомыслии самым отчаянным из королевских гвардейцев.

– По-моему, ты даже не представляешь себе, что нас здесь ожидает. Как, впрочем, и я – тоже… А ведь все, что с нами произошло и что будет происходить, – ужасно. Интересно, что станут думать при дворе короля, в высшем свете Парижа, Гавра и Марселя, когда узнают, что адмирал высадил меня на дикий остров как нечестивую блудницу? Даже трудно себе вообразить, какие такие мысли и подозрения у них могут появиться. – И, так и не дождавшись хоть какой-нибудь, пусть даже самой колкой реакции Роя, неожиданно заключила: – Зато по поводу моего пребывания на необитаемом острове никаких предосудительных подозрений возникнуть у них не может.

– Как знать! – наконец прорезалась ирония Роя. – А был ли тот остров необитаемым, если вокруг племена аборигенов?

– Вы несносны, шевалье, – сокрушенно покачала головой Маргрет. – Ни раскаяться с вами по-божески невозможно, ни на судьбу поплакаться.

Когда они вошли в свою полупещеру – без полога, отсыревшую от морской влаги, с полуугасшим, но все еще чадным кострищем – Бастианна встрепенулась, словно выброшенная на побережье вверх брюхом рыбина, и, сладострастно потянувшись, что-то пробормотала. Возможно, в эти минуты она видела себя в объятиях одного из тех солдат, с которыми успела набеситься во время ночлега на берегу озера, где-то между Парижем и Гавром.

«Если среди нас троих она и не самая счастливая, – подумала герцогиня, – то, по крайней мере, самая беззаботная».

Нащупав устланное парусиной ложе, Маргрет улеглась крайней от входа, но как только Рой лег посередине, между ней и Бастианной, вдруг вспомнила, что лежать-то придется у самого выхода и, испугавшись этой мысли, перешла на ту, противоположную, сторону, не постеснявшись потеснить при этом служанку. Улеглась, затихла, закрыла глаза, но, когда Бастианна во сне повернулась к ней лицом, она вдруг вспомнила, что теперь ее мужчина будет ощущать тело другой женщины, пусть даже ее воспитательницы.

«Ну, нет, – сказал она себе, – если уж он должен ощущать рядом с собой женское тело, то оно должно быть моим!» – Вновь поднявшись, она перебралась через тело Бастианны и, еще решительнее оттеснив Роя, самодовольно улеглась между ними.

«Вот теперь ты действительно в безопасности», – сказала она себе, так же сладострастно потягиваясь, как только что потягивалась Потомственная Пиратка.

6

На рассвете Маргрет проснулась от сырости и холода. Насквозь – несмотря на теплую одежду – продрогшая, она поняла, что один плед присвоил себе Рой, который, закутавшись в него, откатился почти к выходу; второй – Бастианна, свернувшаяся калачиком на краю угасшего кострища.

– Ну да, с вами поспишь! – проворчала Маргрет и, поеживаясь, вышла из «форта».

Солнце еще только зарождалось где-то за отрогами восточного хребта, и багровые блики его едва окрашивали горловину фиорда. Вода в этой узкой котловине лишь слегка возбуждалась мелкой волной, в то время как из-за скал долетал настоящий грохот прибоя.

Завидев солнце, птицы, стая за стаей, стали подниматься ввысь и, ложась на курс, словно белопарусные эскадры, уходить в океан.

Из фиорда, из этой океанской прорвы, на норд-герцогиню повевало каким-то пронизывающим, могильным холодом, который не определялся ни холодом океана, ни холодом этой земной тверди, а мог исходить только из разверзающейся на грани суши и океана преисподней.

Там, за каменистой оградой, под хлипким укрытием из промокшей парусины, досматривали сны еще двое, пока что беспечных и почти счастливых в своем полусонном вознесении людей. Тем не менее Маргрет ощущала себя совершенно одинокой на этом каменистом, диком клочке земли, посреди безучастного океана одиночества.

Сотканный из старины и легенд замок; знатность рода и происхождения, богатство и слава; Париж, с его высшим светом, и Гавр, с его провинциальной кичливостью северной морской столицы… Могущество Франции и воинское величие франков… Все это воплощалось теперь в ее душе, ее сознании, в телесной принадлежности к стране, нации, истории, роду…

Но в тоже время все это оставалось где-то там, за безбрежием многих морей, и кто она теперь здесь, на этом пустынном скалистом берегу, в дали от всего того, что еще недавно определяло ее жизнь, ее традиции, ее надежды?

Профессор философии мсье Регус, которого отец нанимал для ее обучения, как-то, завершая недолгий курс наук, в беседе с герцогиней Алессандрой пророчески изрек: «А родиться вашей дочери следовало бы мужчиной. Два неженских нимба— воителя и странника – соединились в ауре ее, и путь ее жизненный будет суровым и немыслимо чужестранным».

– Что вы, профессор?! Говоря это, вы забываете, что перед вами – герцогиня из рода Робервалей, – снисходительно улыбнулась Алессандра де Роберваль. – Таким девушкам принято пророчить успех в высшем свете и карьеру при одном из европейских дворов.

– Но я так вижу, герцогиня.

– Знаю, что за вами утвердилась слава предсказателя и почти чернокнижника… И мы даже рисковали, приглашая именно вас и находя возможным наделять вас покровительством своего рода и своего двора, – обиженно напоминала ему герцогиня.

– Простите, – вежливо склонил буйноволосую седую голову профессор, – но мне показалось, что мы говорим не о моей, всеми земными и небесными силами предрешенной судьбе, а о судьбе вашей дочери. А у нее – свои звезды и свой путь.

– Так укажите его, ученейший из мужей Франции.

– Что я и делаю, достопочтимая. Но ведь я могу всего лишь предсказать его, вы же требуете предопределить, а сие уже не в моих силах.

Маргрет всегда казалось, что мать была немножко влюблена в этого громадного, – и не только волосами, но и душой и телом вечно взлохмаченного и неприкаянного – человека. И всегда ждала того момента, когда в «университетскую комнату» замка, где они с профессором проводили свои учения, входила она, величавая герцогиня Алессандра. Испросив разрешения «присутствовать на высоком ученом собрании», она усаживалась у окна, задумчиво смотрела на открывающийся из него, окаймленный речным изгибом, луг и молчала. Однако длилось это недолго. Уже через несколько минут она изобретала любой предлог, чтобы вклиниться в разговор «ученейшего из мужей» и ее неучи-дочери. И таким образом навязывала Регусу свой очередной диспут, который, как заметила Маргрет, почти никогда не касался ни библейских сюжетов, ни вообще Бога. Они размышляли о целях святой инквизиции, действия, которой всегда возмущали обоих; о далеких, все открывающихся и открывающихся мореплавателям землях; о смысле человеческого существования, и о тех многих народах, которые не находят этого смысла ни в страданиях Христа, ни в христианской вере. Но почему так происходит? Почему вообще такое способно происходить?

А еще они говорили о таинстве зачатия, и тогда мать представала в образе закоренелой еретички, утверждавшей, что, очевидно, богословы опять что-то напутали: не может считаться высшим грехом то, что предопределяет и зачатие каждого отдельного человека, и выживание рода человеческого. И не может быть, чтобы тяготение женщины и мужчины к продолжению рода своего и удовлетворению «неистребимых детородных чувств» всецело находилось в искусительной власти сатаны, как это пытаются утверждать «бесплодные, а потому в самом существовании своем бессмысленные» монахи.

– «Бессмысленные в своем существовании монахи!» – хохотал профессор, и могучая рыцарская грудь его содрогалась, как призрачная твердь губительной трясины, в которой герцогиня Алессандра в любую из ночей могла погрязнуть. – Вот слова, достойные величайших рыцарей науки, которые, не страшась костров инквизиции, доносили не столько слово Божье, то есть мудрость составителей Библии, сколько сотворившую их мудрость природы. А ведь, знаете, дочь вашу посещают точно такие же мысли, – наконец вспоминали они о том, что при всем этом досточтимом споре присутствует еще и Маргрет.

– Странно, со мной она об этом никогда не говорила.

– Со мной тоже.

– Тогда откуда вам известно, что именно она думает? – они делали вид, будто сама Маргрет всей этой их беседы не слышит.

– Иногда истинная душа человека познается не по тому, что он говорит, а по тому, что предпочитает не говорить.

– Похоже на упрек в мой адрес, величайший из ученых мужей Франции, – эти слова, как и все предыдущие, герцогиня произносит, не отрывая взгляда от излучины реки, старой мельницы на том берегу ее, и каменно-арочного моста, который, по старинке, называли «мостом крестоносцев», ибо здесь, на равнине между замком и рекой, собирались те, кто уходил во все крестовые походы, и мост был для них мостом прощания, мостом воинственных странствий. С кем бы Алессандра, ни беседовала, она всегда вела себя так, словно убеждала саму себя и самой себе возражала. Она умела так «входить в себя», что собеседник постепенно начинал забывать о ее существовании и тоже принимался размышлять с самим собой. – Это упрек моему многословию.

– Что вы, прекраснейшая из герцогинь Европы! Просто, одни люди мудры в своих словах, другие – в своем молчании.

– И какая же форма, по-вашему, предпочтительнее?

– Речь не столько о предпочтительности, сколько о последовательности и жизненных правилах. Быть «мудрым в себе и для себя», – это лишь первая ступень голгофного восхождения; вторая ступень – быть мудрым на людях и для людей; в природе и для природы, в мире и для мира.

– Мне-то казалось, что все происходит наоборот: поначалу человек вслух удивляется, вслух размышляет, вслух познает мир. А только потом, когда он становится достаточно мудрым, чтобы опасаться всего вслух сказанного, ибо все вслух высказанное принадлежит уже не тебе, а человечеству, природе, миру; и тогда он становится менее расточительным в словах и все более щедрым на глубокомысленное молчание.

Услышав эти слова, доктор Регус неожиданно для самого себя вошел в такую же стадию глубокомысленного самопознания, поскольку молчание его длилось непростительно долго, даже для величайшего из ученых мужей Франции. И все же, в конце концов изрек:

– Все зависит от того, каков смысл, какова цель и цена наших слов и нашего молчания.

– Ответ, достойный величайшего из ученых мужей Франции, которым мы с дочерью будем гордиться как своим учителем и которого всю жизнь будем опровергать, как человека, так и не научившего нас не только углубленно мыслить, но и столь же углубленно предаваться блаженственному безмыслию. И запомните, профессор Регус: самое странное, что проявляется у моей молчаливой, но отнюдь не богобоязненной дочери, – так это ее стремление бессловесно вещать и словесно умалчивать. Ибо такова величайшая из премудростей всякого королевского и герцогского двора.

… Маргрет шла кромкой океана, прокладывая первую в этом ущелье тропинку. Оступаясь на скользких камнях, погружая в размякший песок, втаптывая мелкую гальку, она уходила все дальше и дальше от лагеря, туда, в сторону водопада и мрачного нагромождения замшелых камней, кажущихся творением какого-то языческого зодчего.

Она не даст поглотить себя отчаянию, не позволит одолеть себя страху перед островом, не допустит, чтобы ее сводило с ума одиночество. Она не уступит всему тому, что изводит человека тоской по дому, по парусу на горизонте, по родине. Хотя все это, конечно же, будет: и тоска, и отчаяние, и миражи на горизонте… Но, может быть, в этом и заключается истинный смысл жизни – в отчаянном познании всего того, в чем и ради чего этот мир сотворен, и всего того, чем он способен наделить и обделить человека?!

Солнце поднималось все выше; фиорд, струи водопада и вершины скал становились все просветленнее; а склоны гор, возникавших из глубины острова всякий раз, как только Маргрет осматривала пройденный путь, представали перед ней, как огромные темно-зеленые костры, призывающие морских странников посетить и сей дикий, людьми и Богом забытый…

Водопад уходил к океану сквозь пробитую скальную плиту, края которой почти сходились, так что просвет между ними легко можно было переступить. Омыв водой уже давно распрощавшееся со сном лицо, норд-герцогиня обошла водопад и стала подниматься серпантинным склоном на вершину хребта. Но, преодолев всего лишь половину пути, вдруг открыла для себя, что идет-то она по тропе! Самой настоящей, кем-то проложенной!

Это открытие повергло Маргрет в такое изумление, что, радостно вскрикнув, она побежала по серпантину дальше, стремясь поскорее выйти за изгиб возвышенности. И, лишь когда до нее осталось буквально несколько шагов, вспомнила мудрое предостережение Орана: что-то вроде того, что упаси вас Господь от встречи на этом островке с человеком. И тотчас же пожалела, что не взяла с собой ни аркебузы, ни арбалета, ни хотя бы подаренного кем-то из матросов абордажного тесака.

Однако отступать она уже не могла, да и не намерена была. Достигнув изгиба, Маргрет обнаружила, что некое пространство ей придется пройти на довольно большой высоте, по карнизу, под которым ревел океан.

Преодолевая страх высоты, судорожно цепляясь руками за выступающие камни и корни карликовых сосен, норд-герцогиня сумела обойти этот выступ, и тотчас же была вознаграждена видением райских лугов: там, за жиденькой грядой прибрежных скал, невидимые с палубы кораблей, открывались два довольно обширных, отделенных друг от друга россыпью камней и небольшими рощицами луга. На ближайшем из них норд-герцогиня увидела большое, с полсотни особей, стадо коз.

– Господи, как же они попали сюда?! Кто и когда переправил их?! – изумилась она, и, поскольку найти ответ на это не способна была, тотчас же спросила себя: «А как на этом клочке суши оказались деревья, откуда на нем несметные стаи птиц, и не только морских, но и сугубо земных, которые в общем-то не должны были бы отлетать так далеко от континента? Откуда здесь все те звери, которых ты неминуемо обнаружишь? Впрочем, может, где-то рядом находится еще какой-то остров?..»

Пройдя немного по тропе, Маргрет достигла некрутого спуска, но, заметив, что появление ее привлекло внимание нескольких круторогих самцов, которые сразу же воинственно двинулись в сторону плато, благоразумно отступила.

– Мы спасены, господи! – шептала она, пятясь к опасному изгибу и не сводя глаз с жиденького стада. – Даже если окажется, что это и есть все стадо, которое имеется на острове, мы спасены. На острове, очевидно, нет волков, иначе все эти божьи тварюшки давно были бы истреблены. И это тоже почти благостная, спасительная новость.

7

Отсутствие герцогини Роя и Бастианну до поры не тревожило. Кто-то из них заметил, что она ушла в сторону водопада, и теперь они всецело были поглощены созревающим между ними конфликтом. Шевалье приготовил две поперечины, которыми собирался укрепить на шлюпке небольшую мачту, чтобы, приделав к ней парус, сегодня же начать морской обход острова. Но не тут-то было. Неистовая Корсиканка решительно противилась этому, считая, что таким образом шевалье собирается потратить зря один или несколько солнечных дней.

– Все, что нам надо знать об этом гнездовье сатаны, мы уже знаем, – упершись кулаками в бедра, доказывала она шевалье-мореплавателю. – Взгляни на солнце: оно еще холодное, хотя уже июнь. А к середине августа наверняка снова похолодает. Или начнутся дожди со штормами. Поэтому брось ты свою «каравеллу» и займись хижиной. Сейчас мы, все трое, должны заняться постройкой жилья. Хижина, охота, добыча пропитания и костер вон на том жертвеннике, – указала на скальное плато под тремя соснами, – вот все, что мы должны делать сейчас, творя молитвы и поджидая какое-нибудь залетное суденышко. Я что, не права? – обратилась к приближающейся к лагерю герцогине.

– Права, несомненно, права. Но на всякий случай, выслушаем и другую сторону, – приняла на себя Маргрет роль арбитра.

– Под парусом и на веслах я постараюсь обойти остров и, возможно, подыскать более подходящее место для хижины, – охотно объяснил Рой, понявший, что убедить Бастианну ему не удастся. Всякую попытку заняться чем-либо, кроме постройки хижины, она воспринимает как попытку увиливать от работы. – К тому же надо достичь северной части острова и подняться на скалы. Вдруг окажется, что до материка уже недалеко, или где-то на горизонте начинается гряда прибрежных островов. – Объясняя все это, д’Альби уже не терял времени зря, а приколачивал грубо обрубленную ветку – первую поперечину, к которой собирался крепить еще не вытесанную мачту.

– Материка там быть не может, иначе нас не высадили бы на эти чертовы скалы, – яростно возразила Бастианна. – Островов тоже. Этот стоит посреди океана, как перст.

– Что бы там ни оказалось, место лагеря менять не будем. Хижину построим у озерца. Пресный родник, пресное теплое озерце для купания; жертвенник для костра-маяка, а главное… – Маргрет выдержала паузу и торжествующе обвела взглядом островитян, – главное, что там, за хребтом, пасется небольшое стадо диких коз.

Рой, казалось, совершенно не отреагировал на это сообщение: нагнувшись, он определял, где бы получше вогнать гвоздь. Темно-русые волосы его при этом рассыпались, а загорелая шея слегка вздулась. Хотя у залива еще было прохладно и солнечные лучи сюда не достигали, на нем была лишь парусиновая матросская рубашка и кожаный, с нашитыми наплечниками, жилет.

Ей нравился этот мужчина, и даже сейчас Маргрет ощутила, что ее чисто по-женски влечет к нему. Прошлую ночь они провели вместе. Всю ночь вместе, бедро к бедру, никого не опасаясь и не стыдясь. Но как же странно – без нежных слов, без ласк, без страстных объятий – она минула, эта первая ночь «казни необитаемым островом».

Да, сообщению ее шевалье никакого значения не придал, зато Бастианна, уже мудрившая у котелка, буквально взвизгнула от восторга:

– Я так и знала, что какое-то человеческое пропитание здесь все же должно быть! Сотворяя любую, пусть даже самую дикую твердь, Господь неминуемо сотворяет и все то, что хоть как-то должно поддерживать жизнь человека. Что ты молчишь, Рой-мореплаватель? – озорно обратилась она к шевалье. – Там козы. А значит, мясо и кожа. А если удастся хоть одну изловить и приручить, то и молоко.

– Вы пытаетесь устраиваться здесь, как на Корсике, – проворчал Рой. – Я же засиживаться на этой скале не собираюсь.

– Да?! – всплеснула руками Бастианна. – А что же вы в таком случае собираетесь?..

– Нужно думать, как вырваться отсюда, не дожидаясь прихода кораблей, которые раньше чем через год здесь вряд ли появятся: слишком уж место это мрачноватое. Из Европы суда в эти края заглядывают редко. Из Новой Испании – тоже. Разве что появится какое-нибудь рыбацкое суденышко со стороны Канады. Но ведь канадцы тоже предпочитают забрасывать свои сети поближе к берегам континента и в водах потеплее.

– Герцогиня, – молвила Бастианна, не желая и дальше ссориться с Роем, – объясните ему, что втроем нам на шлюпке не уйти, а если я догадаюсь, что он решится оставить нас, то попросту изрублю его шлюпку. По-моему, он так и не понял, куда это нас с вами занесло и на какой клочок земли высадил нас этот негодяй адмирал.

– Будем считать, что он все это понял.

– А по-моему, он ничего не понял. Если понял, пусть подтвердит.

– Там, наверху, уже вовсю греет солнце, и очень тепло, – мечтательно запрокинула голову Маргрет, не желая разжигать страсти. – Завтракаем и уходим возводить хижину. Когда настанут холода, делать это будет труднее.

Рой упрямо промолчал. Маргрет поняла, что не следует испытывать его характер, тоже умолкла, взяла нож, арбалет, стрелы и, перебросив через плечо небольшую кожаную сумку, отправилась наверх, предоставив каждому из островитян заниматься тем, чем он занимается.

– Морских птиц пока не стреляй, не трать стрелы! – крикнула ей вдогонку Бастианна. – Мясо у них солоноватое, жесткое и смрадно провонявшее рыбой. Есть можно, только надо хорошо вываривать, а главное, привыкнуть к нему. Я уже видела птицу, похожую то ли на перепела, то ли на тетерева. Эти годятся.

– Спасибо за науку!

– В лес не углубляйся! – подал голос Рой. – Его нужно будет обойти вместе.

– Постарайся до завтрака установить мачту! У нас появится свой быстроходный парусник.

– Лучше пусть ловит рыбу! – возразила ей Бастианна, не отсупаясь от своего мнения о том, что Рой должен или строить хижину, или добывать пропитание; все остальное – пустая трата времени. – Этот остров – не для бездельников!

– А куда деваться бездельникам? – неожиданно рассмеялся Рой. – Оставить ваши владения, мадам, и удалиться?

8

Поднявшись на плато, которое они называли «жертвенником», Маргрет несколько минут неподвижно стояла на его краю, осматривая окрестности. Никаких очертаний земли или судна, никакой точечки на горизонте.

«А ведь здесь и в самом деле по году не показывается ни одно судно, – с тоской подумала она. – Почему этот изверг не высадил нас на каком-нибудь из южных островов, вроде тех, на котором мы побывали? Вечное лето, кокосовые орехи, бананы, дичь…»

Когда они останавливались на Гаити, Маргрет поражалась множеству деревьев со съедобными плодами; видела, что заливы там кишат рыбой, а леса – птицами и зверьем. Там не нужно страшиться долгой, холодной зимы и заботиться о теплых одеждах; там удовлетворяются сандалиями, которые умело выплетает всякий мальчишка-тубилец, и круглый год наслаждаются удивительной красотой, окружающей тебя на каждом шагу.

«Но у тебя другая судьба, – напомнила себе Маргрет. – Тебе достался не южный, а этот, холодный и суровый, замшелый остров. И выбора у тебя не было. Очевидно, остров, как и могила… – каждому изгнаннику достается свой. «Остров, как и могила», – уловила она странность этого сравнения.

Вода в озере еще не прогрелась, но все же она была значительно теплее, чем там, в фиорде, а тем более – в водопаде. Решив, что под вечер обязательно устроит себе «йорданную купель», Маргрет обошла озерцо, и в той ее части, которая прилегала к едва дышащему наскальному родничку, обнаружила целый косяк довольно больших рыбин. Профессор Регус как-то сказал ей, что рыб Господь рассевает с помощью птиц, которые, перелетая с озера на озеро, из речки – на пруд, переносят на лапках их икринки. Теперь она была признательна учителю за это познание, ибо оно избавляло ее от еще одной загадки острова и загадки жизни. Хотя в то же время она понимала, что зародыши коз ни какие птицы, ни на каких лапках перенести не могли. Но, может, когда-то их выпустили здесь местные мореплаватели? А еще здесь могут быть тетерева, дикие утки, зайцы, лоси и олени…

Теперь Маргрет могла лишь сожалеть, что на охоте – вместе с отцом и его гостями – ей пришлось побывать всего трижды. Да и то, подобно другим женщинам, она проезжала верхом лишь небольшую часть леса, чтобы дождаться мужчин у охотничьего домика. А где-то там, вдалеке, трубили охотничьи рога, убегали от погони лоси и косули; где-то отчаянно нападал на всадников дикий вепрь, который может оказаться и здесь… И дразнили охотников стаи перепелов, уток или диких гусей…

Размочив в родниковой воде половинку черного сухаря, Маргрет превратила его в королевский завтрак и внимательно осмотрела то место, где вчера они срубили две ели. «Нет, – решила герцогиня, – ставить хижину следует чуть дальше, за распадком, чтобы она не оказалась на виду у всякого зверья, которое забредет сюда.

Осмотревшись, она приметила четыре ели, произраставшие почти ровно в ряд, на расстоянии двух-трех шагов друг от друга. Маргрет помнила, что Рой превратил те две срубленные ели в остов шатра. Здесь же эти четыре ели точно так же могут оказаться опорами – стоит только срубить их вершины где-то на уровне человеческого роста. Или чуть-чуть пониже. Высокой хижина быть не должна, иначе зимой в ней будет невыносимо холодно.

Нравилось ей и то, что хижина окажется прикрытой кронами двух высоких старых сосен и нескольких елей: все же хоть какая-то защита от дождя и снега. К тому же ни с моря, ни из глубины острова ветер сюда не прорывался, а солнце, едва взойдя, уже проникало сюда через своеобразный пролом в хребте, чтобы освещать эту площадку от полудня и почти до заката.

Как и где построить хижину, как добыть пищу, как спастись от зверья… Все это и есть частица той сложной «науки жизни», о которой когда-то так упорно твердил неисправимый безбожник, профессор Регус. Но только здесь, на необитаемом острове, придется по-настоящему задумываться над массой всевозможных событий, явлений и происшествий, над которыми никогда не задумывалась бы там, в замке, и которые, в конечном итоге, творят ту самую науку жития человеческого.

«Здесь тебе придется, – говорила себе Маргрет, продолжая обследовать распадок, от хребта до Йордана, как решила называть их озерце, – подключать все жизненные познания, весь свой житейский опыт, и каждый день учиться выживать, причем не только одной, но и вместе с Роем и Бастианной, со всеми, кем только Господь сподобил населить этот клочок забытой, заброшенной ангелами-хранителями земли.

Когда выбор места для хижины было окончательно сделан, Маргрет подхватила несколько сухих веток и отнесла к жертвеннику. Из больших камней они выложат здесь кострище, которое защищало бы костер от ветра, и расположат его между кронами вон тех сосен, чтобы они хоть немного прикрывали от дождя. Здесь же, под одной из крон, устроят из камней хранилище для сухих дров, которое прикроют куском парусины и ельником. А также насобирают сухого мха и травы, пользуясь которыми, всегда разводил костер Отставной Бомбардир. Так что, заметив вдалеке судно, они смогут быстро развести костер. Впрочем, они будут стараться, чтобы «маяк» их горел как можно чаще, особенно по ночам… А вдруг?! Здесь, у этого костра, они будут готовить ужины, здесь же будут просиживать долгие островные вечера…

Обогнув ложбину с запада, Маргрет прошла опушкой леса до склона долины, на которой видела стадо коз. На гребне склона она оказалась в то время, когда последние животные восходили на небольшой перевал, слева от которого открывалась подковообразная бухточка. Дальше, по склону начинались густые заросли ельника, сосны и еще каких-то деревьев и кустарника, углубляться в которые она не решилась. Вернувшись на западный, более открытый берег острова, норд-герцогиня долго брела горной, усеянной россыпями камней и рощицами, равниной, край которой очень полого спускался к океану. Хотя Бастианну это и возмущает, но Рой прав: устраиваться на острове, не ведая, что он собой представляет, будет трудно. Нужно знать обо всем, что расположено хотя бы в двух-трех милях от лагеря.

Вот почему Маргрет все решительнее отдалялась от «форта», и ей открывались все новые части острова, который где-то там, за серпообразной бухтой, уходил на запад, чтобы через полторы-две мили оборваться крутыми, потрескавшимися скалами безлесого мыса.

«Очевидно, это и есть западная окраина острова», – решила Маргрет. Но сегодня она туда не пойдет. К такому походу нужно готовиться серьезнее. Рой на верном пути: следует подготовить шлюпку, установить на ней парус и, действительно, обойти весь остров, чтобы иметь представление обо всем, что создано здесь земными и небесными силами.

Последним ее открытием стало озеро. Оно явилось Маргрет совершенно неожиданно, в узкой каменистой долине. По размерам оно казалось раз в десять дольше Йордана и тоже было пресным; а не переполнялось потому, что через пролом в его «плотине» вода попадала в «заржавевший», покрытый скользким мхом овражек, чтобы затем, уже по склону, стекать в океан.

Сначала норд-герцогине открылась лишь прибрежная часть озера, но за лозняком укрывалась от глаз еще одна, более широкая, почти весь плес, которой был занят большой стаей диких гусей. Вторая стая устилала своими телами луг на том берегу. Прекрасный зеленый луг, ковровым покрывалом поднимавшийся к скальному распадку, у которого особняком расположилась на отдых небольшая стая уток.

«Сотворив пядь земли, Господь обязательно позаботится о том, чтобы человек мог на ней пропитаться», – мудро молвила Бастианна, и теперь Маргрет оставалось лишь пожалеть, что ее нет где-то поблизости.

Зато горделивая гусиная пара оказалась рядом. Поддавшись азарту охотника, Маргрет даже подняла арбалет, приготовившись пустить стрелу, но в последнее мгновение сдержалась. Убив птицу в озере, она все равно не сумела бы достать ее. Для этого нужно было бы раздеваться и пускаться вплавь, а плавать она не умела, сия наука ей еще только предстояла. Что же касается гусей, то они казались совершенно не пуганными и, на удивление, беспечными. Появление человека даже не заставило их отплыть подальше от берега, не говоря уже о том, чтобы подняться в воздух. Тем не менее гусыня, белокрылая гордая мадам, как-то очень настороженно наблюдала за норд-герцогиней, поводя шеей и все время старалась прикрыть собой более крупного, сильного, но беспечного самца.

«А ведь это не просто пара гусей, это семейная пара, – сказала себе Маргарет. – Никогда не убивай одного из них, когда видишь перед собой пару. …Но, очевидно, каждая из этих птиц имеет свою пару. Как и все живое на Земле. Как же быть с охотой, с пропитанием?», – терзалась она сомнениями, даря гусыне и ее самцу жизнь и все дальше забираясь в глубь равнины, чтобы выяснить, где же это озеро, которое она решила называть «Гусиным», заканчивается.

На сей раз, никаких видимых родников она не обнаружила, очевидно, они пульсировали где-то в глубине озера, которое казалось бездонно глубоким и холодным. Завершалось же оно небольшим заливом, берег которого рассекала уже знакомая ей козья тропа.

«Вот здесь, да еще там, у водопада, мы и должны будем подстерегать это стадо, – подумалось Маргрет. – Это, конечно, выглядит нечестно, поскольку стаду деваться некуда: так или иначе оно должно прийти к водопою. Но ведь так поступает не только человек, но и всякий хищник». У них, в замке, висела картина какого-то фламандского художника, на которой леопард охотился у водопада на косуль. Притаившись за выступом скалы, он терпеливо поджидал, когда жертвы подойдут поближе и увлекутся водопоем. При этом видно было, что многоопытный вожак стада остановился чуть поодаль от небольшого родникового озерца и принюхивается, пытаясь проверить оправданность своих предчувствий.

Начинать охоту на гусей по ту сторону озерца она тоже не собиралась. Достаточно было того, что теперь она знала о существовании Гусиного.

Чтобы не заблудиться, Маргрет вернулась на плато, с которого начала спуск к озеру, и сразу же услышала голос Роя. Герцогиня не могла видеть шевалье, но он стоял где-то неподалеку, за рощицей, окаймлявшей островерхую, словно шлем рыцаря, скалу, которую отныне стоит называть «Рыцарем», и встревоженно звал ее.

Как бы подразнивая его, Маргрет еще с минуту молча обходила Рыцаря и, лишь ступив на горное плато, соизволила откликнуться:

– Рой, я здесь!

– Почему ты так далеко отходишь? Я ведь просил тебя… Мы уже заждались. Завтрак, наверняка, остыл, а я голоден, как пес…

– Потому и злишься, – предстала перед ним улыбающаяся Маргрет. – Как и все мужчины, когда они безумно голодны. – Сама она совершенно забыла о голоде, готовящемся кушанье и всякой предосторожности.

– Можно подумать, что когда-нибудь ты сумела утолить голод хотя бы одного мужчины, – незло огрызнулся Рой.

– Зато теперь я знаю, что это и в самом деле наш и только наш остров, – торжествующе произнесла Маргрет. – И никого, кроме нас, на нем нет: ни одного человека, ни одного хищного зверя. Он безраздельно наш, и я провозглашаю его владением норд-герцогини Маргрет де Роберваль.

– Вы забыли, что на острове присутствует некий шевалье, госпожа норд-герцогиня.

– Странно, совершенно упустила из виду, – горделиво вскинула голову Маргрет. – Придется остров поделить. Все, что лежит вон за тем небольшим хребтом… впрочем, этого для вас слишком много… Видите, вон тот полуостров, а еще точнее, вон тот скалистый мыс? Милостиво передаю его в ваше владение, господин шевалье, мой мужественный крестоносец.

– Да уж, вы беспредельно «щедры».

Целуя, он прогнул ее так, что Маргрет уже не в состоянии была удерживаться на ногах и повисла на его руке. Она даже не поняла, как произошло, что в следующее мгновение они оказались на траве.

– Не делай этого, – довольно резко предупредила девушка, задыхаясь в его объятиях. Однако страсть уже захватила ее крестоносца и теперь передавалась ей. – Никогда не делай этого днем, умоляю тебя! Для этого существует ночь, понимаешь, для этого существует ночь, ночь!.. – твердила Маргрет, стараясь перехватить его руку, но силы как-то слишком уж предательски покидали ее, и она чувствовала, как оголенные бедра обжигает прохладная влажноватая трава. На мгновение, оставив ее, Рой мигом сорвал с себя кожаный жилет, подстелил под Маргрет и теперь уже набросился на нее с какой-то совершенно немыслимой яростью, словно только для того и подстерегал здесь, чтобы повалить, впиться губами в шею, сжать в объятиях, проникнуть в то самое сокровенное, во что никто из мужчин проникать не должен был. Никто, кроме мужчины, в объятиях которого она сейчас изнемогала.

Они предавались этому долго, на удивление долго, и Маргрет ощущала, как тело ее то постепенно наливается силой, азартом и страстью, то вдруг обессиленно размякает; и на минутку-другую она впадала в такое опустошенно-обессиленное состояние, что даже хотелось отторгнуть от себя мужчину, но Рой вновь и вновь припадал к ней. И Маргрет ощущала, какое у него сильное, мускулистое тело, и снова поддавалась и предавалась ему, как предаются всякому сладострастному греху.

И когда все это как-то совершенно неожиданно закончилось, когда в момент очередного «обессиливания» Рой уже не сумел вновь зажечь ее, Маргрет поняла, что она… стала женщиной. Только сейчас она по-настоящему почувствовала себя истинной женщиной: страстной, алчной, требующей не только внимания к себе со стороны мужчины, но и ласк, объятий, плотской страсти. И, поднявшись с этого брачного лугового ложа, Маргрет сказала себе, что теперь уже вряд ли станет препятствовать Рою, и что, возможно, у них это будет происходить каждый день, и не только ночью. Ибо это часть жизни, это и есть то прекрасное, что не смогли отторгнуть ни высылка из Парижа, ни отдаление от Франции, ни даже, к счастью, ссылка на этот дикий берег.

Страсть, вроде бы, улеглась, однако нежность продолжала теребить ее душу, и в последний раз она припала к Рою уже у трех сосен, вновь почувствовав при этом, что готова опуститься даже на эту каменистую, вовсе не приспособленную к ласкам твердь. А еще ей показалось, что, нащупывая ее бедро, Рой готов взять ее прямо так, стоя, прислонив к стволу сосны. И, наверное, овладел бы ею еще раз, если бы не Бастианна.

– Что-то вы загуляли, голуби мои зацелованные! – почти по-мужски пробасила она, возникая на гребне плато именно в тот момент, когда Маргрет и Рою меньше всего хотелось видеть ее. – Если вы думаете, что я не стану предаваться обжорству без вас, то ошибаетесь. Я голодна, как сто рабов на корсиканских плантациях.

– Идем, Бастианна, идем, – по-дружески обняла ее Маргрет, что не помешало многоопытной корсиканке подозрительно втянуть ноздрями воздух и еще более подозрительно взглянуть в лицо воспитаннице.

Вместе с обычным телесным потом до обоняния ее дошел и запах возбужденной женской плоти, который ни с каким другим она, во столь многих сексуальных передрязгах побывавшая, не перепутала бы…

– Впрочем, – молвила Неистовая Корсиканка, – я пробовала: вода в озерце уже прогрелась. После полудня можем устроить себе прекрасную ванну.

– Это будут настоящие римские термы, – мечтательно предположила Маргрет.

– Куда мужчины, вы уж простите нас, шевалье, допущены не будут.

– Они не будут допущены туда, шевалье! – воинственно подтвердила Маргрет и хотела еще что-то добавить, но вдруг замерла, затем, не отрывая взгляда от горизонта, подалась к краю плато.

– Что там?! – настороженно спросила, не отличавшаяся зоркостью Бастианна.

Маргрет жестом руки остановила ее и, сложив ладони у глаз, чтобы не мешало сияние солнца, еще внимательней всмотрелась в далекий горизонт.

– Очевидно, почудилось, – нервно покачала она головой. – Там, на горизонте какая-то тучка, а почудилось, что…

Остановившийся рядом с ней Рой слегка похлопал ее по плечу и, не выпуская из объятий, повел к спуску, на склоне которого виднелась парусиновая крыша «форта».

– Чем меньше мы будем говорить об этом, тем реже нам будет чудиться, – как можно тверже объяснил он. – И, вообще, вы правы: нужно приниматься за жилье. Пока стоят теплые дни, нужно возводить хижину.

9

Особым изыском приготовленное Бастианной блюдо не отличалось. Зато каждому досталось понемногу мяса, сваренного в бульоне, в который корсиканка накрошила сухарей. И будь этой похлебки чуть побольше…

– Ты слишком экономна, Бастианна, – упрекнула ее Маргрет, заглянув в котелок. Там еще оставалось немного бульона, но всего лишь по несколько ложек каждому, на добавку. И норд-герцогиня понимала, что этого мало, очень мало. Особенно для Роя.

– Пока что вы не принесли ни одной дичи, ни одного куска мяса, – едко напомнила корсиканка. – Мне, правда, удалось собрать несколько яиц, но, очевидно, это из последних. Даже самые поздние птицы кладку заканчивают, теперь яишницей придется лакомиться лишь следующей весной.

– Но у нас еще есть мясо…

– Его очень мало, герцогиня. И что-то я не вижу, чтобы хоть одной стрелой в вашем колчане стало меньше. Кстати, здесь есть много рыбы, есть мидии… Возможно, водятся черепахи… Все это – еда, которую нам еще предстоит научиться добывать и готовить. А пока что я хочу, чтобы мы, по крайней мере, не голодали. Пусть впроголодь, но только не голодали.

Маргрет и Рой выразительно переглянулись. Добытчиками пищи были они, а вину следовало признавать.

От своих порций добавки Маргрет и Бастианна отказались, так что весь остаток бульона гувернантка вылила в большую матросскую кружку Роя. Тот виновато взглянул на нее, затем на Маргрет, однако отказаться не решился. Ел он, тоже виновато опустив глаза. А полуголодные женщины старались не смотреть на то, с какой жадностью он поглощает их пищу.

– А вам, герцогиня, – вполголоса проговорила Бастианна, когда они отошли к кострищу, – следует поберечь его. Силы ему нужны не столько на ложе, сколько для работы.

– Ты о чем это, Бастианна? – скорчила невинную рожицу Маргрет, как, не раз провинившись, корчила ее в детстве.

– Сама знаешь о чем. О страстях ваших греховных. Ну да ладно. Лучше рассказывай, что ты там видела. А я пока сварю яйца; все, какие только удалось собрать. В некоторых из них уже могут проявляться зародыши птенцов, так что ты уж извини… старалась подбирать посвежее.

Второе блюдо пришлось очень кстати. Подкрепившись им, все трое повеселели и отправились осматривать облюбованное Маргрет место для хижины.

– Поскольку ничего лучшего мне никто не показал, – заключила Неистовая Корсиканка, – строить будем здесь. И так, как советует Маргрет. Что скажете, наш корсар?

– Начнем сейчас же.

Взяв топор, он принялся рубить одну из елей, ствол которой должен был превратиться в опору их дома. Удары у него были сильные и точные, так что несколько мгновений Маргрет буквально любовалась им. Но потом вдруг спохватилась, взяла второй топор и принялась за соседнее дерево.

– Оставь, я сам.

– Почему? Я тоже хочу.

– Оставь. Так, как ты рубишь… Да и топор может выскользнуть из рук.

– Я должна уметь все, что умеешь ты. И делать не хуже тебя.

– Почему это ты так настроилась?

– Потому, что, кроме нас с тобой, на острове мужчин нет. А тебя, как считает Бастианна, мы должны беречь.

– Мудрая Бастианна… – благодарно взглянул он на гувернантку. И только теперь Маргрет почувствовала, что об утренней ссоре ими обоими окончательно забыто.

Встретив возгласом одобрения первое надрубленное дерево, Бастианна взяла кусок парусины, приготовленный Роем для паруса, и отправилась собирать сосновую хвою и мох.

Оголившись по пояс, шевалье отстранил Маргрет и довольно быстро дорубил ее дерево, время от времени посматривая при этом, как Маргрет неумело «наклевывает» третье.

– Все же топором у тебя получается лучше, чем вчера, когда ты орудовала мечом.

– Наконец-то признал, – обиженно поджала губы норд-герцогиня.

– Нам придется срубить немало деревьев, так что у тебя будет возможность поучиться.

– А там, у скалы, недалеко от того места, где мы встречались, я видела несколько поваленных стволов. Очевидно, прогулялся смерч.

– Поваленные стволы? Чего же ты молчала?

– Причем больших деревьев, лиственных. Наверное, кленов.

– Жаль, что у нас нет пилы. По крайней мере, на дрова они пригодятся. Могло вам когда-нибудь пригрезиться, герцогиня де Роберваль, что судьба забросит вас на какой-то дикий остров, и вместе со списанным с корабля матросом вы, как заправский лесоруб, будете валить деревья?

– Конечно, могло, – стойко ответила Маргрет. – Именно этим всю свою юность я и грезила.

Замахнувшись в очередной раз, Рой задержал топор на весу и буйно расхохотался.

Когда все три стойки были готовы, они с Роем оголили их, оставив лишь по паре сучков или подрубленных веток, чтобы на них можно было что-нибудь подвешивать или соорудить некое подобие полок.

Солнце пригревало все сильнее. Устоялся по-настоящему летний, жаркий день, который мало чем уступал одному из летних дней где-нибудь в районе Парижа; вот только здесь он обещал быть коротким, да и сама жара эта, на скалистом замшелом острове посреди океана, казалась неестественной и обманчивой.

Им обоим повезло: неподалеку от Йордана они действительно обнаружили два поваленных, но все еще держащихся за корневище ствола. Быстро обрубив их, островитяне притащили свою находку к хижине, и вскоре Рой уже приспосабливал эти ствол под боковые наклонные стойки, которые должны были представлять собой крышу их хижины-шалаша.

Рой завершал прибивать вторую из этих, придерживаемых Маргрет стоек, как вдруг со стороны жертвенника донесся истошный вопль Бастианны.

Ни минуты не мешкая, Рой метнулся к лежащему на камне мечу, извлек его из ножен и бросился в сторону плато. Маргрет схватила заряженную аркебузу и, на ходу проверяя ее, – вот когда пригодились уроки отставного бомбардира-капрала, – бросилась вслед за ним.

На краю жертвенника, который Бастианна успела устлать собранными хвоей и мхом, чтобы они подсушились на солнце, величественно возлежала огромная змея.

– Кажется, это питон, – пытался определить Рой. – Я видел такого засушенным, когда мы изучали лечение змеиным ядом.

Однако женщин это определение нисколечко не успокоило. Бастианна продолжала по-щенячьи взвизгивать и, не сводя глаз с мерно двигающейся головы змеи, отступала в сторону их будущей хижины.

Маргрет тоже жутко испугалась, но даже в страхе сумела установить ножки аркебузы и готовилась выстрелить в змею. Однако Рой крикнул:

– Не трать заряды, их у нас не так уж много! – и начал осторожно подходить к змее. Но та еще выше подняла голову и угрожающе зашипела.

– Не подходи к ней! – испуганно закричала герцогиня, на мгновение представив себе, как еще через несколько секунд змея метнется на д’Альби, и, взведя курок, выстрелила в самую толщу этого живого клубка.

Заряд растерзал часть тела змеи, она взвилась вверх, очевидно, и в самом деле намереваясь метнуться на стоящего невдалеке человека, но сразу же обессиленно упала.

Воспользовавшись этим, Рой бросился к ней, в мгновение ока отсек мечом слегка приподнятую голову и сбил ее ударом ботинка в обрыв, затем, приподняв на острие меча, сбросил туда же клубок агонизирующего тела змеи.

Когда все было кончено, оба взглянули на Бастианну. Она, вся побледневшая, сидела на камне, прислонившись к стволу маленькой карликовой сосенки.

– Ничего так не боюсь, как змей. Спасибо тебе, Рой.

Когда шевалье проходил мимо, гувернантка нашла в себе силы подняться и, довольно резво обняв парня за талию, поцеловала в щеку. От Маргрет не скрылось, что и рука Роя, как бы невзначай, подалась куда-то к пышноватой талии Неистовой Корсиканки.

– Вообще-то, змею убила я, – полуобиженно напомнила Маргрет, чувствуя, как в душе ее вдруг действительно вспыхнул и не сразу погас огонек ревности. – А целуют почему-то мужчину.

– Могу и тебя.

– Ну-ну, только без этого…

«Ревность к Бастианне? – высокомерно укорила себя норд-герцогиня. Но тотчас же сбила собственную спесь. – А почему бы и нет? В конце концов, она тоже женщина… И никакой иной поблизости не предвидится. Поэтому делай так, чтобы ни о какой другой он и не помышлял, – иронично настраивала себя на путь праведный Маргрет. – А истреблять змей ты очень скоро научишься».

10

Ночь выдалась, на удивление, теплой, однако Маргрет уже знала, что под утро подует ветер с океана и, пропитанный соленой морской влагой, туманный воздух станет плотным и тягучим, как баварское пиво. А пока что они лежали полураздетые. «Форт» казался теплым и уютным, к тому же все выразительнее и жарче ощущалось бедро мужчины, и настойчивее становилась его рука, напропалую блуждавшая по ее груди, ногам, низу живота…

– Давай выйдем, – едва слышно проговорил он на ухо.

– Надо спать, Рой, – также полушепотом ответила Маргрет, прислушиваясь к неровному дыханию Бастианны.

– Не могу я больше, Маргрет, – нервно рассмеявшись, признался мужчина.

– Это опять затянется на всю ночь…

– Наверное, да.

– И завтра мы опять будем засыпать над недостроенной хижиной.

– Зато какая прекрасная хижина у нас с тобой получается! Островной замок герцогини де Роберваль.

– И шевалье д’Альби.

Он сжал ее руку и начал подниматься. Маргрет какое-то время все еще упрямилась или делала вид, что упрямится. Конечно, она уже определила для себя, что плотская утеха – это ловушка; однажды попав в нее, познав сладость приманки, «жертва» уже не способна вырваться на свободу. По крайней мере, не способна навсегда освободиться от ее хватки. Да, время от времени можно взъяриться, воспылать гневом на саму себя и мужчину, который тебя закабалил… Но проходит день-другой, и мужчина, который еще вчера напоминал тебе жестокого насильника, сегодня становится сначала в общем-то вполне сносным, потом сладострастно желанным и наконец ты опять готова пасть на колени. На его… колени.

– Только дай слово, что это будет недолго.

– Это будет всего лишь до утра.

– Значит, не так уж долго, – философски заключила Маргрет, желая хоть как-то отомстить ему.

– Не шуми, иначе разбудим Бастианну.

– Считайте, что давно разбудили ее, – полусонно-полуехидно произнесла Неистовая Корсиканка. – Это ж надо: всего трое людей на весь огромный остров, и все равно один из этих человеков уже оказывается лишним!

– Ты становишься несносной, Бастианна, – проговорила норд-герцогиня, дождавшись, когда Рой покинет их убежище.

– Зато вы очень уж сносные.

– Что ты предлагаешь?

– А что тут можно предлагать? – как-то странновато хихикнула Бастианна. – Мы втроем оказались на одном острове, под одной крышей, при одном мужчине. В жизни так иногда случается. Таков крест нашей жизни.

– Ладно, я скоро вернусь, «крест нашей жизни».

– Если бы уходила я да с таким мужчиной, – не стеснялась Бастианна того, что шевалье может слышать их, – я так твердо обещать не решалась бы. Но к завтраку все же постарайтесь вернуться.

– Мы будем рядом.

– Господи, позволь мне уснуть при этом сном праведницы. Ведь должен же среди троих грешников хоть один представать в роли праведника.

Оставаться после этого разговора в шлюпке Маргрет уже не решалась. Они поднялись на жертвенник, и мужчина расстелил свою куртку на слое подсушенного мха, который казался им теперь почти что лебяжьей периной.

Здесь уже стесняться было некого. Положив рядом с собой, он – меч, она – арбалет, они разделись донага и, прежде чем раскрыть объятия, замерли, осматривая тело друг друга. И было это одно из таинств познания себя, друг друга; познания «креста своей жизни».

Внизу, казалось, прямо под ними, грохотал прибоем суровый океан; вверху, прямо над ними озарялась таинственным светом полноликая луна. Физически и душевно оголенные, эти двое восставали между двумя – земной и небесной – стихиями, покорные своим желаниям, своей любви и «кресту своей жизни».

И опять, как и в прошлую ночь, проведенную на шлюпке, оба они были жадными, неутомимыми и бесстыжими в своем стремлении взять друг от друга все, на что только способна человеческая фантазия и человеческие силы.

– А ведь, кажется, не зря это плато, на вершине Марсовой скалы мы назвали жертвенником, – молвила Маргрет, когда, уже приодевшись, чтобы не простыть на леденящем океанском ветру, они вновь улеглись на свою моховую постель.

– И кого будем приносить в жертву?

– Очевидно, меня, – игриво коснулась губами его губ. – В жертву твоей страсти.

– А меня – твоей, – почти счастливо улыбнулся Рой.

– …И вот мы лежим на жертвеннике, принесенные в жертву друг другу, на этом мрачном, убийственном острове, на который, возможно, и нога человеческая до нас не ступала. Нас высадили сюда на гибель, а нам хорошо, мы счастливы; мы верим в жизнь и радуемся этой жизни. А что касается страсти… Можно, я скажу, как думаю?

– Хоть раз в жизни именно так и нужно сказать.

– Опять ты оскорбляешь гордую герцогиню де Роберваль.

– Наоборот, я сказал это с верой в то, что отныне гордая герцогиня де Роберваль будет говорить только то, что думает. Хотя ни в высшем, ни в низшем свете общества человеческого прямота не приветствуется. Так я слушаю тебя.

– Ты уже все заговорил, Рой – разочарованно произнесла Маргрет.

– Но теперь я, действительно, готов выслушать.

– Такое нужно говорить сразу же, когда оно комком подступило к душе и горлу. Потом, когда замешкаешься, высказать трудно. – Она хотела что-то добавить, но вдруг запнулась на полуслове. Откуда-то со стороны Гусиного озера вдруг донесся густой басистый рев.

Подхватившись, Рой и Маргрет присели на корточках и, прижавшись плечом к плечу, прислушались. Рев повторился. Но зверь уже был значительно ближе. Он шел прямо на них.

– Что это, Рой? Что это за чудище такое?

– Что за чудище – не знаю, но оно идет сюда, к жертвеннику, рассчитывая полакомиться жертвой.

Когда рев послышался в третий раз, Маргрет показалось, что это голос человека – лютого, изголодавшегося, а потому возненавидевшего весь род человеческий.

– Может… это обезьяна? – дрожащей рукой нащупала лежащий рядом арбалет, к которому была одна-единственная стрела.

– Мы ведь с тобой видели обезьян там, на Гаити. Разве они способны исторгать такой рев? Скорее, это медведь или… нечистая сила.

– А может, здесь водится дикий человек?

Маргрет отходила к «форту» первой, Рой с мечом в руке прикрывал ее, жалея, что не сподобился изготовить некое подобие щита.

– Что, не дал он вам встретить рассвет на жертвенном ложе? – встрепенулась Маргрет, услышав за собой убийственно спокойный голос Бастианны.

– Кто «он»? – дрожащим голосом спросила норд-герцогиня.

– Ну, как «кто»? Ревун этот, медведь.

– Так ты считаешь, что это все же медведь?

– Подожди немного, он тебе сам представится.

– И ты не боишься?

– В крайнем случае, я решила, что столкну в воду шлюпку и уйду в залив. И потом, где-то между мной и медведем должен быть доблестный рыцарь – шевалье. Да и аркебузу на всякий случай вытащила. Вот только заряжать меня не научили. Завтра же и этой наукой просветишь.

Медведь явно учуял какой-то незнакомый ему дух: костра, человека, приготовленной пищи. Возникнув при свете луны на краю жертвенника, он приподнялся на задние лапы и издал такой мощный рев, что все ущелье, весь фиорд задрожал от, отражающего этот истошный крик души звериной, эха.

– Понятное дело, – отозвалась на его рев Бастианна. – Уж кто-кто, а я-то тебя способна понять.

– Что ты несешь такое? Замолчи, он услышит твой голос. – Сердито зашипела на нее Маргрет.

– Без самки он остался – вот что произошло, – сочувственно молвила Бастианна, ничуть не устрашившись предостережения герцогини. – И ничего ему не остается, как реветь на каждом утесе, на каждую мало-мальски освещенную светом господним луну. – Вздохнув, корсиканка размяла руками ноющую грудь, как волчица, готовая взвыть от тоски у холодного логова, затем взглянула на луну и отправилась на свое «лежбище».

11

Проснувшись на рассвете, Маргрет некоторое время прислушивалась к каким-то странным звукам: то ли крикам, то ли рычанию. Мгновенно вспомнив о вчерашнем визите истинного хозяина острова, она схватила еще с вечера заряженную аркебузу и, приоткрыв полог, прошла по узкой горловине между каменными завалами.

У входа она сразу же обратила внимание на то, что песок и галечник разрыты, словно кто-то пытался устроить там себе логово.

«Да ведь он был здесь! – с ужасом пронеслось в сознании Маргрет. – Он запросто мог передушить нас, еще сонных! – подумала она, осматривая жертвенник, склон горы; проложенную уже ими, островитянами, едва приметную тропу. Каково же было ее изумление, когда она увидела медведя почти рядом, на том берегу узкой котловины, которой завершался фиорд.

– Рой! Рой! – испуганно позвала она. – Рой, Бастианна, поднимайтесь! Он опять здесь!

Остановившись рядом, с мечом в одной руке и аркебузой – в другой, шевалье хмыкнул от удивления и, покачав головой, ухмыльнулся.

– Что?! – не поняла Маргрет.

– Он не обращает на нас внимания. Ему не до нас, он пришел половить рыбу. Смотри, глушит ее ударами лапы.

– Думаешь, он ест рыбу?

– Он ведь, как и мы, островитянин. Без рыбы тут не прокормишься.

– То-то я думаю, почему мы до сих пор ни разу не попробовали даже рыбьего хвоста, – не удержалась Маргрет. Узнав, что медведь занят рыбалкой, она как-то сразу потеряла страх и даже зауважала этого могучего зверя. Хотя и понимала, что с его появлением их охота, их жизнь постоянно будут связаны с опасностью.

– Взгляни на залив: весь искрится и, кажется, даже пенится.

Маргрет ступила несколько шагов вперед по направлению к шлюпке и еще раз удивилась: весь залив буквально кишел большими рыбинами.

– Но здесь их очень много!

– Это пришел косяк. Медведь знал, что сегодня должен прийти косяк. Он каким-то образом учуял его появление и пришел поохотиться.

Они молча понаблюдали, как, зайдя на мелководье, медведь ударял по воде то одной, то другой лапой, а потом, словно веслом, выгребая рыбин, выбрасывал их на берег.

– Вот у кого бы тебе поучиться, Рой, – рассудительно молвила Бастианна, наконец-то выбравшись из «форта». – Какая ловкость, и какой азарт! Посмотришь вот так, со стороны – самый что ни на есть мужчина.

– Действительно, – согласилась Маргрет, – есть в нем что-то человеческое. Но все же от него обязательно нужно избавиться.

Только теперь обратив внимание, что он не один, медведь сердито, отпугивающе взревел и, отойдя за камни, за которыми лежала добрая часть его улова, принялся расправляться с рыбой. Еще через несколько минут, чувствуя опасность, он поднялся на хребет, но не той тропой, которой обычно поднимались они, а по едва заметному распадку, о существовании которого островитяне даже не догадывались.

– Мы зря упустили его, Рой. Нужно было попытаться убить: из двух аркебуз, из арбалета…

– Но тогда следовало бы подойти поближе к нему. И бить так, чтобы не промахнуться. Иначе он попросту растерзал бы нас, даже будучи раненным.

– Не оправдывайте свою трусость, мой шевалье.

– Если честно, я просто залюбовался им. Но ты права: сосед нам достался опасный. Помоги столкнуть шлюпку.

Упираясь коленом в сиденье, Рой напропалую бил веслом то по левому, то по правому борту. В эти минуты он был похож на крестьянина, который, собрав снопы, решил обмолотить их. Удары его были сильными и становились все более резкими. И Рой даже не обратил внимания, что, поднявшись на жертвенник, медведь с удивлением следил, как некое существо, отпугнув его, занимается тем же, чем только что занимался он: добывает себе пропитание. Вот только откуда взялись эти существа и почему они заняли его угодья – этого он понять не мог.

Улов оказался значительно меньше, чем ожидали там, на берегу, но все же восемь больших рыбин и почти столько же помельче всплыли вверх брюхом, и Рой сумел изловить их.

Не без ехидства заметив, что половину из этих рыбин прибил не он, а медведь, Бастианна тем не менее была очень довольна уловом и бросилась варить уху. Этот завтрак оказался первым, во время которого они наелись досыта, не экономя и не уступая друг другу добавки.

– Конечно, для того чтобы появилась настоящая корсиканская уха, нужны лук, красный перец, оливковое масло… – начала перечислять Бастианна. Однако Рой и Маргрет дружно цыкнули на нее, чтобы не портила «праздник желудка».

12

Третьи сутки подряд шел ливень – холодный, промозглый, бесконечный.

– Если такие холодные дожди выпадают здесь уже в середине лета, представляю себе, что будет осенью, – ворчала Бастианна. – А хижина наша все еще недостроена. Хвалите Бога и меня, что успела занести туда почти весь сушеный мох, траву и хвою и спрятать в ту часть, которую хоть немного накрыли и которая под кронами сосен.

Рой и Маргрет мрачно переглядывались. Они прекрасно понимали, что с хижиной надо поторапливаться. В «форте» по-прежнему было сыро и неуютно. Парусина давно промокла, и потоки воды ниспадали им на головы. Явись им крона хотя бы одного дерева, было бы, конечно, посуше.

Тем временем запасы рыбы кончились. И, несмотря на ливень, Рой вновь вышел на свою путину. Однако косяк уже успел оставить залив и после почти часового ужения д’Альби едва удалось выловить три рыбины, да и те были слишком мелковаты. Вспомнив, что один из матросов дал ему рыболовный крючок, Рой тут же нашел его среди прочей всячины, затем смастерил подобный ему, только из небольшого гвоздя. Однако почти часовое бдение с этой удочкой ничего не дало.

По настоянию Бастианны, кострище они перенесли. Теперь оно чернело в проходе между валунами, прикрытое его пологом из парусины. Конечно, значительная часть дыма шла в «форт», но вместе с ним шло и хоть кое-какое тепло. А главное, можно было без особых проблем приготовить еду.

Соленого мяса оставалось все меньше, на сухари Бастианна вообще скупилась, как старый ростовщик – на крупицы золота, поэтому и выдавала их не более чем по половинке. Да еще два-три мелко крошила в приготовленную «мясо-рыбную уху».

– А теперь-то вы представляете себе, что мы будем делать зимой? – молвила Неистовая Корсиканка после очередного полуголодного ужина. – Тем более, что у нас скоро появится четвертый островитянин.

Маргрет и Рой удивленно посмотрели на гувернантку, переглянулись и вновь уставились на нее.

– Что вы на меня так смотрите, голубки вы мои зацелованные? Это я на вас смотреть должна, причем еще с большим удивлением, – сердито парировала корсиканка. – По подсчетам моим получается, что родить, герцогиня, вы должны будете где-то в середине февраля, в самый разгар здешней зимы. И до весны вчетвером в холодном шалаше, дай бог продержаться.

– А почему ты решила, что я… должна буду рожать… в феврале?.. – растерянно пробормотала Маргрет.

– Да, почему? – столь же неуверенно поддержал ее Рой.

– Почему в феврале? – лукаво переспросила многоопытная корсиканка. – Ну, я могу и ошибиться. Но если это произойдет в конце января или в начале марта, изменится в нашей жизни немногое. Правда, лучше бы в марте, все же ближе к теплу. А там ведь каждый день будет на счету.

– Постой, постой! При чем тут «в январе», «в марте»? Почему ты вообще решила, что я должна?.. – еще больше смутилась Маргрет, удивленная тем, что Бастианна заговорила об этом в присутствии Роя, а не наедине. – Еще ведь ничего… Мы с тобой раньше об этом ни слова… И как ты можешь знать?..

– Что ж тут знать? – изумилась Бастианна. – Теперь оно с каждым днем все виднее.

 Опешив от неожиданности, Маргрет ошалело уставилась на свой живот, затем на Роя и вновь на живот.

– Были бы мы во Франции или хотя бы в Канаде, – оно бы ничего… – виновато, извиняющимся тоном произнесла Бастианна, как бы оправдываясь за то, что решилась заговорить на столь деликатную тему. – Но тут, на этом ледяном, диком острове…

– Так ты что, уже?.. – осипшим от простуды голосом спросил Рой. Ужение под ливнем бесследно не прошло: он основательно простудился: голос осел, появился кашель, и Бастианна даже несколько раз трогала его лоб, опасаясь, что все это кончится постельным жаром.

– Вам бы лучше знать, мой досточтимый медикус, – хотя и с ехидцей, но все же довольно робко, чувствуя свою вину за то, что ставит его, себя и Бастианну в сложное положение, ответила герцогиня. – Я пока что ничего такого не ощущаю. Но если это действительно так, то даже представить себе не могу, что будет… Если, конечно, к тому времени какой-либо корабль не снимет нас с этих скал.

Почти на полчаса в «форте» воцарилось гнетущее молчание. Каждый из островитян с тревогой думал о том, насколько осложнится их и без того несладкая жизнь, когда придется принимать роды и выхаживать малыша. Но вслух никто ничего не говорил.

Не выдержав этого тягостного молчания, Рой сунул в ножны меч, вооружился ножом и арбалетом.

– Куда ты собрался? – встревоженно спросила Маргрет.

– На Гусиное озеро. В такую погоду гуси, должно быть, сидят на берегу; попытаюсь хотя бы парочку подстрелить.

– Тогда пойдем вместе.

– Готовьте обед. Хватит нам и одного простуженного.

– Но ты простудишься еще сильнее.

– Я буду идти быстрым шагом и постараюсь согреться. Вы же приготовьте обед. На ужин обещаю дичь.

Маргрет вопросительно взглянула на Бастианну, но та лишь пожала плечами.

– Ливень может длиться неделю. Все равно кто-то должен оставаться добытчиком. Я, конечно, буду учиться охотиться вместе с вами, но что из этого получится? В сундучке у меня есть немного травы, – обратилась она к Рою. – Когда вернешься, заварим. Помогает от простуды.

По склону Рой поднимался медленно, тяжело, время от времени поскальзываясь и оступаясь. И пока он не скрылся за гребнем жертвенника, Маргрет упорно, с тревогой смотрела ему вслед, понимая, что он и в самом деле болен. Она ждала, что д’Альби вот-вот оглянется, и тогда она помахала бы ему рукой. Но он по-прежнему шел, не оглядываясь: высокий, грузный, похожий на немолодого, уставшего крестьянина.

– Что же мне теперь делать, Бастианна? – жалобно спросила Маргрет, вернувшись в «форт» и усаживаясь поближе к костру. За то время, что она провожала Роя, она успела промокнуть и продрогнуть.

– Что же теперь делать? Делать надо было раньше. Ты ведь никак не предохранялась, когда спала с ним.

– Нет. А как нужно было?

– Об этом ты должна была расспросить еще полгода назад.

– Может, еще все обойдется.

– В эти дни у тебя должны быть крови. Но ведь их не было.

– Откуда ты знаешь?

– До-га-дываюсь, – по слогам произнесла Бастианна. – И если это так…

– Это так…

– Тогда молись и надейся. В каком-то смысле тебе даже повезло, что Рой какой-никакой медик; а я хоть сама роды никогда и не принимала, но присутствовала и помогала… Вдвоем мы кое-как справимся. Организм у тебя крепкий, – постучим пальцем по дереву, и постучала по своему лбу. – Сколько помню тебя, ни разу серьезно не болела. Редкий организм, почти мужской.

13

Вернулся Рой именно тогда, когда ливень на каких-то полчаса прекратился. Он был доволен: арбалет за спиной, в руках два тяжелых гуся, головы которых тащились по раскисшему склону.

– Я нашел там кусок ветки, который превратил в дубину, – ответил он на молчаливый вопрос Маргрет, почему на одном из гусей, нет следа от стрелы. – Швырнул ее, оглушил птицу, а затем уже… Дубину оставил на краю озера. Завтра поработаю над ней с топором, и у нас получится прекрасное орудие охоты, позволяющее экономить стрелы.

– Ну вот, Бастианна, твои мечты сбылись. Перед нами – истинный охотник, – не без гордости представила герцогиня своего шевалье.

– Теперь-то я и сама вижу, – и на сей раз ограничила себя в исторжении радости Неистовая Корсиканка. Она считала, что добывать пищу – обязанность Роя, и не собиралась хвалить его за то, что он старательно исполняет свой долг. – Сейчас я их выпотрошу, и мы сварим лапы, их не так трудно очистить от перьев. А ты, Рой, отдохнешь и сходишь на ту сторону фиорда. Я приметила, что в одном месте там проступает глина. Мы будем обмазывать птиц глиной и печь на огне, тогда все перья отойдут вместе с комками глины. Потом еще немного поджарить, и «гусь по-охотничьи» готов.

– Какая же ты умница, Бастианна! И ты, Рой. Одна из этих птиц полностью достанется тебе, Рой, – влюбленно взглянула Маргрет на своего добытчика.

– Только в том случае, если завтра он принесет еще хотя бы одну, – сухо обронила корсиканка, обратив внимание, как вдруг резко изменилось отношение ее воспитанницы к Рою. Узнав, что она может стать матерью, Маргрет сразу же прекратила воспринимать его лишь как мужчину, самца. В голосе, во взгляде, в отношении начала проявляться забота о нем уже, как о будущем кормильце ее малыша.

* * *

Когда трапеза была завершена, ливень прекратился, и даже выглянуло солнце. Каменистая почва подсыхала быстро, и уже через какой-нибудь час они отправились осматривать свою хижину.

Больше всего расстроило Бастианну то, что отсырели, а частью совершенно промокли уже хорошо высушенные мох и трава. Но в общем покрытие, которое они успели сделать, да еще густые кроны двух сосен и ели неплохо защищали их хижину даже от такого длительного ливня.

Два последующих дня они прибивали жерди, рубили ветки кедра и клена, стволы каких-то молодых деревьев и, в виде жердей, прибивали их к стропилам. Затем прикрывали их ветками, лапчатым ельником да устилали мхом. Чтобы закрепить эту кровлю, Рой прибил сверху еще несколько поперечных жердей, пространство между которыми они опять устилали небольшим ветками клена, веточками ели, мхом и травой. Теперь им осталось таким же образом накрыть переднюю часть хижины, однако у них уже появился опыт, и работы этой новоявленные островитяне не страшились. Здесь же, в средней части, они выложили из камня кострище, для чего в крыше оставили отверстие, которое, когда костер погашен, можно было прикрывать куском древесины. Кроме того, сверху, в основном от дождя, его прикрывали ветки сосны.

Ночь опять выдалась лунной, напуганные трехдневным ливнем, который завтра мог возобновиться уже как шестидневный, островитяне трудились почти всю ночь. Забыв о медведе, о всяком прочем зверье и привидениях, они несколько раз отправлялись на ту строну небольшого хребта, где на склоне Козьей долины обнаружилось много поваленных деревьев, сухостоя и просто сорванных бурей веток. Значительная часть леса этого южного склона оказалась лиственной, к тому же Маргрет обнаружила целую рощу кедровника, орешки которого обещали быть съедобными, и корсиканка даже уверяла, что их можно будет крошить и использовать вместо пшеничной муки. Отправившись туда еще и вечером, они вдруг обнаружили несколько диких яблонь, плоды которых к осени должны покрупнеть и хоть как-то созреть.

Под утро они все трое так устали, что спускаться вниз, к форту, уже не было сил, поэтому так и уснули в накрытой части хижины, на перине из влажного мха.

Однако поспать утром чуть подольше Маргрет и Рою не пришлось. Их разбудила Бастианна, утверждавшая, что только что к хижине наведывался медведь. Обнаружить его следы на каменистой почве островитянам не удалось, но чувство реальной опасности появилось: если бы медведь напал на них сонных…

– Так что не думайте, что хижину мы уже соорудили, – держала пламенную речь Бастианна. – Во-первых, здесь, по ложбине, ее надо оградить каменной крепостной стеной, чтобы и в самом деле превратить в настоящий форт. При этом заложить все пространство между валунами. Заднюю часть, в которой будем обитать я и малыш, следует утеплить, пристроив к ней еще одну часть – склад для вещей и продовольствия. А в передней части оборудовать «прихожую», которая будет и складом для дров, чтобы у нас всегда было несколько сухих поленьев. Две части, спальню и детскую, мы должны обтянуть изнутри парусиной, сотворив шатер уже внутри шалаша. Ну и, конечно, пол надо устлать шкурами. Стенки тоже не мешало бы…

Выслушав ее, Рой и Маргрет с тоской переглянулись. Перед ними опять представала какая-то немыслимая прорва работы, справиться с которой, казалось, просто невозможно.

– Бастианна, дражайшая вы наша, – не выдержала герцогиня, – чтобы исполнить все надуманное вами, нам срочно придется выписать из Африки десяток-другой рабов.

– Если мы не укрепим ваш «замок», герцогиня, и не будем по очереди дежурить по ночам, нас самих «выпишут» то ли в виде рабов, то ли в виде ужина.

14

Вновь целый день изводил душу мелкий, почти моросящий дождь, однако островитян он не останавливал. Строительство «замка» приближалось к концу, и это их вдохновляло. Он уже был полностью накрыт, а главное, были сооружены скелеты продовольственного склада и склада для дров. Теперь хижина начала напоминать какое-то длинное, неуклюжее строение, которое еще нужно было поперегораживать, утеплить, создать в нем хоть какое-то подобие уюта.

Кроме того, островитяне установили правило: откуда бы они ни возвращались без какой-то тяжелой ноши, обязательно приносить с собой небольшой камень. К счастью, приносить издалека не приходилось, рядом с распадком валялись сотни камней. Еще больше рассеяно их было за хребтом, на склоне Козьей долины. Эти камни пока что сваливали на две кучи, из которой Рой как раз и обещал соорудить стену.

Но какими бы заботами ни были они заняты, каждый из них безо всякого напоминания по десятку раз старался оказаться на жертвеннике или на перевале Козьего хребта, чтобы оттуда взглянуть на океан. И на жертвеннике, и на перевале у них теперь были отгороженные камнями кострища, а под густыми ветвями ели и сосны, прикрытые ельником и мхом, лежали сухие дрова, и древесная труха, благодаря которым можно быстро развести костер. Словом, внешне, вроде бы, все у них ладилось, вот только сердце каждого все больше одолевала тоска. Это она заставляла женщин плакать по ночам; она вынуждала Роя д’Альби надолго уходить на рассвете и под вечер в глубь острова; она превращала жертвенник из островного маяка, еще и в место тоскливого ожидания, ностальгии и плача.

В один из таких тоскливых вечеров островитяне решили, что, как только завершат строительство хижины и появится немного больше свободного времени, огонь на жертвеннике они будут стараться разводить каждый вечер или же просто поддерживать на нем костер. И не только для того, чтобы его видно было из океана. Костер объединял их, вырывал из одиночества и тягостных раздумий.

Маргрет и Рой по-прежнему каждый день уединялись. Теперь у них был выбор: они могли оставлять Бастианну на жертвеннике, где она готовила еду, и уходить в «форт»; или же оставлять ее в «форте», где она сплетала из лозняка вторую корзину, чтобы уединиться в хижине. Однако Рой чувствовал, что брачное ложе их становилось все более степенным; в нем уже не проявлялось того азарта и той свежести чувств, которыми они умудрялись наполнять каждую встречу в первые дни пребывания на острове.

Маргрет тоже понимала это и с тревогой следила за поведением мужа. Она чувствовала, что мужчина остывает к ней, и это вызывало какую-то странную тревогу; хотя и сама ощущала, что тоже постепенно остывает к нему. Однако остывание это касалось только постели, их половых игрищ. В то же время душой она все больше привязывалась к «своему мужчине», привыкала к нему; ей хотелось, чтобы он почаще обращал на нее внимание, задерживался возле нее, ласкал, говорил какие-то слова… Она и сама время от времени порывалась крикнуть ему: «Да брось ты эту бесконечную работу, просто посиди со мной рядышком поговори; позволь по-кошачьи потереться о тебя, ощутить, что ты рядом!»

– Что-то он не очень ласков с тобой в последнее время, – как бы между прочим, обронила Бастианна, когда, взяв свою миску ухи, которую они готовили у «форта», Рой отошел к шлюпке и, отвернувшись к ним спиной, ел долго и безо всякого аппетита.

– Да, он, в общем-то, изменился… – неохотно согласилась Маргрет.

– Тоскует, как и мы с тобой.

– Не «как и мы с тобой», – возразила гувернантка.

– Почему?

– Да потому что, кажется мне… тосковать он начинает не только по Франции, но и по женщине…

– Какой еще женщине?! – изумилась Маргрет. – У него что, осталась там какая-то?..

– Я не сказала, что он тоскует по Жаннете или Луизе. Я сказала: «По женщине».

Маргрет застыла с ложкой у рта и удивленно смотрела на Неистовую Корсиканку.

– Бастианна, у него есть женщина. Это я, – твердо, с детской рассудительностью, молвила Маргрет, чем вызвала у Неистовой Корсиканки едва заметную ухмылку.

– Конечно, конечно, – поспешно заверила она норд-герцогиню, – это я так…

– Ты никогда ничего не говоришь просто так, – с тем же упрямством и с той же наивной рассудительностью заявила Маргрет. – Я понимаю, что ты следишь за нами, но…

– Неправда, герцогиня: я за вами не слежу. Хотя ваша матушка очень просила меня об этом. Забочусь о вас – это другое дело.

– Ты не поняла меня, Бастианна… Я не имела ввиду, что ты подглядываешь за нами, речь о другом…

– Можешь не объяснять, и так все понятно…

– Поэтому я хочу, чтобы ты знала, что у нас… словом, между нами все хорошо.

«В чем я почему-то сомневаюсь», – проворчала про себя корсиканка, но вслух вновь подтвердила, что и в этом она тоже не сомневается.

– Если уж говорить, не стесняясь, то Рой бывает со мной, когда и сколько хочет. И я почти никогда… ну, во всяком случае, очень редко, отказываю ему в этом праве… в праве мужа. Хотя, если по святой правде, он все же мне не муж…

– Почему «не муж»? – воинственно встрепенулась Бастианна. – Это он заявил, что не муж? Это что, шевалье Рой д’Альби изволил так выразиться?! – специально повысила она голос, чтобы привлечь внимание мужчины.

Но Рой продолжал сидеть спиной к ним, согнувшись над своей миской, над своими думами, над своей тоской. Хотя Бастианна даже приподнялась со своего кресла-камня, готовая вступить в словесную полемику с шевалье, с мужчиной-наглецом.

– Ну, чего ты взвилась? – недовольно осадила ее Маргрет. – Ничего такого он не говорил. Мы вообще никогда не говорили с ним об этом.

– О чем же вы говорите, до и после того, как он насладится вашим юным телом, моя герцогиня? Зная при этом, что вскоре вам уже невозможно будет скрывать от высшего света Франции, что вы в интересном положении и ждете наследника рода Робервалей.

– Да не кричи ты! О чем можно говорить до и после «этого»? Обо всем, о чем угодно, обо всякой всячине, – настороженно оглядывалась Маргрет на Роя.

– А говорить, – наставляла ее Бастианна, – следует о том, что отныне вы – муж и жена. И что ребенок, которого ты ждешь, будет от него. Слава Богу, что хоть заподозрить тебя в измене ему нельзя. Никакому другому заезжему рыцарю эту беременность твою не припишешь, как это пытался делать твой батюшка, когда мать была беременна тобой. Мне так рассказывали.

– Да не собирается он отрекаться от сына, – пожала плечами Маргрет. – Не зря же он приплыл на остров вслед за мной.

– Насколько мне известно, он сел в шлюпку, чтобы спастись от виселицы, от реи, – жестко отрубила Бастианна.

– Но здесь нет священника, который бы обвенчал нас, Бастианна. Это ты хоть понимаешь?

Бастианна вмиг поостыла, вновь уселась на камень, доела свою похлебку и внимательно проследила за стаей гусей, которая, почти паря, вершила круги над фиордом.

– Ну, нет у нас священника, – вдруг со слезами проговорила она, не отрывая взгляда от стаи и словно бы обращаясь к небу. – И тут уж поделать я ничего не могу. Но ребенка, если только ты сподобишься на него… мы все же окрестим. Мы, трое христиан, на диком острове… Коль Господь допустил, чтобы люди томились на этих диких скалах, то пусть смирится и с тем, что страстная молитва трех страждущих христиан вполне заменяет постную молитву одного обленившего бесплодного городского священника. Разве я не права?

– Так мы и сделаем, Бастианна, – поспешно согласилась Маргрет. – Нельзя допускать, чтобы ребенок рос некрещеным.

– И не допустим.

– Рой, слышишь, Рой! – тотчас же обратилась норд-герцогиня к шевалье. – Ты видел рядом с Йорданом небольшое углубление? Топорами его легко можно углубить и слега расширить. И тогда у нас получится некое подобие большого корыта, вода в котором будет прогреваться на солнце, и куда можно будет выливать котелок кипятка. Лучшего места для нашего с вами омовения не сыскать.

– Можно подумать, что вы собираетесь доживать здесь до конца дней своих, – не оглядываясь, парировал Рой.

– А здесь все следует делать так, словно собираешься доживать до конца дней своих – вмешалась Бастианна. – Если не хочешь, чтобы эти твои «конечные дни» не наступили с первыми же холодами, с первой метелью. В Козьей долине я видела поваленный ствол старого клена. Если его перерубить, из толстой части можно выдолбить небольшое корытце, чтобы было где купать нашего младенца. Или об этом вы, медикус, тоже решили не заботиться?

На сей раз Рой ничего не ответил, поставил миску на корму шлюпки и, решительно поднявшись, побрел в сторону залива.

Бастианна и Маргрет переглянулись. Им еще многое хотелось сказать, но обе они поняли, что сейчас Роя лучше не трогать.

Их внимание вновь привлек крик гусей. Устроив птичий водоворот, они кружили над фиордом, медленно и словно бы нерешительно смещаясь в сторону океана.

– Старые вожаки учат молодых гусей, первогодков, держаться на океанских ветрах, – вздохнула Бастианна. – Это называется: «ставить молодняк на крыло». Пройдет немного времени, и все стаи пойдут на юг, к теплу, на Корсику.

– Почему ты уверена, что на Корсику?

– Потому, что все, что способно улететь с этого острова, что способно «стать на крыло», улетает на Корсику, – решительно заявила Бастианна. – Так устроена эта жизнь. И вообще, мне все чаще начинаете казаться, что пока что по-настоящему жизнь зарождена только на одном клочке земли – на Корсике. И с каким бы удовольствием я ворвалась сейчас на какое-то судно, вышвырнула за борт половину команды и подняла над ним пиратский флаг, который так чтят на благословенной всеми морями Корсике.

– Не зря моя мать, герцогиня Алессандра, называла тебя Потомственной Пираткой.

– А следовало бы называть «Высокочтимой Пиратшей», как порой называли мою мать, жену предводителя местных пиратов, которого боялись на всем пространстве, от Корсики – до Сицилии, и от Генуи до берегов Испании. Не говоря уже о пугливых берберах, которые жались к берегам, как только где-то вдалеке появлялся силуэт его сорокапушечной «Черной Лани».

– Склоняю голову, достопочтимая пиратша, – приняла условия игры Маргрет, однако Бастианна сразу же забыла о ней.

– Рой! – позвала она. – Уважаемый вы наш шевалье! Мои старые кости предвещают, что завтра будет чудесная погода. Да и чайки – взгляните – стаями садятся на воду.

Рой услышал ее уже на том берегу фиорда, остановился и, воинственно положив руку на рукоять меча, уставился на женщину. Сейчас он был похож на воителя, который решает: переправляться со своим войском через пограничную реку или же не стоит рисковать.

– И что из этого следует?

– Советую сегодня же установить на шлюпке парус, – продолжала излагать свой план Бастианна. – Хорошенько законопатить ее мхом и завтра же на рассвете отправиться на осмотр острова!

– Я так и сделаю, Бастианна! – ответил Рой, немного, для важности, помедлив.

– Вот видишь, – довольная собой, заключила гувернантка, – и мир восстановлен. Разреши мужчине сделать то, что он вполне может сделать, не спросив тебя, и он будет выглядеть счастливым, как новостриженный монах на свадьбе у своего соперника.

– В это путешествие я пойду вместе с ним.

– А вот этого не нужно. Пусть побудет в одиночестве, отдохнет.

– Бастианна, я сказала, что мы пойдем вместе, – повысила голос Маргрет.

– Если только он согласится взять вас с собой, герцогиня.

– Потому и говорю, что надеюсь на твою поддержку. Это очень важно: я хочу быть с ним.

– Важно не то, хотите ли вы быть с ним, герцогиня, а то, хочет ли он быть с вами. Впрочем, это касается не только вас и Роя, но и вообще, всякого мужчины и всякой женщины, – несколько смягчила удар Неистовая Корсиканка.

– Я не желаю выслушивать твои мудрствования, Бастианна! – неожиданно сорвалась Маргрет, и это был первый случай за все пребывание на острове, когда они оказались на грани серьезной ссоры.

– Господи, да как изволите, герцогиня! – развела руками Досточтимая Пиратка. – Можете отправляться хоть сейчас. В конце концов, я тоже имею право побыть одна. Для чего-то же меня высаживали именно сюда, на этот распроклятый, необитаемый остров посреди океана, а не на остров посреди Сены.

– Рой! – позвала теперь уже Маргрет. – Давай осмотрим шлюпку и поставим парус. Завтра же выходим… вместе! – немедленно известила о своем решении Маргрет.

– Лучше я пойду один.

– Завтра мы пойдем вместе! – теперь уже самым решительным тоном объявила норд-герцогиня.

– Ты останешься в «форте» и отдохнешь. Можете обе отдыхать до моего прихода. Впереди еще достаточно теплых дней!

– Рой, мы пойдем вместе. Если не хочешь, чтобы я превратила эту проклятую шлюпку в кучу поленьев для жертвенника, – желая тотчас же подкрепить свою угрозу, Маргрет метнулась к кострищу, взяла топор и уверенно направилась к шлюпке.

– Вот это уже по-корсикански! – похвалила Бастианна, наблюдая за решительными действиями Маргрет. – Правда, после любого подобного непослушания корсиканкам достаются ремни их мужей, но это уже не важно. Главное, чтобы все было по-нашему, чтобы в конечном итоге корсиканка доказала, что она… корсиканка!

– Что я и доказываю.

– Послушай, Маргрет, – остановила Бастианна герцогиню уже у носа шлюпки, – может, отец твой прав, и мать действительно зачала тебя от какого-то корсиканского корсара?!

15

Во время стоянки в Нью-Фаундленде Оран сошел на берег в составе большой группы матросов, но, в отличие от всех остальных, отправился не в кабак, а к той части пристани, у которой, как ему объяснил старый отставной моряк из местных, швартуются рыболовецкие суда.

Там он тоже остановил первого подвернувшегося матроса:

– Капитан, ты у нас знаешь все! – уважительно объявил он. – Скажи, какое из судов уходит завтра в море?

Матрос похмельно покачал головой, что-то промычал в ответ, но в тот самый момент, когда Оран уже отчаялся услышать от него что-либо членораздельное и пошел дальше, вдруг крикнул ему вслед:

– «Бригитта»! Точно, «Бригитта»! Если ты самоубийца и хочешь наняться на эту старую развалину, можешь идти и наниматься. Она стоит крайней, в конце мыса. Капитана зовут Жерен.

– «Бригитта», Жерен! Чудные имена! – с непонятным отставному моряку восторгом воскликнул Оран.

– Не хотелось бы слышать, как там, в океане, ты станешь проклинать их. А заодно и меня.

Добравшись до этого судна, Оран попросил вахтенного матроса вызвать капитана.

– Кому я здесь понадобился? – появился через несколько минут тщедушного вида человечек, с обоженной левой щекой и давно небритой правой.

– Надо потолковать, капитан Жерен. Основательно потолковать.

– Если есть о чем.

– Можете не сомневаться.

– Тогда поднимемся в каюту.

– Мне сказали, что вы идете к Черному Острову.

Жерен кисло ухмыльнулся.

– Какой идиот мог сказать тебе такое? Самое проклятое место во всей северной части Великого Океана.

Никто ничего подобного Орану не говорил, он откровенно провоцировал капитана.

– Но хотя бы поблизости ваше судно окажется? Ведь туда в эту пору приходят большие косяки рыбы, – напропалую врал Оран. – Да и вообще, там водятся и рыба, и киты.

– Они действительно водятся там, но вместе с чертями и прочей нечистью. Попадая туда, корабли по несколько суток блуждают в густом тумане, пока их не выбрасывает на скалы. Причем никакие квадранты и прочие штурманские штуковины и ориентиры там не действуют. Это какая-то преисподняя. Не зря там по ночам у моряков начинаются всякие видения, слышатся голоса и чьи-то рыдания. Господи, Черный Остров! Да это же сущий ад посреди океана.

– И все же стоит рискнуть.

– Тебе хочется пожить там, перезимовать? Могу продать шлюпку, и…

– Да мне-то не хочется. Но там вынуждена будет зимовать одна высокопоставленная особа.

– Там?! – отшатнулся капитан. – Высокопоставленная?!

И тут Оран, кое-что утаивая, а кое-что перевирая, – рассказал ему, что он – матрос с только что пришедшей королевской эскадры. И что на судне была молодая герцогиня Маргрет де Роберваль, которая должна была стать вице-королевой Новой Франции.

– Вице-королевой?! – приподнялся от удивления капитан Жерен. – И что же могло помешать ей выполнить волю короля? Кто посмел помешать этому?

Оран понял, что судьба свела его с убежденным и преданным роялистом, и это его вдохновило.

– В том-то и дело, что помешал сам адмирал де Роберваль. Которому тоже хочется стать вице-королем.

Выслушав его дальнейший рассказ, Жерен был просто поражен. И, конечно же, возмущен до глубины своей преданной монархической души. Не столько тем, как адмирал повел себя с герцогиней, сколько тем, что посмел ослушаться короля. Да за такое его надо вздернуть на рее.

– Чем, очевидно, он и закончит.

– Ты точно знаешь, что адмирал высадил ее именно там, на Черном Острове?

– А как я могу не знать, если матросом, который сидел на веслах той самой шлюпки – был я, Оран. Это знает сейчас вся команда «Короля Франциска». Но когда я высаживал герцогиню, она сказала: «Матрос, сделайте так, чтобы как можно скорее какое-то судно подошло и спасло меня. Обещаю, что капитан судна и ты получите по… – Оран потянулся к уху Жерена и назвал такую сумму золотых, что тот щедро налил рома себе и собеседнику, залпом выпил, еще налил и только потом потребовал: – Ну-ка повтори, сколько золотых может получить каждый из нас…

Оран повторил и тотчас же заверил Жерена, что бояться нечего: ни одному члену его команды ступать на этот проклятый остров не придется. Причаливать к нему – тоже. Он укажет, с какой стороны нужно подойти, сам сядет в шлюпку и снимет отшельницу.

Капитан помолчал, пожевал нижнюю, тоже изувеченную, губу и сказал:

– Существуют такие кошельки, взвесив которые, продается даже сатана. Кажется, нам с тобой в руки плывут именно такие кошельки. Так что завтра мы отходим в сторону Черного Острова.

– Только никто из моряков королевской эскадры не должен знать, что я оказался на твоем судне, иначе люди адмирала повесят меня на рее как дезертира.

– Да, как дезертира? – вдруг мелькнул в глазах Жерена хищный огонек азартного игрока. – Так ты что, и в самом деле дезертировал?

– Ну, похоже, что так… Я-то нанялся. Это – королевская эскадра… И без разрешения командора или даже самого адмирала…

– Понятно. Да ты не волнуйся, на рассвете мы уйдем в море. Но если на судне остался кто-то из надежных товарищей, скажи, пусть передадут твои вещи.

Отпустив Орана, капитан немедленно вызвал к себе боцмана и, коротко объяснив суть авантюры, предложил пройтись по кабачкам, найти кого-либо из матросов «Короля Франциска» и выяснить, действительно ли…

Уже через час боцман вновь появился на судне и сообщил, что трое матросов, каждый в отдельности, под клятвой, получив свою порцию рома, подтвердили, что герцогиню действительно высадили на Черном Острове, и что в шлюпке на веслах сидел матрос Оран, которого адмирал и боцман «Короля Франциска» с тех пор сильно невзлюбили.

– Ну, когда невзлюбит адмирал, это еще можно пережить, – вслух размышлял капитан, – но если уж невзлюбит боцман, – и он внимательно посмотрел на всегда понимающего его с полуслова боцмана своей посудины.

– Взять на судно, а потом – за борт? – попытался боцман уловить ход мыслей капитана.

– Зачем грех на душу? Если все, что он сказал, правда, то зачем нам на судне нужен матрос-дезертир? Боцман с «Короля Франциска» сам поговорит с ним по душам как с дезертиром.

– Все понял, капитан. Тем более, что один из матросов сказал, что высаживали Маргрет, ее дружка и гувернантку в южной части острова, у узкого залива. Очевидно, там они сейчас и ютятся в какой-нибудь пещере или хижине.

А еще через час, на закате солнца, боцман «Бригитты», по душам, за кружкой грога, потолковал с боцманом «Короля Франциска». Кроме щедрого угощения, боцман королевской эскадры был одарен еще и двумя золотыми монетами. Для верности. После этого боцманы договорились о своих действиях. Во имя короля.

Дружку Орана позволили «незаметно» вынести его вещи, а самому Орану, уже поздно вечером, подойти к трапу «Бригитты». Но именно там его и ожидали вооруженные люди адмирала, у которых было подтверждение боцмана «Бригитты», что матрос Оран действительно собирался дезертировать с военного корабля «Король Франциск», чтобы выйти в море на «Бригитте».

До выхода из порта Оран и его друг сидели в кандалах в карцере, а как только судно вышло в открытое море, их обоих повесили на рее.

Что касается «Бригитты», то она все же ушла утром в сторону Черного Острова, и даже дошла до него, но уже… без экипажа, полузатопленной. Дошла только для того, чтобы навечно остаться у его скалистых берегов. Однако обо всем этом Маргрет де Роберваль и ее спутники знать не могли.

16

Они поднялись на рассвете, быстро позавтракали оставленной с вечера холодной похлебкой, положили в шлюпку корзинку с вареной гусятиной и матросскую баклажку с водой. Затем Маргрет сама вынесла и уложила на подставку у мачты аркебузу и арбалет. Вторую аркебузу и самодельный лук они оставили Бастианне, которая заверила их, что все равно умрет от страха раньше, нежели умудрится выстрелить из одного из этих оружий.

Поход вносил что-то новое в их уже порядком опостылевшую, островную жизнь, и Маргрет сразу заметила, как Рой д’Альби ожил, подобрел, преобразился и на давно небритом лице его заиграла таинственная улыбка человека, решившегося «уйти в океан».

– Только не вздумайте оставить меня здесь одну, – проворчала Бастианна, веткой, как багром, помогая Рою оттолкнуть шлюпку от берега.

– Мы вернемся за тобой на барке, уже из Канады, – заверила ее Маргрет.

– От вас, голубков зацелованных, можно ожидать чего угодно, – молвила корсиканка, осеняя их при этом крестом благословения.

В фиорде ветра совершенно не ощущалось, и до самой горловины они шли под веслами. Вчера Рой обтесал одну из кленовых веток, и теперь у Маргрет в руках тоже было некое подобие весла, которым она время от времени помогала Рою, хотя получалось у нее не совсем удачно.

Прежде чем выйти за аркоподобные скалы, д’Альби вновь объяснил Маргрет, как с помощью канатов нужно управлять парусом, и даже дал возможность немного поупражняться.

– Мы все время должны идти так, чтобы подставлять волне нос или корму, и в то же время ловить парусом ветер.

– Я буду стараться, – тоном послушной ученицы заверила его Маргрет. Она очень опасалась, что утром Рой все же настоит на своем и уйдет в плаванье один, и теперь стремилась, во всем быть полезной ему.

– Если мы будем подставлять волне борт, нас может перевернуть.

– Мы не будем подставлять ей борт, и нас не перевернет. Вот увидишь.

– Когда я буду браться за весла, ты старайся улавливать парусом ветер.

– Я же сказала, что буду стараться. У вас на борту – старый опытный матрос, капитан. – Пробасила она, стараясь подражать бывалому скитальцу морей. – С такой командой вы можете пройти весь Великий Океан и открыть все острова, которые еще не открыты.

– Дай-то бог обойти хотя бы этот остров… с такой командой, – отшутился Рой. – Очень боюсь за тебя, ты ведь и плавать не умеешь.

– Ну, уже немного умею.

– Три взмаха в озере Йордан, – напомнил ей Рой.

– Но ведь в Йордане я не боялась утонуть, а потому не очень старалась, а здесь я буду стараться.

Еще в фиорде Рой определил, что ветер юго-западный, поэтому они решили, что начнут свое путешествие вдоль восточного побережья. Ветер был несильным, но вполне достаточным, чтобы наполнить их серый парус и медленно повести шлюпку к подводной гряде, виднеющейся на восточной оконечности. Даже ударяя в борт, волна не очень угрожала их суденышку, поэтому, не опасаясь ее, Рой какое-то время нацеливал лодку на огромный оранжевый полукруг солнца, медленно восстающего из глубин океана.

Пока д’Альби был занят парусом, волнами и подводной грядой, на которую шлюпка могла напороться в любое мгновение, в обязанности Маргрет входило внимательно следить за всем, что происходит на берегу.

В просвете между двумя скалами она могла рассмотреть значительную часть Козьей долины, но самих коз не было видно. Возможно, на ночлег вожак уводил свое стадо в горы, на перевал, где чувствовал себя в большей безопасности, а только утром снова приводил на пастбище. Или же где-то рядом была еще одна такая же травянистая долина.

Потом они долго шли вдоль крутого и с моря почти неприступного берега. Здесь остров казался особенно суровым, мистически мрачным и нелюдимым: черные скалы, черные стены ельника; оголенные серовато-черные вершины гор в глубине тверди…

По узенькому проливу, кроны деревьев над которым почти смыкались, они провели свою шлюпку между Черным Островом и двумя крохотными, соединенными хорошо просматриваемой подводной грядой островками. И только тогда им открылась поросшая ельником и далеко в океан уходящая коса, оконечность которой была низинной, безлесой и лишенной каких бы то ни было скал или каменистых нагромождений.

– Как рука, которой остров дотягивается до континента, – молвила Маргрет, нарушив долгое, настороженное молчание.

– Или перст, указующий путь к Большой Земле, к спасению.

– Так и назовем его «Перстом». А эти два островка – «Близнецами».

– Все должно иметь название, – согласился Рой, чтобы как-то поддержать разговор. – Вместе с именем оно приобретает душу или хотя бы своего духа.

Достигнув северной оконечности острова, они потеряли ветер и какое-то время вновь шли на веслах. В ширину Перст насчитывал шагов пятьдесят, не больше, а за ним опять открывалась уходящая далеко в глубь острова мелководная лагуна, подступы к которой охранялись скалами и едва видимыми над поверхностью воды рифами.

– Нам с тобой и в самом деле достался довольно маленький островок, – разочарованно молвила норд-герцогиня.

– И самое страшное, что никакого другого острова на горизонте нет.

– Может, это и к лучшему, иначе мы должны были бы отправиться к нему через океан, а это было бы очень опасное плаванье.

– Я пошел бы туда один, а затем уж вернулся за вами.

– Мы пошли бы туда вдвоем, Рой. Но я благодарю Бога, что никакого другого острова рядом с нами нет. Конечно, если бы на горизонте виднелась Канада… Но ведь штурман Дюваль утверждал, что до Канады еще далеко.

– До нее очень далеко, Маргрет.

– Зато у нас есть свой остров. И это – наш остров, наши с тобой владения.

– Думаешь, этому следует радоваться?

– Как всякому солидному владению.

– Пришел бы кто-нибудь и избавил нас от этих «владений», – налегал на весла д’Альби.

– А мне кажется, что потом мы всю жизнь будем вспоминать о нем, жалеть, что не остались на этом островке навсегда, и страстно желать, хоть когда-нибудь хоть на один день вернуться сюда.

Достигнув еще одного мыса, но уже скалистого, они опять поймали парусом ветер и, дойдя до небольшого ручья, пристали к берегу.

– Не могу понять, Рой, откуда в этих скалах берется такая чудная пресная вода, – пожала плечами Маргрет, вновь и вновь припадая губами к крошечному водопадику.

– Не знаю. Но если на острове есть вода, значит, он должен быть обитаемым. Островок, конечно, суровый, но все же на нем вполне можно жить.

– Может, здесь когда-нибудь и жили люди. Но потом почему-то ушли.

– Или вымерли.

– От чего? – насторожилась норд-герцогиня.

– От тоски, страха, одиночества… От ощущения своей оторванности от всего прочего мира.

– А по-моему, просто ушли отсюда.

– Должен же был у них появиться хотя бы один корабль.

– Люди, которые захотели бы навсегда остаться здесь, должны были бы сжечь свои корабли. Иначе не выдержали бы, в одно спокойное утро подняли бы паруса, взяли в них восточный ветер и ушли в сторону Канады, Америки или Гаити.

– То есть, чтобы остаться здесь, нам прежде всего следует сжечь свою шлюпку? С этого «ритуала сожжения» мы и начнем. Потом каждую годовщину будем отмечать сожжением шлюпки. Это станет нашим священным ритуалом.

Не предупредив Роя, норд-герцогиня начала подниматься пологим склоном на вершину мыса, виднеющегося неподалеку от плато, и шевалье не оставалось ничего иного, как последовать за ней.

– Ты действительно можешь решиться на это?

– На что, Рой?

– На то, чтобы остаться здесь? Остаться навсегда…

– А ты?

– Пока что я думаю только об одном: как побыстрее вырваться из этой западни. Приходя к Гусиному озеру, всякий раз подолгу смотрю на мыс, уводящий в сторону Канады. И все время сознание мое осаждает одна и та же мысль: «Там, за горизонтом, – Канада. Там, за горизонтом, – земля, на которой тоже живут французы, где есть французская эскадра, где есть много людей, где построены поселки, и откуда, вместе с другими, ты сможешь отплыть во Францию». И меня все время тянет к этому Канадскому – как я называю его – мысу.

– Но если у нас родится ребенок, то, скорее всего, он родится здесь. Он будет островитянином, и остров окажется его родной землей. Он вполне сможет прожить здесь, так никогда и не узнав, что где-то существует Париж, Нотр-Дам де Пари, Гавр, Марсель… Собственно, не узнав, что они из себя представляют.

– А если и узнает, то вряд ли поймет, что это такое: город, порт, храмы, королевские дворцы, университеты… – продолжил ее рассуждения д’Альби. – Судьба такого человека была бы ужасной.

– Но ведь на всех берегах Вест-Индии, Новой Испании, Америки, Канады живет несметное множество людей, которые тоже никогда не увидят ни Парижа, ни Лувра, ни портовых кабачков Марселя. По-твоему, все они глубоко несчастны?

– Наверное, да. Единственное их счастье заключается в том, что они даже не догадываются, насколько они несчастны.

Поднявшись на окаймленную лиственными деревьями возвышенность, Маргарет остановилась. Отсюда открывался прекрасный вид. Да и сама возвышенность чем-то напоминала настоящую сторожевую башню. Стоя на ней, можно было составлять карту острова. Справа виднелась бульшая часть Перста; прямо перед Маргрет уходил на несколько миль в океан Канадский мыс, который она распознала по серповидному изгибу левого берега; а между ним и тем мысом, к которому они пристали, виднелась еще одна бухта, охваченная широкой полосой песчаной «набережной».

– Перед вами – глубокочтимая Канада, мсье, – движением руки указала Маргрет на далекую оконечность мыса.

– Если бы!..

– Влево от мыса, где-то неподалеку от его «ворот», должны быть Гусиное озеро и скала Старый Рыцарь. А за ними – наше пристанище. Может, сожжем шлюпку и пойдем к «форту» пешком?

– Или построим плот, соединим его со шлюпкой и отправимся в сторону Канады?

– Вы невыносимы, Рой, – покачала головой Маргрет, все еще продолжая играть роль закоренелой островитянки.

Д’Альби не ответил. Он остановился рядом с ней, так что даже сквозь суконные брюки Маргрет бедром ощущала и тепло, и какой-то особый магнетизм тела мужчины. Не удержавшись, она интуитивно потянулась рукой к его плечу, погладила, и, хотя Рой не отреагировал на ее ласки, прошлась пальцами по основательно заросшему затылку, по шее…

Вспомнив глубоко оскорбившие ее чувства подозрения Бастианны в том, что Рой жаждет другой женщины, Маргрет обхватила мужчину за талию и то ли притянула к себе, то ли сама прильнула, прижавшись бедром к его бедру.

– Очнись, Рой, оторви свой взгляд от океана. Мне кажется, что мысленно ты уже уплываешь в сторону материка.

– Кажется, так оно и есть, – признал шевалье.

– А меня прихватить, как всегда, забыл.

– Там – открытый океан, Маргрет, и на плоту…

– На плоту я держалась бы с такой же стойкостью, с какой держался бы ты. Однако вы прекрасно понимаете, мой шевалье, что я имела в виду не плот, а ваши мысли, ваши фантазии. Всякий раз, когда вы впадаете в них, как в лесной блуд, вы совершенно забываете прихватить меня, предпочитая выстраивать свои фантазии так, словно вашей супруги, Маргрет, вообще не существует.

Произнеся это, норд-герцогиня выжидающе уставилась на Роя. Она пыталась понять, как он отреагирует на слово «супруги», и была разочарована, обнаружив, что никакой реакции не последовало.

17

В роще, зеленеющей слева от них, послышалось какое-то движение. Рой, очевидно, не расслышал его, но Маргрет тотчас же отпустила талию мужчины и потянулась к лежавшей на валуне аркебузе. По просвету между зарослями уходил в сторону озера какой-то зверек, возможно, белка или песец. Однако сейчас Маргрет было не до охоты. Впрочем, она все же вышла на «тропу охотника», но это было истинно женская охота, добычей в которой должен был стать очень хитрый и коварный зверь – мужчина.

«А ведь зря ты сердилась тогда на Бастианну. Кажется, она была права», – вновь обняв Роя за талию, она игриво потерлась подбородком о его плечо, коснулась губами мочки уха, по-детски похныкала…

– Рой, – наконец молвила она, – ты помнишь, что мы уже третий день не были вместе?

– Мы все время вместе, – ответил мужчина, хотя прекрасно понимал, что именно она имеет в виду.

– Уже три дня, как мы не спали, как ты не брал меня, – едва слышно, подавляя в себе стыдливость, напомнила Маргрет шепотом, на ушко, словно кто-то мог услышать их.

– Приболел немного, устал… Но ведь это не страшно: мы еще будем с тобой очень много раз…

Маргрет улыбнулась, хмыкнула что-то в ответ и, сняв с него жилет, устлала им покатый, отшлифованный ливнями и ветрами бок валуна. И, снимая брюки, ложилась так, что ноги ее оказывались в каких-нибудь двух шагах от обрыва.

Улегшись на жилет и брюки, она подставила свое оголенное тело взошедшему солнцу и, по-кошачьи изгибаясь, томно закрыла глаза.

– Вернись из своего плаванья, Рой, – напомнила о себе мужчине, сонливо потягиваясь. – Я – твоя, мой искуситель, и безумно хочу тебя.

Никакой острой необходимости в том чтобы прямо здесь, немедленно сблизиться с Роем, она не ощущала. Плоть ее хотя и была слегка возбуждена, но не настолько, чтобы Маргрет не могла справиться с ней. Она понимала, что это каприз, прихоть; что было бы лучше, если бы они предались своим любовным забавам уже там, в «форте», или в «замке», но ей упрямо хотелось, чтобы эта прихоть была удовлетворена прямо сейчас, здесь; тогда и где этого захотелось ей, а не мужчине.

И Маргрет добилась своего: Рой отложил меч, снял с валуна арбалет, прилег рядом с ней, провел ладонью по лицу, подбородку; пальцы его застряли где-то на груди и долго не могли выпутаться из ее манящей упругости, чтобы коснуться бедра.

Ей хотелось чего-то более интимного и изысканного, нежели то, что мужчина обычно, безо всякого азарта, проделывал с ней и что намерен был проделать сейчас; ей хотелось какой-то изысканной ласки, и чтобы длилась она как можно дольше.

Никакого особого опыта обращения с мужчинами у нее не было, к тому же она всегда стеснялась расспрашивать «о чем-то таком» у Бастианны, однако интуитивно все же чувствовала, что в этих их «одноразовых» игрищах пора что-то менять; что в них обычно было много силы, пота и стремления как можно скорее вырваться из плена половой страсти, как можно поскорее погасить ее; и почти совсем не было ласки. Но и на сей раз, полумуж ее зажигался, не возгораясь ни любовью, ни страстью, и брал ее, как свою, давно потерявшую пыл и азарт жену, которую берут уже не из страсти, а из естественной необходимости или – что еще более грустно – из чувства супружеского долга.

– Тебе хорошо, Маргрет? – все же спросил он, когда оба они почти достигли экстаза.

– Разве «это» может быть плохо? Разве такая радость – божья и плотская – может восприниматься как что-то совершенно безразличное тебе?

– Не знаю, – неожиданно резко прервал д’Альби ее философствование. – Возможно, и бывает. В конце концов, все становится обыденным, все надоедает.

– Неправда, Рой, это прекрасная страсть.

– И ты хотела бы предаваться ей как можно чаще… – констатировал он.

– Мне нравится предаваться ей, Рой. Всякий раз, когда меня одолевает страсть, и я до сумасшествия возжелаю мужчину, я говорю себе: «Лучший способ избавиться от этой «страсти по мужчине» – так это предаться ей, как можно скорее – предаться». Не знаю, возможно, это рассуждение больше к лицу бордельной шлюхе, нежели герцогине из рода Робервалей. Но такова наша жизнь и таков мой жизненный крест. Когда я хочу тебя, то я тебя хочу, Рой. И нет силы, способной оторвать меня от тебя, нет силы, способной вырвать из этой страсти, отвлечь от нее.

– На самом деле, это зов инстинкта продолжения рода. Так говорят наши натуралисты, – завершил шевалье уже тогда, когда Маргрет во второй раз ощутила извержение его семени. Она всегда старалась уловить этот момент, «подсмотреть» его, прочувствовать. Проникнуться им, как великой тайной сотворения жизни.

Мужчина уже пришел в себя, а Маргрет все еще лежала, каждой клеточкой своего тела ощущая жизненную прохладу замшелого камня, прохладу овевающего ее ноги океана; внутреннее спокойствие и умиротворение.

Поддавшись озорству, она, все еще не одевшись, босиком поднялась на камень, вновь томно потянулась и позвала:

– Рой!

Уставившийся было на вершину Канадского мыса, шевалье оглянулся и, увидев ее, совершенно оголенную, на вершине валуна, рассмеялся. Она напоминала собой статую богини, появившуюся под резцом талантливого римского скульптора.

– Я хочу тебя, Рой!

– Перестань дурачиться, Маргрет, мы с тобой только что предавались этому.

– Но я хочу еще.

– Так часто не хотят, Маргрет.

– А я хочу. Я тебя всегда хочу!

Рой рассмеялся, прошелся взглядом по ее фигуре, но, как показалось норд-герцогине, это уже был взгляд, скорее, не мужчины, а студента-медикуса, пытавшегося вспомнить, как по научному называются те части тела, которые ему сейчас демонстрируют, и какие внутренние предназначения сокрыты в них.

Все так же томно потягиваясь, Маргрет повернулась к нему спиной и вдруг замерла: справа от нее, на каменистой отмели, доселе не видимой из-за высоких, густых крон деревьев, покоилось довольно большое судно!

Маргрет сразу же поняла, что оно застряло там навечно, поскольку потерпело крушение, но сам тот факт, что здесь может быть хотя бы остов какого-либо судна, просто-таки поразил ее.

– Рой! – пересохшим, дрожащим голосом позвала она. А потом, неожиданно сорвавшись, сердито закричала: – Рой, ты что, не слышишь меня?! Там корабль!

– Где?

– Я сказала: «Там корабль! Погибший! Находи тропу, быстро спускаемся».

– Да где ты его видишь?!

– Не трать времени.

– Но я не вижу, где он, этот корабль! – восстал шевалье между валуном, с оголенной «натурщицей» на его макушке, и обрывом.

– Нужно меньше увлекаться женщинами, Рой, а больше думать о том, ради чего мы, преодолев столько миль, приплыли сюда!

– Вы коварная женщина, Маргрет.

– Я просто женщина, Рой, самая обыкновенная женщина. Необычное во мне только то, что по какой-то странной прихоти судьбы принадлежу именно тебе, а не более достойному мужчине и рыцарю. Помоги мне сойти с этого чертового камня и подай одежду, не могу же я спускаться туда нагишом, только потому, что тебе прямо здесь вот возжелалось возжелать меня!

Рой не выдержал и расхохотался. Галантно подав руку, он помог Маргрет сойти и даже пытался помогать ей разобраться в одеяниях, но Маргрет просто вырвала у него из рук брюки, затем рубашку, куртку, платок, которым повязывала шею вместо шарфа…

18

Столкнув шлюпку в воду, они быстро обогнули мыс и, держась поближе к берегу, подошли к судну. «Бригитта» – прочли островитяне. Очевидно, шторм прибил ее сюда и выбросил на прибрежную мель уже полузатонувшей, когда команда то ли оставила судно, то ли погибла. И произошло это совсем недавно.

– Рой, оно ведь, кажется, затонуло буквально на днях.

– Во время последнего шторма. Обшивка не прогнила, корпус еще окончательно не разрушен, днище песком не занесено. Помнишь, там, у островов, чернели затонувшие и занесенные песками остовы судов?

Корма «Бригитты» уже была полуразрушена и почти затоплена, но средняя часть и бак все еще возвышались над водой. Пристав к борту, Рой и Маргрет взошли на палубу. Это был довольно большой рыбацкий барк, с каютами на корме и баке, и небольшой промысловой надстройкой между мачтами. У этой надстройки, а также на борту, на задней каюте, на рундуках – везде серели куски рыбацкой сети.

– Сейчас мы возьмем только самое ценное, – объяснил Рой. – Потом вернемся, чтобы снять все, что можно. Все когда-нибудь пригодится, все!

– Вдруг это судно специально шло к нашему острову, чтобы увезти нас.

– Вряд ли. Кто бы стал его снаряжать специально для нашего спасения?

– Кто-то из команды «Короля Франциска». Или во всяком случае из эскадры адмирала. Штурман Дюваль, например, или командор Брэд как истинный джентльмен. Может, эти рыбаки в самом деле хотели спасти нас, – растрогалась Маргрет, – но, идя на святое дело, погибли.

– И даже этим спасли нас. Остатки корабля! Здесь столько всего, что поможет нам выжить.

Прежде всего, Рой бросился отрезать более-менее уцелевшие куски сети. И вскоре три таких куска Маргрет аккуратно уложила под кормовое сиденье шлюпки. Потом туда же затолкала и несколько кусков изорванной сети, которые могли пригодиться для того, чтобы соединять, латать, более-менее пригодную сеть.

Взломав топором перекошенную, заклиненную дверь промысловой рубки, Рой обнаружил там то, что привело его в восторг: небольшую одноручную плотницкую пилу. Как всякий ценный для ремонта инструмент, она была старательно замотана в парусину и, хотя слегка поржавела, но не настолько, чтобы ее нельзя было подточить и вновь пустить в дело. Тем более, что здесь же находился и брусок точильного камня.

– Мы действительно спасены, Маргрет! – обнял ее Рой. – Мы спасены… жена.

– Ты сказал «жена», Рой? – просветлело лицо герцогини. – Впервые не «герцогиня», не «Маргрет», не еще как-то там, а именно «жена»…

Рой удивленно взглянул на нее и пожал плечами.

– Не наша вина, что это судно и команда его погибли, – не придал значения ее словам. – Но так уж получается, что в их гибели – наше спасение. Пила! Как я мечтал о ней, набивая себе мозоли топором.

А вот корабельного топора не было, очевидно, он оказался за бортом после того, как рыбаки срубили носовую мачту. Зато в пло?жал и небольшой свиток самой парусины. Верхний слой ее был подернут плесенью и слегка подгнил, – то ли рыбаки старой купили ее, то ли долго не использовали, но дальше парусина выглядела вполне пригодной, и тоже перекочевала в шлюпку, вместе с большим ножом, который матросы называли абордажным кортиком.

Обследовав две передние каюты, островитяне не обнаружили там ни одного тела. Зато в виде трофеев им досталось два фонаря, несколько толстых свеч и большой моток ниток, с двумя иглами. Там же лежал кусок хорошо выделанной воловьей кожи, вполне пригодной для башмачного дела; пару мисок, кружка и довольно большой медный котелок.

– Для многих рыбаков такие суда становятся их постоянным домом, в котором они живут не только во время путины, но и зимой, когда приходится отстаиваться в порту – восторженно объяснял Рой. – Я ночевал на таком «рыбаке» в порту Гавра, когда искал работу. Так что, благодаря рыбакам, у нас теперь целое состояние.

Он зажег одну из свечей и внимательно осмотрел козью шкуру, которой была покрыта лежанка. Она еще вполне могла послужить покрытием на лежанке в их хижине. Затем островитяне выдвинули небольшой матросский сундук, прикрепленный ремнями к ножкам лежанки, и извлекли из него просоленную, дурно пахнущую кожаную куртку, которую Маргрет тотчас же пообещала привести в божеский вид; а еще рубашку и шерстяные чулки.

Конечно, надо было проникнуть в полузатопленные кормовые каюты, где жила основная часть экипажа и располагался камбуз, но вода была слишком холодной, чтобы Рой решился на эти полуподводные поиски, да и Маргрет, помня о его недавней простуде, решительно запротестовала.

– Нам нужно было раньше обследовать весь этот остров, и тогда часть хижины можно было бы построить из досок и брусьев «Бригитты».

– Мы не могли знать всего, Рой. Мы ведь даже не догадывались, что остров наш настолько крохотный. И потом, лучшего места, чем там, у жертвенника и Йордана, нам все равно не найти. Там – южный склон, туда легче проникают ветры с юга, и он больше освещается солнцем; возможно, зимой там значительно теплее, нежели здесь, на открытой северным ветрам части. Если нас до весны не снимут, над нашей хижиной мы сможем возвести настоящий домик из брусьев и досок, и тогда зима уже не будет для нас такой страшной. Жаль, что затоплена почти вся кормовая часть. Там наверняка можно было бы найти сухари, солонину и много всяких полезных вещей.

Время клонило уже к вечеру, но только сейчас они вспомнили, что все еще не обедали. Довольные собой и своими находками, они уселись в небольшом гроте под скалой, расстелили на камне кусок парусины и принялись за еду.

– Представляю себе, как обрадуется Бастианна, увидев с чем мы вернулись домой.

– «Домой»… – покачал головой шевалье. – Ты уже называешь это пристанище «домом».

– Но теперь для нас это действительно дом. И потом, у нас с тобой, мой шевалье, иного дома не было. Так что это еще и наш первый дом.

Они завершали трапезу, когда Рой обратил внимание, что весь небосвод севернее острова как-то мгновенно потемнел. Он чернел буквально на глазах, и лучи солнца, которые еще недавно озаряли все небо над Черным Островом, теперь лишь слегка окрашивали западную часть грозной стены. Казалось, что оттуда на остров надвигается некая темная сила, несметное количество конницы, поднимающей черную завесу пыли.

– Ураган! – встревожился Рой. – Шторм. Сейчас разразится сильный шторм.

– Может, все-таки попытаемся уйти на шлюпке и спрячемся за Канадский мыс?

– Не успеем мы уже ни к Канадскому мысу, ни к Персту. Быстро вниз. Надо вытянуть шлюпку на берег, поближе к гроту.

Пока они добежали до шлюпки, черная стена шторма уже приближалась к острову. В преддверии первого удара все замерло: умолкли птицы, не стало слышно шума лесной кроны, даже в океане, на всей прибрежной зоне воцарился какой-то странный, гнетущий штиль.

Они изо всех сил толкали шлюпку, но берег был каменистым и крутым, поэтому, как они ни старались, корма их «Св. Марии» все еще оставалась в зоне досягаемости прибоя.

В это время весь горизонт уже озарялся огромными молниями. Несколько раскатов грома были такими сильными, что, казалось, не только останки «Бригитты», но и сам остров способен расколоться от их грохота. Когда, после очередного раската на землю буквально упала волна дождя, словно весь океан вдруг был поднят к небесам, а потом разом обрушился на землю, островитяне уже были в носовой каюте «Бригитты» и ютились на возвышенной ее части, на лежанке капитана, крыша над которой, в отличие от второй части этого убежища, еще не протекала. Вот только блаженствовать им пришлось недолго.

Вслед за ударом дождя последовал мощный удар ураганного ветра. Он оказался настолько сильным, что Маргрет почудилось, будто судно подняло в воздух и швырнуло на берег. А еще через несколько секунд она поняла, что вместе с гигантской волной судно отходит в море.

Удар следовал за ударом, останки судна трещали. Потоки воды заливали каюту, и даже та часть крыши ее, которая до сих пор была целой, теперь давала течь.

– Мы не должны были оказаться здесь, Рой! – в отчаянии прокричала Маргрет после очередного натиска ураганного ветра и грома. – Это чертова западня! Наше судно разабьет в щепки, а самих нас унесет в океан.

– Если так будет продолжаться, мы не продержимся и часа, – слишком рассудительно согласился Рой, вместо того чтобы хоть как-то утешить ее.

Маргрет пыталась творить молитву, но, кроме слов: «Господи, если можешь, спаси нас!», никаких других вспомнить не могла. Да, в сущности, вся молитва и должна была сводиться сейчас только к этому: «Господи, если можешь… Если, конечно, можешь…»

Они прислушивались к раскатам грома, к завыванию ветра, к ударам и грохоту волн. Все то, что они переживали до сих пор на острове, и даже все то, что им пришлось пережить в океане, на судне, во время свирепых штормов, казалось теперь островитянам легким испытанием на твердость характера. Настоящий же, погибельный, час еще только наступал.

– Мы сможем выбраться отсюда, Рой?

– Не знаю.

Вместе с очередным ударом волны раздался странный скрип. Где-то там, на корме, судно в очередной раз раскололось, и скрежет его бортовой обшивки, скрежет корпуса был похож на яростный предсмертный рев умирающего великана.

Единственным успокоением стало то, что, как Рой и Маргрет поняли, судно опять выбросило на отмель.

– Может, нам все же попробовать? Здесь-то мы точно погибнем, Рой.

– Надо посмотреть, что там происходит.

– Нет-нет, не ходи! – вцепилась в его предплечье.

– Но для того, чтобы узнать, что там происходит, нужно осмотреть судно.

– Тебя смоет волной или сбросит ветром, Рой!

– Здесь мы тоже погибнем. Там, за каютой, есть проход на нос корабля. От ветра он прикрыт надстройкой. Я выйду и…

– Тогда я с тобой.

– Посиди пока здесь. Там, на мостике, должен быть канат.

– Нет, пойдем мы только вместе.

– До чего же ты упрямая, Маргрет. Ты что, даже на шаг боишься отпустить меня?

– Просто хочу, чтобы мы или вместе жили, или вместе погибли. Понимаешь, вместе!

– Тогда постараемся вместе выжить.

– Пока я с тобой, так оно и будет.

Шторм и в самом деле изменил положение «Бригитты». Если раньше она давала сильный крен на левый борт, в сторону океана, то теперь бак выровнялся и даже чуть-чуть кренился в сторону острова. Но при вспышке молнии Рой увидел, что корма, по существу, совершенно отсоединилась от центральной и носовой части, корабль раскололся наполовину, и налетавшее на «Бригитту» волны, перекатывались между мачтами через промысловую рубку и по высоте достигали двери их каюты.

Чтобы не оказаться за бортом, Рой уловил промежуток между волнами, захватил Маргрет за талию, распахнул дверь и увлек девушку за собой, в проход между бортом и каютой. Это было сделано вовремя, потому что как раз в это мгновение вспышка молнии высветила перед ними шлюпку. До сих пор она все еще каким-то чудом держалась за берег, но океан подмыл его и теперь «Святая Мария» оказалась между гротом и правым бортом «Бригитты». Даже страшно было представить себе, что могло произойти дальше. Шлюпку или разбило бы о скалы или борт судна, или перенесло бы через пролом и, перевернув, забросило в океан.

Рой просто побоялся объяснять что-либо Маргрет. С криком отчаяния он бросился в море в тот момент, когда волна понесла шлюпку к берегу. Чудом избежав удара ее кормой при отходе волны, которая здесь, между кораблем и берегом, была значительно слабее, чем в районе пролома, он сумел перехватить шлюпку за киль. И тут понадобилась вся могучая сила этого крепыша, чтобы, отойдя по мелководью почти до борта «Бригитты», все же задержать шлюпку и направить как бы наискосок волны, в сторону небольшой косы, проходившей теперь буквально в двадцати дюймах от носа «Бригитты». И это, наверное, было единственно верным решением. Шлюпку бортом швырнуло в сторону мыса и, полуперевернув, выбросило на крутую отмель вместе с ее матросом. В следующие минуты, используя удары волн, Рой понемногу оттягивал шлюпку все дальше, за каменисто-песчаную дюну, за которой ее могли настигать лишь вершины волн да морская пена. А для верности Рой еще и укрепил ее борт тремя подвернувшимися под руку камнями, окончательно отгородив ими «Святую Марию» от океана.

19

Поняв, что спасена не только шлюпка, но и он сам, Рой упал под правый борт, прислонился к нему спиной и, довольный собой и своей удачей, совершенно не обращая внимания на холодные струи дождя, благодарно посмотрел на все еще раскалываемое громами и молниями небо.

«Спаси нас, Господи, если можешь! Спаси… Господи, если… – и запнулся на полуслове. Маргрет! – с ужасом вспомнил он, что так и не выяснил, осталась ли герцогиня на борту «Бригитты» или же бросилась в океан вслед за ним. А что она и в самом деле могла броситься, – в этом он не сомневался.

– Маргрет! – закричал он в промежутках между ударами грома. – Маргрет, где ты?!

Ответа не последовало. Озарив весь небосвод на стыке острова и океана, молния ярко высветила носовую часть «Бригитты», но силуэта девушки на нем не оказалось.

Крикнув еще несколько раз, Рой прошел по берегу так, чтобы оказаться под защитой судна, и через несколько мгновений бросился на волну, отходившую в сторону пролома. Там он попытался зацепиться за палубу, но волна смыла его за борт вместе с небольшой бухтой каната.

Немного опомнившись, Рой сделал еще одну попытку и лишь в третий раз, оказавшись почти у двери каюты капитана, все же сумел ухватиться за обломок палубной доски. Но именно тогда он ощутил острую боль в груди, где-то в правом подреберье.

При свете молнии, озарявшей каюту, Рой увидел, что герцогиня сидит на лежанке капитана, забравшись туда с ногами и, сложив руки у подбородка, творит всю ту же молитву: «Господи, спаси нас, если только ты можешь это!» Как ни странно, появление Роя совершенно не повлияло на ее состояние. Она то ли не заметила его, то ли, впав в молитвенно-шоковый транс, просто не поняла, что произошло.

– Я здесь, Маргрет! – обхватил он руками ее руки. – Я здесь, и шлюпка спасена. Но теперь нам нужно выбраться отсюда. – При этих словах он застонал и схватился рукой за бок, но стон его потонул в грохоте волн и ударе грома.

Словно придя в себя, Маргрет наконец поняла, что произошло нечто важное, и что Рой сумел совершить то, что казалось невозможным. Но, вместо того, чтобы подбодрить его и помочь принять решение, она, все еще сидя на лежанке, уткнулась ему в грудь и истерично зарыдала.

Рой понимал, что это обычная истерика, и что женщине нужно дать возможность выплакаться. Вот только времени для слез и прочих эмоций уже не оставалось.

Прислушиваясь к стону и скрежету корабельной оснастки, он гладил ее волосы, произносил какие-то слова и, вообще, как мог, старался успокоить ее, хотя понимал, что медлить нельзя, ибо наступают последние минуты жизни «Бригитты», ее агония. При очередном шквале ветра, когда бак судна опять приподняло на волне и швырнуло в сторону берега, оба островитянина свалились на лежанку, и сверху, через новый пролом в потолке, на них хлынули потоки дождя.

Выйдя из каюты, Рой увидел, что вторую мачту, все еще удерживающуюся у судна благодаря нескольким канатам, перебросило так, что она легла вдоль остатков корпуса. Мгновенно выхватив нож, Рой сумел отрезать метров пять каната. Затем, с трудом передвигаясь по палубе, вновь перебрался за каюту и обвязал одним концом выступавшую из разломленного угла балку. Маргрет он выводил из каюты почти силой, уже на ходу объясняя, как вести себя и что делать. Убеждать или заставлять ее просто не было времени.

Намотав на левую руку конец каната, д’Альби прыгнул в прорвавшуюся между мысом и бортом судна, и ими же пригашенную волну, и она тут же понесла его к берегу.

Прежде чем отпустить канат, Рой заметил, что на прибрежный холмик волна выкатила обломок неширокого бруса. И его осенило. Он вспомнил, как в детстве, в имении дяди, его двоюродные братья обвязывали свисающими с дерева веревками такой же кусок деревяшки и устраивали качели. Как можно прочнее обвязав брус, он, пересиливая грохот волн, крикнул Маргрет, чтобы она тянула канат и прыгала.

Волна накатывалась за волной, но покинуть остатки палубы Маргрет все не решалась и не решалась. И лишь когда, совершенно охрипший от крика, Рой в отчаянии вновь начал входить в океан, женщина увидела его при вспышке луны и поняла, что дальше тянуть с прыжком нельзя. Обхватив руками брус, она что-то прокричала и бросилась в воду.

Весь остаток вечера и всю бесконечно долгую грозовую ночь они провели под кроной старой ели у прибрежного валуна, хоть как-то прикрывавшего их от морского ветра. О том, чтобы попытаться развесит при этом потопе огонь, – не могло быть и речи. Кое-как выкрутив одежду, они укутались в такие же промокшие козлиную шкуру и кожаную куртку капитана «Бригитты» и молили Бога, чтобы поскорее взошло солнце.

Под утро они задремали, а когда проснулись, увидели, что солнца нет и что день обещает быть холодным и хмурым. Ливень прекратился, но дождь все еще моросил, и океан по-прежнему немилосердно штормило.

Дрожа всем телом, островитяне взошли на прибрежный холм и замерли: там, где еще вчера чернели очертания корабельного остова, взлетало на прибрежных волнах несколько жалких обломков. Основную же массу разломанного корпуса унесло за ближайший риф.

– Не будем проклинать океан, – по-монашески упредила вспышку отчаяния Маргрет. – Поблагодарим его за ту щедроту, которой он нас одарил.

– Конец этого благодарения должен прозвучать заповедью: «Одаривая, не погуби!»

Решаться на дальнейшее плавание они пока что не могли. Сколько продлятся этот шторм и дождь, предсказать было трудно. Поэтому у них оставался только один выход: собрать «пожитки», которые они способны унести, и двигаться в сторону фиорда, в сторону «форта».

Разрезав моток парусины на две части, Рой свернул их, обвязал канатами и, оставив лямки, превратил их в два ранца.

Поняв его замысел, Маргрет не могла не восхититься его находчивостью, и вдвоем они начали заворачивать в эти ранцы или привязывать к ним все то, что способны были унести: мотки ниток, козью шкуру, молоток, плотницкий кожаный мешочек с гвоздями, пилу. Однако часть парусины, котел, бухту каната и несколько прочих предметов, они решили оставить в шлюпке, которую еще надежнее укрепили каменной дамбой. Оставляли они и корзину Бастианны, ибо руки должны быть свободными для оружия.

Когда «ранцы» были окончательно готовы, Рой предложил собрать и оттащить подальше от кромки океана те брусья и обломки досок, которые еще можно был выловить или найти на берегу.

– Постой, – остановила его Маргрет уже на склоне. – Ты все время держишься за бок, морщишься, а во сне стонал. Что там у тебя?

– Пока не знаю, но боль адская.

– Кто-то из нас гордился, что был лучшим студентом-медикусом. Не знаешь, кто этот хвастун?

– Догадываюсь.

– Тогда заставь его проявить свои знания, хотя бы при лечении самого себя.

Вернувшись под ельник, где несмотря на ливень слой хвои оставался более-менее сухим, Маргрет усадила его и помогла раздеться. Увидев рваную рану, легшую от подреберья почти до правого соска на его груди, норд-герцогиня испуганно охнула. Она понимала, что там должна быть рана, но то, что она увидела, вместе с пятнами засохшей крови на рубашке…

Промыв рану родниковой водой, Рой отрезал подолы Маргрет и своей рубашек. В один из кусочков положил немного мха, и, смочив этот тампон, попросил Маргрет перевязать его, подсказывая, как это следует делать.

Повязка получилась не ахти какая, да и всей раны она не захватывала, но все же немного успокоила Маргрет, которая вдруг открыла для себя, что во всем, что касается морской стихии и крови, она – жуткая трусиха. Хотя там, на судне, увозящем ее в сторону Канады, успела возомнить себя почти мужчиной, почти матросом, а под влиянием рассказов Бастианны еще и почти корсаром.

20

Несмотря на уговоры норд-герцогини немедленно отправиться в путь, Рой все же спустился вниз, к кромке океана, и принялся подбирать доски, брусья, остатки парусины и канатов. В эти минуты он вел себя, как рачительный, над каждым изделием труда человеческого дрожащий, хозяин. И Маргрет не оставалось ничего иного, как присоединиться к нему. Хотя «улов» их оказался не слишком большим и богатым, поскольку уходить по такой волне на мелководье они не решались, но все же несколько толстых брусьев, два бочонка и с десяток досок из обшивки им достались. Попалась среди улова и похожая на небольшой якорь абордажная кошка, с помощью которой моряки обычно подтягивали суда борт к борту. Маргрет так и не поняла, почему Рой обрадовался ей, но решила порадоваться вместе с ним и даже помогла присоединить ее к ранцу мужчины.

Их поздний и далеко не аристократический завтрак состоял из обгладывания костей, оставшихся после вчерашнего пиршества, при этом оба были поражены, насколько неаккуратно и расточительно они изволили вчера ужинать; и поделенного на двоих черного сухаря, завалявшегося в корзинке Бастианны. Подкрепившись и набрав флягу воды, они двинулись в путь.

Идти было трудно: тропы не существовало, грунт размяк, а каменистая почва сменялась в этих местах черноземно-глинистой; к тому же все прибрежное пространство оказалось изрезанным небольшими ущельями, валунами и каменными россыпями, которые они вынуждены были обходить, тратя на это уйму сил и времени. А тут еще без конца моросил дождь, обувь их намокла, холодная одежда прилипала к простуженным дрожащим телам.

Поднявшись на Холм Любви, на котором вчера предавались супружеской страсти, они сориентировались по едва различимой теперь вершине посреди Канадского мыса, но очень скоро этот ориентир был утерян, солнца тоже не было; даже шум океана вскоре остался где-то за небольшой скальной грядой, и они все уходили и уходили в глубь острова, в его скальные и лесные чащобы, подчиняясь только своей интуиции.

Рой и Маргрет долго брели по котловине, где не было ни одной горы или холма, взойдя на который можно было бы определить направление. По прикидкам, они уже давно должны были бы выйти к Гусиному озеру, но теперь остров казался им значительно большим, чем когда часть его они обходили на шлюпке под парусом; а главное, островитяне все никак не могли выяснить, в какую сторону они отклонились: в сторону Канадского мыса или же в сторону Близнецов.

Дважды начинался дождь и дважды прояснялось, прежде чем уже под вечер очумевшие от сонливой усталости, они добрались до какого-то хребта, на подступах к которому Рой обнаружил козью тропу. Еще часа полтора они поднимались по склону, пока наконец достигли перевала. Именно оттуда им открылась подернутая предвечерней дымкой Козья Долина, которую Маргрет сразу же узнала по обрамленной двумя рощицам и похожей на шпиль собора скале. Но понадобилось пройти еще более мили, прежде чем в восточной части долины, под кронами сосен, они заметили сбившееся в кучу стадо коз. Вот только охотиться на них у островитян уже не было ни сил, ни желания.

Когда тропа привела их к переходу над пропастью, Маргрет вдруг поняла, что пройти над ней силы воли не хватит. Рой, который даже не догадывался, что впереди их ждет такой опасный участок пути, тоже забеспокоился. Тропа представала узкой и мокрой, к тому же местами она была залита потоками грязи, смытой с вершины горы.

– Что будем делать? – спросила Маргрет, прижимаясь к влажной скале, выступавшей над их головой в виде небольшого карниза.

– Пробираться.

– Но мы же сорвемся.

– Козы как-то проходят.

– Я тоже проходила. Но тогда было сухо. Хотя тогда я тоже до смерти боялась.

– Что же ты предлагаешь: возвращаться к перевалу?

Маргрет задумчиво помолчала. Она знала только один путь в лагерь, и пролегал он через этот проход. Как добираться до хижины от перевала, к которому тоже нужно идти почти две мили, она не ведала, но понимала, что путь этот будет долгим, и что где-то там, на перевале, им придется заночевать.

– Рой, ты сможешь поднять этот камень? – уткнулась носком ботинка в небольшой, валявшийся у ее ног ракушечник. – Если сможешь, отнеси его и прикрой им начало тропы со стороны обрыва. Упираясь в него, через шаг можно будет поставить второй. Семь – восемь таких камней – и мы сможем спокойно ходить по этому карнизу, когда нам вздумается.

Рой с уважением взглянул на жену: это была мысль! Ничего не сказав, он поднял камень и понес к тропе. По дороге он наткнулся еще на два камня, валявшихся у входа на карниз. Четвертый, чуть помельче, поднесла Маргрет…

* * *

Бастианны в «форте» не оказалось. Очевидно, она ждала их уже в хижине, и они сразу поняли почему: одна из опор «форта» не выдержала тяжести дождевой массы и упала, другая накренилась. Значительная часть их стоянки, та, что со стороны скалы, была залита и превратилась в лужу. Да и вторая часть тоже промокла, поскольку парусина от ливня не спасала. Тем не менее подниматься к жертвеннику и потом идти к хижине, сил у них уже не было. К тому же опять начинался дождь.

Забравшись под остаток парусиновой крыши, они разгребли верхний, мокрый слой хвои и мха, забились между сундуками и бочками и, укрывшись оставшимся там влажным пледом, тотчас уснули.

Наткнулась на них, все еще спящих, Бастианна лишь на следующее утро, когда ливень и шторм уже прекратились и солнце поднялось довольно высоко. Поскольку шлюпки в фиорде не было, гувернантка была уверена, что Маргрет и Рой не вернулись, и спустилась только для того, чтобы взять немного сухарей да приготовить похлебку.

21

Дюваль ничего не знал о замысле матроса Орана, и был поражен его скрытностью и отчаянностью. Но, став свидетелем расправы над дезертиром, старший штурман понял, что такая же опасность нависла и над ним. Адмирал, конечно же, захочет убрать его как основного бунтовщика и противника высадки герцогини на остров.

Пока эскадра шла до порта назначения, никаких злых намерений по отношению к Дювалю адмирал не проявлял. Но как только они наконец достигли берегов Новой Франции, и Дюваль, вместе со многими другими матросами, сошел на берег, боцман Рош с благословения адмирала сразу же пустил по его следу наемного убийцу по имени Ренес из состава своей «эшафотной команды». И обещанные ему деньги тот отработал, вспоров Дювалю живот прямо среди бела дня у какого-то кабачка.

Но когда матрос-убийца явился к боцману за платой, тот многозначительно поднял указательный палец вверх и сказал:

– Тебе повезло, Ренес, отчаянно повезло: плата почти удваивается. Просил зайти сам адмирал.

– Роберваль?! – не поверил тот.

– Он ждет. Потому что ты, приятель, оказал ему важную услугу. Сам знаешь какую. Пошли, проведу.

Убийца поверил и пошел.

В каюте капитана было еще несколько офицеров. Оставив Ренеса за дверью, Рош вошел в каюту и, как и было условлено с адмиралом, изобразив на лице ужас, доложил, что старший штурман эскадры мсье Дюваль убит. В драке. У кабака. И, что самое ужасное, убил его матрос с «Короля Франциска» по имени Ренес. Он только что признался в этом и сейчас покорно ждет решения адмирала.

– Ренес… – мрачновато ухмыльнулся адмирал, покачав головой. – Отпетый негодяй. Никто и не сомневался, что кончит он в конце концов виселицей. На рею его! Я сказал: «На рею!»

22

Океан штормило почти неделю, и всю эту неделю островитяне жили надеждой, что вскоре им все же удастся добраться до восточной оконечности острова и вернуть себе шлюпку. Она была для них слишком большой ценностью, к тому же это была память о «Короле Франциске», об эскадре, о Франции. При этом Бастианна настаивала, чтобы, вернувшись к шлюпке, они не продолжали обход острова, а шли к лагерю тем же путем, которым отправились в плаванье.

– Мы теперь знаем, что остров значительно больше, чем мы предполагали. Знаем, что до северной оконечности и до Канадского мыса – далеко, трофеи с «Бригитты» у вас… так что вам еще нужно? – убеждала она, главным образом, Маргрет, пытаясь превратить ее в союзницу. – Мне никогда не было так страшно, как в дни, когда вы ушли в море. Все время преследовала мысль: «Погибли! Погибли! Значит, мне остается только одно – броситься со скалы!»

– Хорошо, мы вернемся тем же путем, – согласилась Маргрет, тайком посматривая на мужа. – На Северном мысе делать нам нечего, да и непонятно, как далеко он тянется; а до Канадского доберемся отсюда, вдоль западного побережья, – На самом же деле она опасалась, как бы Рой не решился идти один, отказавшись брать ее в спутницы.

Рана д’Альби разболелась, края начали загнивать, и Маргрет теперь приходилось самой отправляться на гусиную охоту. Постепенно она становилась добытчицей и спасительницей, а Рой большей частью лежал, находясь под попечительством Бастианны, которая поила его настоями из трав и залечивала рану гусиным жиром. Лишь время от времени он поднимался, чтобы укрепить крышу и стенки хижины да сделать более плотными перегородки, а все вместе они завесили парусиной спальную комнату и комнату Бастианны – называть ее «детской» островитяне пока что не решались. Тем более что теперь, когда Маргрет точно знала, что рыбацкие суда вблизи острова все же появляются, надежда на спасение возродилась у нее с новой силой.

Наконец настал день, когда и Рой почувствовал себя значительно лучше, и океан к вечеру успокоился, и небо прояснилось, вновь представая перед островитянами во всей своей вечерне-звездной красоте.

Спать они улеглись пораньше, и рассвет встречали уже на Гусином озере. Обойдя его с юга, они взяли курс на северо-восток и старались все время идти так, чтобы солнце оставалось у них справа и чуть-чуть позади.

Сразу же за озером они обнаружили целую колонию тетеревов, а с деревьев на них время от времени пугливо посматривали глазки крупных пушистых зверьков, названия которых они попросту не знали. Зверьки были непугаными и любопытными: люди вызывали у них не страх, а естественную потребность понять: что это за обитатели появились на давно освоенных ими территориях.

Поднимаясь на склон очередной гряды, Рой вдруг придержал Маргрет за руку и указал на долину, которую они только что преодолели: там, на шлемоподобной возвышенности, выраставшей посреди долины, словно древний курган, появился… медведь. Взойдя на возвышенность, он стоял, глядя им вслед и, возможно, решал для себя: начинать охоту на эту странно выглядевшую дичь или не стоит, слишком уж далеко зашли его жертвы.

– Как думаешь, это тот самый, который удил рыбу? – спросила Маргрет.

– Может, и тот. Пока не оставим какую-нибудь отметину, узнавать будет трудно.

– По-моему, тот же. Наверное, он действительно обитает здесь один-одинешенький. И нет у него ни друга, ни медведицы.

– Ну, медведица, очевидно, должна быть, – неуверенно предположил Рой. – Он ведь не матрос, высаженный с судна. И не отшельник.

– Если бы у него была медведица, они ходили бы вдвоем.

– А может, они никогда не ходят парами. Бывает время, когда они сходятся, а потом медведица рожает, а он уходит. Так бывает у многих зверей, – объяснил шевалье.

– Малышей она, по-твоему, тоже должна выкармливать и охранять одна?

– Может быть.

– Да при этом еще и охотиться?

– М-может быть, – явно смутившись, повторил медикус.

– Нет, Рой, так быть не может! – решительно отрубила Маргрет. – Не должно. Ни у зверей, ни у людей.

– Ну, у нас-то с тобой будет не так, если ты это имела ввиду.

Маргрет удивленно взглянула на Роя. Она совершенно не рассчитывала, что ответ его окажется столь прямолинейным.

– Я не имела в виду нас с тобой.

– Не нас с тобой, а меня. Так вот, знай, что я не оставлю тебя, и бродить по острову одинокой медведицей тебе не придется.

– Ну, спасибо, Рой, – с каким-то смешанным чувством удовлетворения и неловкости произнесла герцогиня.

Поднявшись на вершину гряды, они наконец вновь увидели океан. Однако открывался им лишь небольшой просвет голубоватой глади, и понять, где именно они находятся, островитяне не могли.

Поставив камень на камень, Рой взобрался на клен и, встав на одну из веток, всмотрелся вдаль.

– Чуть левее нас виден Перст… – Помнишь, ту длинную – длинную косу?

– Помню.

– Дальше мы пойдем так, чтобы солнце освещало нас слева, и тогда мы уж точно выйдем к шлюпке.

23

Достигнув знакомого им родника, они облегченно вздохнули и устроили себе привал, чтобы пообедать.

Теперь они старались быть экономными и разделили своего гуся и сухари на три порции. Одну съели, две оставили, решив, что, когда все сложится хорошо, устроят себе королевский ужин.

Лодка стояла почти доверху наполненная дождевой водой. Маргрет это огорчило, поскольку ее нужно было выливать. Роя же, наоборот, обрадовало: значит, она цела и течи не появилось.

Разбросав камни, он топором прорубил в спрессованном галечнике небольшую ложбину и, направив в нее «Святую Марию», они общими усилиями столкнули ее в океан.

Да, лодку они нашли, а вот судна не было. Шторм окончательно разрушил его.

Какое-то время островитяне рейдировали по заливу, вытаскивая или выбрасывая на берег каким-то чудом задержавшиеся здесь, между камнями, обломки «Бригитты». Рой намеревался сколотить из них плот, привязать его к шлюпке и «по тихой волне» переправиться к фиорду. Но, конечно же, не сегодня. На сегодня у него были другие планы и, ничего не объясняя Маргрет, он направил суденышко не на восток, к Персту, чтобы, как было обещано Бастианне, вернуться к стоянке вдоль восточного побережья, а на северо-запад, к Северному мысу.

– У нас мало времени, Рой, – забеспокоилась Маргрет. – Мы ведь договорились, что путешествие к Канадскому мысу отложим до лучших времен.

– Посмотри, какая спокойная волна и какой ровный ветерок. Восточный, прямо в парус. Мы обойдем остров, а потом все дни, до самой зимы, посвятим хижине, охоте и костру на жертвеннике.

– Но тогда нам опять придется ночевать где-нибудь под сосной.

– Только уже без дождя, теплой ночью, у костра.

Чтобы сократить путь, он нацелил шлюпку на оконечность Северного мыса, попросив Маргрет внимательно всматриваться в сушу, и, если вдруг заметит что-нибудь достойное внимания…

Берега здесь были высокими, скалистыми… Нагромождения огромных камней восставали перед путникам, как изваяния, и было что-то отпугивающее в черноте склонов, в густых массивах ельника, в высоких, почти неприступных скалах, все пространство между которыми заполнялось тоскливо кричащими, словно бы души погибших моряков оплакивающими, чайками.

Единственное, что по-настоящему привлекало внимание Маргрет, так это возникший у самой оконечности мыса козел. Взойдя на каменистый выступ, он стоял там, гордый и неприступный, зорко следя за непрошеными гостями и преисполняясь решимости защищать себя и свое невидимое отсюда стадо.

– Значит, теперь нам известны два стада, Рой, – заключила Маргрет.

– Вот только пробиваться сюда на охоту будет далековато.

– Разве что на зиму они переселятся на южные склоны.

– Где хозяйничают другие вожаки. И тогда разгорится настоящая война.

Как оказалось, их Северный мыс был лишь «отростком» Канадского, изогнутая береговая линия которого уходила далеко на юго-запад.

– А знаешь, Рой, если впредь мы будем добираться сюда вдоль западного побережья, это окажется намного ближе.

– Да, мы с тобой считали, что остров намного меньше по размерам.

– Но ты заметил: здесь своя жизнь. Целый мир, совершенно нетронутый человеком, – молвила Маргрет.

– Те, кто окажется здесь после нас, сказать этого уже не смогут.

– Им останется лишь разгадывать тайну нашего появления на острове: кто мы, откуда прибыли, как долго пробыли на нем, как выживали? Когда, в конце концов, нас отсюда снимут, мы оставим все, как есть: и хижину нашу, и «форт», и жертвенник, и все наши кострища. Так что людям, которые захотят или вынуждены будут жить здесь после нас, выживать придется намного легче. Они быстрее освоятся. А еще мы оставим им парусину, топоры и все прочее, что спасало нас здесь…

– Им будет легче, поскольку они уже будут знать, что до них здесь жили, и не растерялись, сумели продержаться…

На камне, возле жертвенника, мы высечем топором наши имена и дату пришествия. Ты помнишь ее, дату высадки, Рой?

– Вспомню, – мрачно ответил шевалье. – У меня где-то записано.

– «Рой, Маргрет и Бастианна – будет написано там. – Подданные Его Величества, короля Франции, – явно понравилась Маргрет идея с именами и датами. – Прибыли на остров дня такого-то, а покинули его…»

– Надо подыскать подходящий камень. «Норд-герцогиня Маргрет де Роберваль – полновластная владетельница сего Острова Обреченных», – вот, что будет высечено на одном из камней жертвенника. Или выжжено на кресте».

– «Острова Обреченных»? – удивленно уставилась Маргрет на своего спутника. – Почему ты так назвал его? Не веришь, что мы спасемся?

– Даже если спасемся, все равно остров этот будет представать перед каждым ступившем на него островом обреченных.

Оказалось, что за грядой, самую высокую точку которой они разглядывали с берегов Гусиного озера, пролегает еще довольно обширная низина, мили две в длину и приблизительно столько же в ширину. Чем-то она отдаленно напоминала Козью долину: такие же, лишь кое-где подернутые каменистыми россыпями, луга; такие же рощицы… только здесь почему-то больше было лиственных деревьев; и такие же скальные барьеры, отделяющие этот уголок острова от океана.

Обойдя Канадский мыс так, чтобы оказаться на южном берегу его, Рой облюбовал небольшую, далеко в берег врезающуюся бухточку, и направил в нее свою «Святую Марию». Ветер сюда не проникал, волн не было, неглубокое дно просматривалось так, что, казалось, на нем виден каждый камешек, и если что-то и мешало рассматривать его, так это косяки рыб.

Оставив Маргрет в шлюпке, Рой закинул сеть и, разувшись и подкатив штаны, потянул ее, двигаясь по прибрежной отмели. Улов оказался небольшим, однако семи рыбин вполне хватило, чтобы не только устроить себе «рыбацкий» ужин, но и позаботиться о завтраке. Тем более что у них еще были остатки гуся. Единственное, чего здесь пока что не было, так это пресной воды, однако на уху им хватало, а утром Рой рассчитывал найти какой-нибудь источник.

Костер они развели возле шлюпки и, поужинав, спать тоже легли в шлюпке, при этом Рой пообещал, что обязательно соорудит над кормой, прибив к ней жерди и обтянув парусиной, – каюту. Подобные каюты, защищавшие и от палящего солнца, и от дождя, и, очевидно, служившие их владельцам «парусиновыми кибитками», они видели на Гаити.

Но прежде чем улечься, Рой развел еще один костер и, раздевшись, вошел в воду. Залив был мелким, и за день вода достаточно прогрелась, чтобы эту купель можно было терпеть, не особенно страдая от холода. Тотчас же разделась и Маргрет. Вода и в самом деле была на удивление теплой, особенно в той небольшой части залива, который уходил вправо, образовывая некое подобие озерца, отгороженного от основной части залива и всего океана подводным рифом.

Для плаванья он казался слишком тесноват и мелковат, зато плескаться в нем можно было сколько угодно, и Маргрет это вполне устраивало. Сделав несколько заплывов в сторону океана, Рой тоже перебрался через риф и решил устроить Маргрет урок плаванья, наподобие тех, которые уже несколько раз устраивал ей в Йордане. Причем делал это всякий раз, когда Бастианна уходила вниз, к фиорду.

На сей раз урок тоже оказался непродолжительным, хотя, поддерживая Маргрет, Рой чувствовал, что она уже пытается плыть самостоятельно и что кое-какими навыками все же овладела.

– До осени будешь плавать, как заправский моряк, – похвалил ее Рой, помогая выйти из залива и набрасывая на плечи кусок ткани, служившей им полотенцем.

– Я буду стараться, милый. Постепенно я буду перевоплощаться в матроса, охотника, каменщика, плотника и, конечно же, лучшую повариху.

– Лучшую на всем Острове Обреченных.

– Как тебе не стыдно, Рой! Разве я готовлю хуже Бастианны? – он сам вытирал ее полотенцем, и герцогиня покорно, как ребенок, предоставляла ему такую возможность.

– Наоборот, готовишь чуточку лучше. Поэтому-то и твержу, что будешь лучшей поварихой на всем острове. Если, конечно, исключить в этом качестве меня.

– Ты-то, допустим, в этом деле вообще ничему не научился. Даже уху варить и то не решаешься.

– Первую уху клятвенно обещаю приготовить в честь твоего первого предосеннего заплыва в фиорде.

24

Одевшись, они расстелили трофейную куртку капитана «Бригитты» на «перину» из хвои и мха и улеглись между двумя кострами, чтобы побыстрее обсушиться и согреться. Таких привычных для Франции вечеров здесь не бывало. Сразу же после захода солнца воздух и земля как-то слишком уж быстро остывали, поэтому островитяне всегда должны были заботиться об огне и теплом одеянии.

Их поцелуи становились все продолжительнее, а ласки все нежнее, пока наконец два тела не слились в одном испепеляющем порыве страсти. И Маргрет показалось, что сегодня все было так же страстно и чувственно, как тогда, когда они познали друг друга впервые. Маргрет уже предчувствовала, что вскоре беременность даст себя знать, и ласки в постели придется на долгое время прекратить – о чем уже намекнула ей Бастианна: «Вы не обращайте на меня внимания и не опасайтесь меня, герцогиня, – молвила она за день до отплытия, когда, неожиданно вернувшись из форта, чуть было не застала их хижине в объятиях друг друга. – Время летит быстро, и вскоре вам придется долго носить под грудью ребенка, а вашему супругу столь же долго вынашивать под грудью половую тоску. Многие мужчины этого испытания не выдерживают и предаются ласкам любовниц, которых здесь, на острове, у Роя не будет. Так что поторопитесь дарить ему все, на что способны».

«Почему вы заговорили со мной об этом, Бастианна?» – зарделась Маргрет.

«В октябре вам будет девятнадцать, Маргрет, и многое вы уже знаете без меня. Но есть и нечто, о чем, как заведено, матери должны, просто обязаны, говорить со своими дочерьми. Матери или, извините меня, старую неистовую корсиканку, гувернантки. Которые всегда видят и знают намного больше любой матери..!»

Теперь Маргрет старалась затягивать ласки, не торопить мужчину, давая ему возможность понемногу остывать, распаляться и вновь слегка остывать.

«Ты становишься по-женски мудрой и многоопытной», – похвалила себя, поскольку у Роя похвалить ее ума, как всегда, не хватало. Хотя она, в общем-то, старалась. И не только в этот вечер.

А еще она с легкой грустью подумала, что, когда их снимут с острова, там, на корабле, а затем в Канаде, во Франции и, вообще, на той огромной земле, все будет по-другому, все будет немножко не так: они остепенятся, у них, возможно, появятся любовники, или, во всяком случае, воздыхатели и воздыхательницы; возникнет слишком много условностей, и вряд ли когда-нибудь выпадет возможность во купаться в ночном океанском заливе, да предаваться плотским утехам на необитаемом берегу, между угасающими кострами.

Они лежали на пологом склоне и предавались ласкам. Маргрет время от времени открывала глаза, чтобы уловить взглядом едва осязаемое лунное отражение в океане, у входа в бухту, проследить, как срываются с небес и уже в полете угасают звезды; прислушивалась к крику какой-то ночной птицы, голоса которой там, у хижины, никогда не слышала.

… Закрыв глаза и затаив дыхание, Маргрет выдержала последний натиск мужчины, ощутила какую-то странную, далеко не сексуальную, боль внутри, которой она тоже раньше не ощущала, и только эта странная, непонятно откуда и почему возникшая боль понудила ее еще сильнее обхватить Роя за шею и талию, прижать его к себе, заставить замереть, прислушаться к биению сердца, а, возможно, уже и к биению где-то там, под грудью, ребенка.

– Полежи, милый, полежи, – прошептала она. – Ты даже не представляешь себе, как мне хорошо, когда вот так… когда просто лежим, всем телом познавая друг друга… Всем телом познавая… друг друга.

– Да, это прекрасно, – скорее из вежливости, нежели от наплыва чувств, согласился д’Альби.

– Наверное, я окончательно забеременела, Рой…

– «Окончательно забеременела», – помня, что «немножко забеременеть» нельзя, улыбнувшись, передразнил ее медик.

– У меня появится большой живот, – не поняла его насмешки Маргрет, – я стану некрасивой и ты не сможешь брать меня… По крайней мере, так сильно, как сейчас, и когда захочешь. Так сказала Бастианна.

– Какая она у тебя умная, твоя Бастианна, – уже полусонно, а потому отрешенно пробормотал Рой, зарываясь лицом в рассыпавшиеся по куртке у плеча волосы, которые Маргрет давно не подстригала.

– Мне просто нельзя будет, понимаешь…

– Я ведь не только мужчина, но еще и медик.

– Когда доходит до постельных игр, все медикусы обычно становятся просто мужчинами.

– Какая же она у тебя всезнающая, твоя Бастианна.

– Причем здесь Бастианна? – полушепотом возмутилась Маргрет. – Это я сама так решила. Могу же я хоть что-нибудь решить сама?

– Можешь. Если хорошенько посоветуешься с Бастианной.

– Опять ты задираешься, Рой. Знаешь, что я хотела сделать, когда ты поплыл в сторону океана?

– Знаю. Взять мою одежду и швырнуть в огонь. Я выхожу из океана, прикрывая руками все, что нужно в таких случаях прикрывать, весь дрожу, а мои брюки, рубашка и куртка догорают в костре!

– Но я имела в виду совершенно не то, Рой! – расхохоталась Маргрет. – Нет, я, конечно, представляю себе, как бы ты выглядел, как дрожал бы и как, рассвирепев, гонялся бы за мной нагишом по острову! – едва проговорила она сквозь смех. – Но ей же Богу, я имела в виду совершенно не это! Мне всего лишь хотелось…

Не договорив, она запнулась на полуслове.

Там, в створе между скалами, появился огонь. Это была не звезда и не лунное отражение… Это был свет. Где-то далеко в океане появился огонь! Это мог быть только фонарь на марсовом гнезде мачты. Она знала, что, когда идут хотя бы два корабля, они обязательно вывешивают фонари, чтобы не терять друг друга из вида.

– Так чего тебе хотелось? – не понял Рой ее молчания.

– Там корабль, Рой.

– Что?! – приподнялся д’Альби на руках и, все еще не встав на ноги, оглянулся.

– Тебе показалось, Маргрет, пригрезилось.

– Неужели не видишь, там что-то светится?! Это фонарь на мачте. Там корабль и он движется.

Рой отыскал глазами черное очертание восточной скалы, определяющей границу бухты и, подняв руку, ребром ладони условно поделил пространство между ней и огнем. Очень медленно, но расстояние все сокращалось: значит, судно не дрейфовало, а двигалось. И в этом заключалась опасность. Выхватив из костра одну из головешек, Рой метнулся к заливу, к шлюпке. Маргрет тоже подхватила какую-то ветку и бросилась за ним. Они кричали, размахивали своими «факелами», однако огонь спасения, огонь жизни медленно и отчужденно проплывал мимо них, все неотвратимее растворяясь в неизведанности океанского поднебесья.

Вернувшись к костру, Рой выхватил новую головешку и бросился бежать с ней по восточному берегу, но обнаружил, что буквально в нескольких шагах начинается прибрежная гряда. Не переставая кричать во всю мощь своих легких, он перескакивал с камня на камень, пробирался сквозь кустарник… Но гряда начала уходить круто вверх, и вскоре ни он – корабельный огонь, ни его факел – на палубе корабля, видеть уже не могли.

– Может, Бастианна тоже заметит этот огонь, а?! – в отчаянии крикнул он Маргрет, тщетно пытавшейся взобраться на тот, первый, валун, с которого начал свое восхождение Рой. – Может, твоя всезнающая и премудрая Бастианна все же заметит этот огонь и разведет костер? Она просто может взять горящую ветку из костра у хижины и разжечь костер на жертвеннике!..

– Она сделает это, Рой, – как можно спокойнее заверила Маргрет, понимая, что парень находится на грани истерики. – Вот увидишь, она это сделает.

– Какого черта мы оказались здесь, а не там, у жертвенника?! Если бы мы там развели огонь, моряки, наверняка, заметили бы нас. Просто не могли бы не заметить, понимаешь?!

– Конечно, понимаю, Рой. Теперь мы редко будем уходить от нашей хижины, а разжигать свой костер станем как можно чаще.

Но даже такое успокоение женщины не помогло: сойдя с валуна, д’Альби зашвырнул свой факел, закрыл глаза и, запрокинув голову, то ли заплакал, то ли просто по-волчьи взвыл. Нет, это и в самом деле был звериный, волчий вой. Словно вся мыслимая и немыслимая тоска, накопившаяся в душе этого мужчины, вдруг начала вырываться наружу, а выйти из него она могла только вот так: через плач, стон, через зубовный скрежет, через вой!..

И, подражая ему, как молодая волчица – вожаку стаи, Маргрет тоже завыла. Сначала неумело и тихо, потом все настойчивее, все громче и отчаяннее…

Все, что было на этом острове – Острове Обреченных – живого, в эти минуты притихло и насторожилось, пытаясь понять, что это за стая появилась в их, доселе таких тихих, ночных дебрях.

– Неужели никто из команды, ни один, не заметил нашего костра?! – вновь возмутился шевалье. – Ведь он намного ярче, намного сильнее любого из марсовых фонарей!

Уловив, что вожак прекратил вытье, Маргрет тоже притихла и, лишь немного поскулив, спокойно, рассудительно объяснила ему:

– Ночь, Рой. Матросы спят. Там одни мужчины, им не с кем – как тебе – заниматься ночью плотскими игрищами… Тем более – на палубе.

25

На рассвете Рой и Маргрет подбросили в угасающий костер немного сухих веток, отогрелись и пошли искать проход, которым можно было бы взойти на вершину гряды. Они понимали, что шансов никаких, и все же где-то в глубине души теплилась едва уловимая надежда: «А вдруг, Бастианна, действительно!.. И на корабле заметили костер! Теперь он стоит у побережья острова, готовясь высадить группу матросов, чтобы осмотреть его».

В конце концов они нашли подходящий участок склона, поднялись на одну из куполоподобных вершин, но никакого паруса в той стороне, где должен был находиться их лагерь, не увидели.

Спускаясь по ту сторону вершины, они заметили у подножья небольшую лужицу, которая, как оказалось, подпитывалась едва-едва пульсирующим родничком. Вода показалась чуть-чуть солоноватой, но пить, в общем-то, можно было.

Наполнив привязанную к поясу флягу, Рой уже собирался оставить это место, чтобы искать проход к бухте. И был несказанно удивлен, когда, ступив несколько шагов, наткнулся на… хижину! Это было настолько неожиданно, что д’Альби даже не сразу поверил в то, что они видят перед собой. Выхватив меч, единственное оружие, которое у них было, он оглянулся на герцогиню.

– Это ведь хижина, Маргрет, – проговорил он, словно бы ждал подтверждения, что перед ними действительно какое-то строение, а не островной мираж.

– В которой кто-то живет.

– Или жил.

– Или… жил, – с явной дрожью в голосе согласилась Маргрет.

– Эй, есть здесь кто-нибудь?! Я спрашиваю: есть кто-нибудь в этой хижине живой?

Ни звука, ни шороха.

Хижина была очень примитивной, сразу же видно, что строил ее человек, который не только не имел навыков какого-либо обращения с топором и прочим плотницкими инструментами, но и не рассчитывал основательно обживаться здесь. Обе боковые стенки строения были выложены из отесанных бревен, но из тех, что достались островитянину после кораблекрушения.

«Может, именно здесь и нашел свой приют кто-то из спасшихся моряков «Бригитты», – подумалось Рою. – Но почему тогда он не использовал все то, что оставалось на корабле и от корабля? Крыша, вон, покрыта ветками, – наспех, кое-как, и явно рассчитана на лето. Бревна, хотя и врыты в грунт, но между собой связаны канатом. А вместо двери – парусиновый полог».

Решительно сорвав его, чтобы осветить то, что находится внутри, Рой увидел примитивную, прямо на полу устроенную лежанку и полуистлевший скелет человека.

– Оказывается, мы здесь не первые, Маргрет, – проговорил он, едва сдерживая отвращение и тошноту.

– Что там? – спросила она, благоразумно не решаясь приближаться к хижине.

– Этого тебе лучше не видеть.

– Да? Там скелет? И не один? Сколько же их там?

– Один. Моряк.

Передохнув от затхлости и смрада, наполнявшего это жилище-склеп, Рой вновь заглянул в него и заметил, что на камне, лежащем справа от входа и служившим отшельнику столиком, чернеют какие-то вещи. Присмотревшись, он нашел там кожаный ремень и подвешенные к нему ножны, в которых покоился кинжал с рукояткой из желтой кости какого-то животного; баклажку и дощечку, на которой гвоздем было выжжено по-испански: «Изабелла» – что, очевидно, означало название корабля. – Плот. Один. Смерть. Родр…» – слово обрывалось, поскольку заканчивалась дощечка. Зато рядом с ней стояла аккуратно выложенная стопочка золотых монет – все состояние скитальца.

Хотя на дощечке было всего несколько слов, но ими была передана драма жизни и смерти испанского моряка по имени Родригес. Его «Изабелла» потерпела крушение. Спасся только он один. На плоту. После долгих скитаний оказался на этом острове, но уже больным и без оружия, а также без топора и всего, что помогло бы ему выжить здесь, на этом холодном северном острове.

Строя хижину, он уже знал свою судьбу и никаких иллюзий относительно своего будущего не питал. Единственное, на что он надеялся, так только на то, что когда-нибудь его останки все же обнаружат. Тем, кто их обнаружит, он и адресовал свое послание. Пояс с ножом и золотые монеты должны были стать его вознаграждением.

– Что ж, Маргрет, теперь у тебя есть настоящий боевой пояс, а кроме того, нам завещано добрый десяток золотых, с которыми можно будет начинать новую жизнь.

– Может, не стоит брать их?

– Они завещаны тому, кто их найдет. По законам морского братства, имущество погибших делится между оставшимися в живых. Здесь, на острове, мы – члены одной команды.

Повесив назад полог, Рой привязал его концы к поперечной ветке и, для верности, приложил камнями.

– Все, что мы могли найти на этом острове, мы нашли, – сказал он. – Если же на нем и хранятся еще какие-то тайны, пусть они так и останутся для нас тайнами. Мы же возвращаемся к своей хижине. За плотом из останков «Бригитты» пойдем через несколько дней.

Поднявшись на вершину, подковой охватывавшую пристанище Родригеса, они долго всматривались в ту сторону, где должна быть Канада. Порой то одному, то другому вдруг казалось, что где-то там, на горизонте, чернеет нечто похожее на далекую землю. Но чем дольше и напряженнее всматривались они, тем крупнее становились застилавшие их глаза слезинки.

Прибыв под вечер в лагерь, они попытались спросить Бастианну, видела ли она огни корабля. Но в ответ Бастианна рассмеялась:

– Видела, мой шевалье и моя герцогиня. Здесь прошла вся королевская эскадра Франции, салютуя выстрелами из орудий.

– Ты что, пьяна? – удивленно переглянулись Рой и Маргрет.

– Почему пьяна? Хотя, может, и пьяна. Корабль… – пожала она плечами.

– Да, корабль. Мы спрашиваем серьезно, – молвил Рой. – Прошлой ночью мимо острова проходил какой-то корабль. Мы видели его марсовый огонь с Канадского мыса.

Бастианна сидела на камне возле небольшого каменного корыта, выдолбленного островитянами рядом с Йорданом, чтобы можно было устраивать себе там летние купели, и с грустной улыбкой смотрела на своих товарищей по несчастью.

– Я вижу эти огни каждую ночь, голуби вы мои зацелованные. И каждый день тоже. Но это не марсовый огонь, как вы изволили выразиться, наш дражайший шевалье, это поминальные свечи по душам моряков, которые никогда больше не вернутся ни в один из портов мира, – вот что это за огни!

Рой и Маргрет вновь переглянулись, на сей раз мрачно.

– Если вы думаете, что я сошла с ума, то вы рано так думаете, – успокоила их Бастианна. – Просто взяла и вылакала добрую четверть бутылки рома, который так берегла и охраняла. Который так берегла на зиму. Но там еще немного осталось, Нет, конечно же, осталось, но, если хотите, можете отругать меня и даже избить. Пить в одиночку, тайком от вас, здесь, на острове, я права не имела. Это не по-морскому.

Высказав все это, Бастианна даже не заметила, как просветлели лица двух молодых островитян и как они облегченно вздохнули.

26

Бастианна, единственная хранительница времени на острове, определила, что первый снег выпал еще в конце сентября. Потом была небольшая оттепель, а к середине октября над Островом Обреченных уже отбушевал первый снежный ураган, совпавший с сильным штормом в океане, и все вокруг лагеря островитян покрылось снегом, льдом, изморозью.

Лишь когда по-настоящему завьюжило, Рой и Маргрет смогли оценить, насколько удачным оказалось выбранное ими место для хижины, куда не прорывался ни ветер с моря, ни ветер из глубины острова. К тому времени они, как только могли, утеплили свое жилище, а Рой даже умудрился «сочинить» некое подобие открывавшейся внутрь двери, которую он, вместе с Бастианной, сначала сколотил из жердей, затем оплел ветками лозняка, обшил парусиной и посадил на канатные петли. На вид это сооружение было неказистым, тем не менее вместе с пологом из козлиной шкуры, кое-какое тепло сохраняло. Даже в прихожей. Такой же полог имели вторая и третья комнатки их хижины, а также склад, в который они могли попадать прямо из комнатки.

Несмотря на два небольших окошечка, свет в которых проникал через квадратики парусины, жилище это получилось мрачным, но каким же теплым и вожделенным казалось оно всякий раз, когда Рой и Маргрет возвращались с охоты, прогулки или после того, как вновь и вновь расчищали дорожки, ведущие к Йордану и жертвеннику.

Из брусьев и досок, доставленных с места гибели «Бригитты», Рой соорудил некое подобие холодильника, в котором островитяне держали подвешенными части туш двух молодых коз, нескольких песцов и даже запоздавших с вылетом, очевидно, больных гусей. Используя ту соль, которая осталась в бочонке с засоленным мясом, Бастианна умудрилась засолить пару десятков рыбин, и еще вдвое больше были засушены или висели замороженными. Это был тот неприкосновенный запас, который должен был спасать их от голода в дни, когда охота не удавалась или когда погода не позволяла выйти даже за пределы их ложбины.

Впрочем, Рой старался делать все возможное, чтобы неудачных дней становилось как можно меньше. Проделав в заливе полынью, они умудрялись почти каждый день приносить свежую рыбу, и даже пополнять ее запасы на черный день. А еще они научились метко метать палицы, подбивая зимующих на прибрежных скалах птиц, чтобы таким образом экономить заряды для аркебуз и стрелы, которых становилось все меньше. Рой, конечно, смастерил еще два лука и наделал стрел из лозняка, используя наконечники, которыми снабдил его кузнец и которые снимал с уже использованных, поломанных стрел, но все же…

В ноябре, когда морозы стали особенно лютыми, Рой решил, что жилище нужно еще основательнее утеплить. Подчиняясь его идее, островитяне принялись сооружать вокруг шалаша стену из снега и поливать ее водой. Работе этой они предавались всего лишь по часу-полтора в день, и все же вскоре их пристанище оказалось охваченным ледовым каркасом, стенки которого были наклонены под углом, повторяя очертания самой хижины. Когда сверху островитяне накрыли это сооружение толстыми ветками сосны и ельника, а ледовые арочные ворота сделали такими, что любой из них протискивался лишь боком, да и то с трудом, они почувствовали себя и в большей безопасности, а главное, в хижине действительно стало намного теплее.

В декабре Маргрет в последний раз пошла с Роем на охоту. Истекал седьмой месяц ее беременности, и хотя герцогиня старалась держаться, Бастианна была решительно против, чтобы она куда бы то ни было надолго отлучалась от дома. Гувернантка вообще старалась ограждать ее от какой-либо работы, приказывала как можно реже бывать на ледяном ветру, а на все возражения Маргрет и Роя ответствовала, что они еще не понимают, что впереди их ждут самые трудные дни. Ибо рожать Маргрет придется в феврале, в лютые морозы, и дай-то Бог не только ребенку, но и всем им как-то продержаться до мая, когда по-настоящему потеплеет.

* * *

Они дошли до перевала, отделявшего Козью долину от каменистого плато, однако стада в долине не оказалось. Очевидно, еще вчера оно ушло через плато в сторону Близнецов, или в сторону Перста. Вот только отправляться туда нужно с ночлегом, а островитяне не были к этому готовы.

– Нам нужны лыжи, – молвил Рой, когда Маргрет в очередной раз провалилась в снежную ловушку. Снега, в общем-то, было немного, но очень часто он заполнял пространство между камнями, покрывая кроны низкорослых кустов, и, ступая на такую ловушку, трудно было даже предполагать, какой она глубины и что под ней ждет. – Мы с тобой совершенно не подумали о лыжах.

– Но ведь у нас не было досок, из которых их можно было бы выстрогать, – оправдывала его норд-герцогиня. – Проваливаясь в неглубокую расщелину между камнями, она слегка подвернула ногу и могла передвигаться, только опираясь на плечо мужчины.

– Теперь у нас появились две доски из «Бригитты», а значит, пару коротких лыж смастерить можно.

– Хорошо, вернувшись, вместе займемся изготовлением лыж. Я не очень мешаю тебе идти?

– Лучше скажи, как ты себя чувствуешь?

– Нога чуть побаливает, но уже расхаживается и вскоре боль утихнет.

– Все равно нужно возвращаться.

– Ни с чем?

– Да и небо, вон, затягивается пеленой. Может разыграться пурга.

Он шел, опираясь на копье, которым ему служил багор с «Бригитты», только с укороченным древком; за спиной, на куртке из козьей кожи, висела тяжелая аркебуза, а в ножнах – короткий узкий меч и нож. Маргрет же была вооружена более легким, чем аркебуза, арбалетом и колчаном с несколькими стрелами, а также тесаком и коротким матросским ножом.

Теперь они всегда были вооружены так, чтобы на любого зверя можно было охотиться и от любого зверя защищаться. Но сегодня им определенно не везло: остров словно вымер: ни зверей, ни их следов, ни даже привычных лесных звуков.

Влево уходила намеченная их собственными следами тропа, уводившая к хижине; справа, на сероватом фоне равнины, чернел кедровник. Рой склонен был возвратиться в лагерь, где он собирался оставить Маргрет под попечительством Бастианны. Чтобы затем вновь отправиться на охоту, но уже к Гусиному озеру. И он уже ступил было на тропу, уводившую к хижине, однако герцогиня оставила в покое его плечо, и, превозмогая боль, решительно зашагала в сторону кедровника.

– Но зачем рисковать, Маргрет? – потянулся Рой вслед за ней. – Еда у нас есть, нам ее хватит на несколько дней. И потом, я попробую поймать пару хороших рыбин…

– Мы на охоте, Рой. Нельзя же возвращаться ни с чем только потому, что ушли козы и что с первого раза нам не повезло.

– А что ты подвернула ногу?..

– Мы не можем возвращаться ни с чем только потому, что я подвернула ногу, – упорствовала норд-герцогиня, хотя было заметно, что прихрамывает она все сильнее. – И мы не можем расточать наши запасы. Ты же знаешь, какие трудные дни ждут нас. Особенно меня.

– Но у нас будут другие, более удачные дни…

– Если мы хотим дожить до лета, Рой, у нас все дни должны быть более-менее удачными.

«А ведь она, кажется, чувствует свою вину за то, что оказалась в положении, – подумалось шевалье, – потому стремится как бы отработать все те дни, которые вынуждена будет провести в бездействии».

На подходе к кедровнику камней стало меньше, а полуприкрытые снегом валуны хорошо просматривались еще издалека, причем каждый из них приобретал какие-то причудливые очертания, напоминая фигуры зверей, сидящих странников или сказочных чудовищ.

Маргрет понравилось это место еще летом, когда она приходила в сосново-кедровую рощу, как в озаренный солнечным светом храм: здесь витал особый запах и особый дух; здесь не было гор, и солнце дотягивалось своими лучами до полян кедровника и во время восхода, и перед закатом; здесь были чудные, окаймленные соснами и кедром, поляны, усеянные толстым слоем игольника, на котором не прорастал ни один кустик. Высокие «корабельные» сосны сходились кронами где-то в поднебесье, и казалось, что стоишь в храме с открытым небу куполом.

27

Норд-герцогиня понимала, что место, избранное для хижины, предстает более защищенным, теплым; что оттуда ближе к пресной воде, рыбному фиорду, к их лодке… Тем не менее внутренне она настроена была перенести свое пристанище сюда, на одну из этих озаренных каким-то внутренним сиянием полян, под кроны сосен-мачт, которые так ценятся корабельных дел мастерами. Но все это – мечтания. А в это время она заметила на опушке бурые пятна и интуитивно догадалась, что это кровь. Здесь же просматривались следы какого-то зверя, уводившие в сторону двух, похожих на разбитые кувшины, валунов, между которыми произрастала старая, приземистая сосна.

– Мар! – испуганно окликнул ее идущий позади Рой. – Осторожно! Справа!

Маргрет резко метнула взгляд вправо от одного из кувшинов и увидела рядом с валуном следы бурного пиршества. По остаткам растерзанной кожи она определила, что на сей раз жертвой оказался песец. Но кто в этом лесу мог напасть на песца, который и сам был сильным, выносливым хищником?

Да, расправа произошла совсем недавно, кровь еще свежа, но… почему Рой так встревожен: хищника-то поблизости нет.

Выстрел прогремел в то же мгновение, когда она услышала подозрительный треск, долетевший из кроны соседнего кедра. А через мгновение Маргрет инстинктивно отпрянула в сторону валуна. И только это, очевидно, спасло ее, ибо в следующее мгновение прямо на ее следы опустилась огромная кошка. Маргрет еще отчетливо запомнила хищный оскал зубов и ее рычание.

Первая попытка прыгнуть на свою жертву рыси не удалась, и она как бы пробуксовала. Лапа, на которую зверь пытался опереться, вдруг подогнулась и, отступив чуть дальше, за ребро валуна, Маргрет успела сорвать с себя арбалет. Но в то время, когда она пыталась вставить стрелу, кошка все же метнулась на герцогиню, сбила ее с ног.

Упустив арбалет, Маргрет, уже лежа, инстинктивно закрыла лицо скрещенными руками и ощутила, как где-то на скрещении их начала смыкаться пасть этого страшного зверя. Казалось, еще мгновение – рысь прокусит рукав куртки из козлиной кожи и все остальное одеяние… Но, приблизившись к ним в каком-то невероятном прыжке, Рой с трех-четырех шагов, остававшихся до кошки, изо всей силы вонзил в нее свое копье.

Оставив руки Маргрет, зверь повернулся, чтобы встретить второго врага, но при этом когти его передних лап вонзились в куртку Маргрет так глубоко, что зверь приподнял женщину за конвульсивно согнутые руки, приблизив ее лицо к своей шее.

Если бы кошка повернулась к женщине в это мгновение клыками, она, наверное, разодрала бы ей лицо. Но рысь видела, как, преодолевая небольшую заснеженную лощину, утопая в снегу, к ней приближается другой, точно такой же, невиданный ею раньше зверь, который нанес ей рану, не приближаясь, не вступая в схватку, не встречаясь с ней пасть к пасти.

В ужасе, прикрыв лицо изогнутой левой, Маргрет под ладонью правой вдруг ощутила рукоять ножа. Того самого, который, вместе с поясом, достался ей от погибшего испанского моряка.

Выхватив его, Маргрет собрала остатки развеянных страхом сил и вонзила рыси в шею. Удар оказался несильным, но пришелся в вену, и Маргрет, которой уже не раз приходилось разделывать туши зверей, знала, что это такое. Этим ударом женщина на какие-то секунды парализовала рысь, уже готовившуюся развернуться и встретить нападение Роя. Но огромная кошка все же сумела приподняться на задних лапах и, несмотря на раны и копье в боку, даже приготовилась к прыжку, однако человек уже был рядом и последнее, что могла запомнить рысь, – это яростный рев своего врага и блеснувший над ее головой, на холодном зимнем солнце, клинок его странного «клыка».

Для верности Рой еще раз опустил меч на голову рыси, оттянул ее тяжелую тушу и, ничего не расспрашивая, молча присел возле Маргрет на колени.

– Я цела, Рой, я цела… – поспешила успокоить его норд-герцогиня. – Вот мои руки, вот грудь… ничего страшного, я цела.

Словно бы не доверяя ей, Рой взял ее руки в свои, и Маргрет ощутила, как они дрожат, и как все тело мужчины дрожит от какого-то страшного напряжения, которое постепенно расслабляло его организм. Бледное лицо, дрожащие руки, охваченные ужасом глаза…

– Ты испугался так, словно эта тварь напала на тебя, словно это ты оказался…

– Безумный бросок копья, Мар. Если бы я промахнулся… – Не в силах продолжить, Рой взял в рот горсть снега, даже не заметив, что он окровавленный, и, совершенно обессилев, припал головой к груди.

– Не везет нам сегодня, Мар… – проговорил он, все еще не приподнимаясь и сокрушенно покачивая головой. – День какой-то такой выдался… ни в чем не везет.

– Почему же не везет?! – погладила его по голове Маргрет, удивляясь тому, как быстро прошел у нее страх. – Посмотри, какого зверя мы с тобой убили! А значит, у нас уже есть мясо и шкура.

– Не смогу я есть это мясо, Маргрет, – проговорил Рой, приподнимаясь.

– Почему? – легкомысленно удивилась она. – Всякий зверь – это всего лишь… зверь.

 Рой с трудом поднялся на ноги, подхватил жену под мышки и тоже попытался поднять, но оступился и они упали в снег, друг на друга, да так, что оскаленная морда все еще агонизирующей рыси оказалась у их изголовья.

– Кажется, она все еще рычит, – почему-то отлегло от сердца Роя.

– Думаешь, она растерзала бы меня?

– Обоих, – заверил ее Рой, вновь поднимаясь и помогая подняться Маргрет.

– Значит, она способна охотиться на человека, подобно волку или медведю?

– Всякая жертва для нее – всего лишь зверь, несколько кусков мяса.

– Очевидно, здесь есть еще такие же кошки?

– Должны быть. Во имя продолжения рода. Или же где-то неподалеку есть более крупный остров. С которого звери пробираются сюда по льду океана.

«Во имя продолжения рода…» – интимно резануло герцогиню. – Почему он ответил именно так? Намек? Конечно же, намек. Не радует его моя беременность. Не ко времени… Впрочем, тебя она разве радует? Ведь и в самом же деле: не ко времени!»

– По крайней мере, теперь мы знаем, – молвила вслух, – на остатки чьего пира мы время от времени натыкаемся. Так что одним опасным зверем и нашим страшным врагом на острове стало меньше.

– Не говори об этом ликующе, иначе нас услышит медведь. Его это может задеть: «Кто здесь, в конце концов, хозяин?!»

На сей раз попытка поднять Маргрет оказалась удачной. Но, уже поставив герцогиню на ноги, Рой лихорадочно ощупал ее живот:

– Ощущаешь боль?

– Нет.

– Ты и в самом деле не ощущаешь никаких болей внизу живота?

– В самом, Рой.

– Я спрашиваю об этом уже не только как муж, но и как врач. Поэтому будь со мной откровенной, как если бы ты говорила с Бастианной.

– Да успокойся ты, Рой. Ты вовремя оказался рядом. И можешь считать, что спас не только меня, но и того, кто вскоре должен появиться на свет.

Шевалье замялся, еще раз ощупал ее живот и, отойдя, не зло пнул носком ботинка морду рыси.

– Только ты не рассказывай обо всем Бастианне, а то отругает она нас обоих. Ладно?

– Уже договорились, – озорно заверила его норд-герцогиня.

– Ты же знаешь, что в таких случаях Неистовая Корсиканка становится опаснее этой страшной кошки.

Рой срубил две сосновые ветки, они вместе затащили на них тушу рыси и привязали. Этих приспособлений вполне должно было хватить, чтобы дотащить добычу до более надежных саней, сколоченных из брусьев «Бригитты» и оставленных недалеко от перевала.

Но, прежде чем взяться за канатную лямку, Рой вновь оголил меч и пробрался между валунами.

– Я так и знал: мы вышли прямо на ее логово! – крикнул он, и Маргрет немедленно последовала за ним.

Рой был прав: под камнем чернело небольшое углубление – своеобразный грот, наполовину прикрываемый стволом сосны. Присев, Маргрет увидела устеленное мелким ельником и шерстью логово, в котором большая кошка, очевидно, чувствовала себя надежно и уютно.

– Она не виновата, Рой, – повела Маргрет пальцами по комкам шерсти у края логова. – Она живет здесь давно, это ее остров, и это мы вторглись в ее владения, а не она – в наши.

– Жаль, что ты не сумела объяснить все это, оказавшись под ее пастью и когтями, – с вернувшейся к нему иронией заметил Рой. – Слушая тебя, рысь, конечно же, прослезилась бы.

– И все же ты жестокий, Рой. Как, впрочем, и все мужчины. Какое счастье, что у нее нет детенышей.

– Какое счастье, что их у нее нет, – совершенно с иной интонацией произнес Рой, имея в виду уже их с Маргрет счастье. – Иначе каждый день один из ее щенков охотился бы на нас. И потом, насколько я понял, мы убили самца.

– Ты уверен?

Рой округлил глаза и пожал плечами.

– Для этого не надо слыть «медикусом».

– Странно, почему здесь все без пары: медведь бродит один, большой кот тоже один, – пробормотала Маргрет.

– Потому что остров у них здесь такой, монастырский.

– Остров одиночества.

– Скорее, все же обреченных, – уточнил Рой, думая о чем-то своем.

– Значит, так и будем его называть.

28

В конце декабря туман, доселе почти неразвейно окутывавший остров, наконец-то развеялся, словно бы растаял над ледяными полями океана, и между ними и низким хмурым поднебесьем, словно пламя костра, впервые за много недель пробились лучи солнца. В тот же день северные ветры, насквозь пронизывавшие хребты и долины этого осколка тверди земной, утихли, и Рой, перенеся последние несколько камней из побережья фиорда, смог завершить строительство «маяка».

Выложив почти двухметровой высоты каменную стену, он полукругом соединил три сосны, с трех сторон закрыв кострище от ветра, так что отныне костер был открыт только с южной стороны, с которой зимой ветры прорывались очень редко, но с которой его могли заметить далеко в океане. Крышу этого убежища Рой соорудил из жердей, покрытых ветками ельника, а края ее залепил снегом и залил водой, скрепив таким образом ледовым панцирем.

Маргрет сразу же облюбовала сие островное «святилище». Его вытесанный из большого известняка трон, или жертвенник, Рой и Бастианна выстелили сухим мхом и шкурами, а пространный желоб под троном стал хранилищем сухого мха и щепок, которыми быстро можно было развести костер. Впрочем, в последние дни он почти не угасал. В хижине Маргрет не сиделось: там ее тошнило, не хватало воздуха, начинала кружиться голова. Зато здесь, тепло одетая, укутанная шкурами, она чувствовала себя превосходно, а главное, здесь был костер, их маяк, а перед ней простирался океан. Пусть на несколько миль все вокруг было сковано льдами, однако норд-герцогине верилось, что это только возле острова… а миль за десять южнее его океан остается свободным, а значит, судоходным. Ни Рой, ни Бастианна в душе с ней не соглашались, но разочаровывать не хотели.

Там, в хижине, она чувствовала себя оторванной от мира, забытой и, несмотря на присутствие еще двоих людей, неизлечимо одинокой. Здесь же перед ней открывался океан, который соединял ее со всем огромным миром, и осознание этого хоть в какой-то степени развеивало ностальгию.

Разведя костер, Рой присел у медленно разгорающегося огня и с тревогой поглядывал на Маргрет. «Как же не вовремя приходит пора рождения нашего ребенка! – в который раз с душевной тоской подумал он. – Что мы будем делать с ним? Удастся ли продержаться хотя бы до лета? Да что там «продержаться»? От самой мысли о том, что ему, вместе с Бастианной, придется принимать роды, д’Альби бросало в холодный пот. Как медик он прекрасно знал, какие могут быть осложнения, и что здесь, на острове, будет бессилен чем-то помочь Маргрет, поскольку ни опыта у него, ни лекарств, ни инструментов… Да и Бастианна, по мере того, как приближался час рождения, стала заметно нервничать и немного успокоилась лишь после того, как Рой хорошо проконопатил доставшуюся ему от «Бригитты» большую бочку, превращая ее в купель для взрослых и младенца.

– Ты пойдешь сегодня на охоту? – вывел его из раздумий голос Маргрет. Она спрашивала об этом, не отрывая мечтательного взгляда от снежно-ледяной глади залива.

– Пойду. Надо пойти, пока держится хорошая погода.

– К кедровой долине?

– Вдруг удастся подстрелить соболя или песца!

Маргрет мечтательно улыбнулась. В хижине ее изводила тоска, а вот на охоте все было интересно; там появлялся азарт, и каждый день открывалось что-то новое: пейзаж, зверь, невиданное раньше растение; скала и каменистая россыпь, а главное, там она забывала и о Франции, и о том, что оказалась на затерянном посреди океана островке.

– Когда ты был там позавчера, следов большой кошки не видел?

– Не попадались.

– Значит, это, действительно, была последняя и единственная. Возвращаясь во Францию, обязательно захватим ее шкуру. Тогда я всем смогу рассказать, какой ты храбрый и меткий охотник. Это будет твой самый большой охотничий трофей.

– Обладатели шкур тигров и африканских леопардов вымрут от зависти, – улыбнулся Рой.

– Зато с этим трофеем будут связаны такие воспоминания, какие им и не снились.

– Именно поэтому воспоминаниям нашим и никто не поверит.

– Ну и пусть. Разве так уже важно: поверят – не поверят? Это будут наши с тобой воспоминания. О нашем с тобой острове.

– Скорее бы они настали, эти воспоминания, при которых и остров, и все, что с нами здесь происходило, показалось бы кошмарным сном.

Маргрет наконец-то оторвала взгляд от залива и несколько высокомерно взглянула на шевалье.

– Разве все, что здесь происходило, действительно кажется вам кошмарным? По-моему, нет. У нас здесь были и очень даже прекрасные дни. Которые и вспоминать нужно будет, как самые прекрасные.

– «Прекрасные дни»! – иронично хмыкнул Рой, покачав головой. – Вот уже не ожидал: «Прекрасные дни»!

– На всякий случай загляни в ее логово, – поспешила избежать словесной стычки Маргрет. – Вдруг его облюбовала другая кошка, когда-то появившаяся в нем на свет?

– Первое, что я сделаю, так это нанесу визит логову большой кошки, – заверил ее д’Альби. – Потом пройдусь через всю кедровую долину и воинственным кличем буду вызывать на турнир всякое зверье, которое только возомнит себя равным мне. Вызвав его на поединок, я провозглашу, что победу посвящаю даме моего сердца, досточтимой герцогине Маргрет из древнего рыцарского рода Робервалей, ведущего свое начало от рыцаря Георга Роберваля, прославившегося еще во время Второго похода крестоносцев…

– А ведь, если забыть об этом негодяе, адмирале де Робервале, род мой и в самом деле древний и славный. Только, пожалуйста… не напоминай мне больше ни об адмирале, ни о роде Робервалей.

– Уж не хочешь ли отречься от своего рода?!

– Наоборот, пекусь о его чести. А потому постоянно думаю о матери, отце; о нашем замке… И о той нашей охоте – под звуки рожков, с кавалькадами славных рыцарей и пирами на поляне у охотничьего домика…

На сей раз шевалье не ответил. Молчание явно затягивалось, однако ни Рой, ни Маргрет не торопились прерывать его, помня, что в таком молчании угасают искры неразгоревшейся ссоры, искры нервного раздражения.

Тем временем чайки и бакланы стаями улетали в океан, чтобы где-то там, вдалеке, выискивать полыньи и подкармливаться рыбой. С наступлением зимы птиц на острове стало значительно меньше, и теперь они не казались такими шумливыми, как в тот день, когда они с Бастианной впервые взошли на жертвенник.

– Знаешь, не ходи сегодня ни в кедровник, ни к Гусиному озеру, – предложила норд-герцогиня, почувствовав, что окончательно остыла. – Лучше спустись к фиорду, к нашим полыньям. Наверное, там скопилось немало рыбы. А я буду наблюдать, как ты рыбачишь, и просто наблюдать за тобой, как когда-то мы наблюдали за рыбачащим медведем.

– Пожалуй, так и сделаю, Мар, – неожиданно легко согласился Рой. – Только сначала пойду немного вздремну. Вчера я пришел поздно и…

– … Долго ворочался, а потому не выспался.

– Зато, отоспавшись, стану самым удачливым рыбаком этого острова.

– Которому здесь, на острове, и равных-то нет! – шутливо поддержала его Маргрет.

 29

Бастианна ждала Роя у входа.

Корсиканка оказалась самой теплолюбивой из них, она терпеть не могла ни мороза, ни даже снега, а потому старалась выходить из хижины как можно реже и только при крайней необходимости. Всякий мороз казался ей невыносимым и гибельным, и, возвращаясь из очередного зимнего похода в хижину, которая казалась ей теперь пределом тепла и уюта, она всякий раз с ужасом говорила: «Господи, если бы у нас, на благословенной Корсике, хотя бы три дня продержались такие морозы, все корсиканцы тут же вымерзли бы! Благослови же Корсику, которая, конечно же, была задумана в виде земного рая, только что-то там у Всевышнего не получилось».

При этом Бастианна даже не замечала, что именно здесь, на острове, лицо ее стало по-крестьянски розовощеким и посвежевшим, да и вся она пополнела, посвежела и, как казалось Рою, даже значительно помолодела.

Сейчас, протискиваясь мимо корсиканки, Рой на несколько мгновений как бы застрял в проходе между каменными стенами и рука его невзначай легла на бедро женщины. Вместо того, чтобы одернуть его, Бастианна по-заговорщицки прижала ее своей пухлой ладонью и, подняв голову, смело посмотрела в глаза мужчине.

– Вы хорошо укутали, Маргрет, шевалье? – взволнованно задрожал ее голос.

– Ей будет тепло, – рука Роя по-прежнему покоилась на ее бедре, и корсиканка все еще придерживала ее своей горячей пухлой ручкой.

– В самом деле?

– Я сделал все, как надо.

– Значит, мне нет необходимости идти к ней?

– Необходимости нет, Бастианна.

– Ей тяжело сейчас, шевалье. Так будет еще два месяца, потом настанут роды. В такие месяцы мужчины аристократок, как правило, остаются забытыми и неухоженными.

– Как всегда.

– Не «как всегда», мой шевалье, не «как всегда». Просто некоторые женщины не понимают, что плоть мужчины сотворена не только для зачатия, но и для любовных утех. И что она менее терпелива и более буйная, нежели наша, женская; разве я не права, величайший из медикусов Франции?

– В этом вы, очевидно, смыслите побольше всех ученых мира.

– Вот тут ты прав, – и по лицу корсиканки скользнула едва заметная улыбка. Это была улыбка знающей цену себе и своим чарам куртизанки.

Лишь на несколько мгновений припав к нему, она прошептала:

– Не томись, через несколько минут вернусь. Это будет прекрасно. – И направилась к Маргрет.

В хижине было тепло. Горел огонь, закипала очередная «похлебка по-корсикански». Дым уходил в небо через обломок металлического дымохода, оказавшегося вместе с прочим добром, на берегу, вблизи места гибели «Бригитты», а тепло мерно расходились через поднятые пологи по комнаткам.

Улегшись на лежанку, Рой нетерпеливо взглянул на вход: Бастианна явно задерживалась, а сегодня он и в самом деле чувствовал, что очень возбужден. Причем так, как давно уже не возбуждался, даже когда рядом лежала Маргрет. Беременная… Маргрет. Которая, и в самом деле уже давно не позволяла ему не то что ласкать, но даже прикасаться к себе.

Убедившись, что она действительно ждет ребенка, герцогиня словно бы успокоилась и, решив, что все, что зависело от мужчины, им уже сделано, и дальше он просто не нужен, будет вплоть до игрищ, которые приведут к зачатию второго ребенка.

Он все понимал, он терпел, стыдливо подавляя и развеивая свою страсть, убеждая себя, что не гоже, не время сейчас предаваться плотским слабостям. Ведь это по его же вине с Маргрет случилось то, что здесь, на этом диком острове, конечно же, не должно было случиться. И вот сейчас вдруг произошло то, о чем он даже не помышлял, но что, по законам природы, рано или поздно должно было произойти: он открыл для себя, что рядом есть еще одна женщина, еще далеко не старая, с остатками былой красоты и удивительно сохранившейся фигурой, которую не могли скрыть даже примитивные островные одеяния. Впрочем, Бастианна и не спешила одеваться в ею же вычиненные кожи, а продолжала ходить в приталенных платьях, а иногда и в брючном костюме наездницы – одного из двух, которые, как и Маргрет, предусмотрительно захватила с собой из дому, дабы на судне не дразнить моряков.

Да, все это время Бастианна была рядом, она видела их любовные игрища; по ночам – сама того не желая – становилась свидетельницей их сексуальных развлечений, хотя молодые всячески старались предаваться им неслышно. И все это время корсиканка терпела, грезила какими-то своими воспоминаниями, своими полузабытыми или еще не обретенными мужчинами. И так было до сего дня…

…Вот она наконец, вошла, постояла у порога, давая возможность глазам привыкнуть к полумраку, и склонилась над своим варевом.

– Слышите, какой запах, шевалье? Это будет лучшее из моих блюд.

– Еже бы! Куски мяса с остатками сухарей.

– Вот именно, мой шевалье, с остатками. Оказалось, что, при всей нашей экономности мы были слишком прожорливы и расточительны.

– Подойди ко мне, – вполголоса проговорил Рой, ощущая, что во рту у него предательски пересохло.

– И все же это будет лучшая из моих «похлебок по-корсикански», – то ли не расслышала она, то ли сделала вид, что не слышит. – И я еще подумаю, каждый ли заслужил это блюдо.

Рой поднялся и, не обращая внимания на то, что женщина держит в руке ложку с горячей похлебкой, чтобы попробовать на вкус, попытался привлечь ее к себе. Но Бастианна поднесла к его губам горячую ложку, так что чуть не обожгла ему губы, и спокойно, назидательно произнесла:

– Женщину моей фигуры, дорогой шевалье, лучше обнимать сзади, обхватывая руками грудь и прижимаясь к бедрам. – Выдержав паузу, она грациозно повернулась к нему спиной, дала обнять себя, и, потершись о мужчину ягодицами, все же попробовала на вкус свое творение. – Даже не представляете себе, мой шевалье, – по-кошачьи изогнулась так, чтобы еще и касаться затылком его подбородка, – какая нас ждет прелесть. Нет, на сей раз я имею ввиду не похлебку. Маргрет ты ведь ни разу не брал так, как сейчас обнимаешь меня, правда?

– Не брал, – смущенно признался Рой. – Пытался, но она…

– При чем тут она, мой шевалье? – в руках мужчины женщина должна быть, как скрипка – в руках скрипача; она должна извиваться и стонать; она должна играть именно то и именно так, как хочет скрипач, и при этом рыдать от удовольствия. Ложитесь мой шевалье. В свое время у меня тоже случилось так, что забеременела я намного раньше, нежели поняла, каким образом это происходит. И тогда мне едва-едва исполнилось шестнадцать. Правда, родить мне не довелось, как, впрочем, и во второй раз забеременеть, что-то там во мне возмутилось против всего этого. Да вы ложитесь, шевалье, и не думайте, что я намерена пересказывать вам все свои бренные странствия по этой жизни.

Еще раз выглянув, не вздумала ли возвращаться Маргрет, она присела у лежанки Роя, сама расстегнула его брюки, налегла рукой на его грудь, когда он попытался приподняться, чтобы помочь ей раздеться, и произнесла:

– Единственное, что от тебя требуется сейчас, так это лежать и блаженствовать. Всем остальным я займусь сама.

Рой покорно положил руку ей на затылок, а еще через несколько мгновений сладострастно впился пальцами в ее волосы.

– Я знал, что и таким образом женщины тоже ласкают, – почти простонал он. – И слышал, что это прекрасно. Но не думал, что настолько… прекрасно.

– Прекрасное вам еще только предстоит, мой шевалье, – прервала Бастианна свои игры только для того, чтобы в очередной раз заинтриговать мужчину. – И каждый день оно будет являться вам так, словно открылось впервые.

30

Понадобилось несколько дней и несколько интимных уединений Роя и Бастианны, прежде чем Маргрет заподозрила что-то неладное. Заподозрить-то она заподозрила, но всякий раз вопрошала себя: «Рой и Бастианна?! Все что угодно, только не это!»

Однако самое любопытное заключалось в том, что хитрая и многоопытная Бастианна продолжала относиться к Рою и к ней так же, как относилась раньше, – с ироничным невосприятием, а порой и с агрессивностью тещи или свекрови; с заботливостью гувернантки и в то же время с требовательностью няни, позволявшей себе не только наставлять свою великовозрастную воспитанницу, но поучать ее.

А вот Рой… Рой маскировать свои чувства не умел. Проходя мимо корсиканки, он всякий раз стремился, если не подержаться за ее талию, то хотя бы притронуться к ней рукой. И сколько раз Маргрет улавливала при этом, как его рука, словно бы невзначай, скользила по плечу Бастианны и как охотно он соглашается теперь отпускать ее, свою Маргрет, на прогулки и сидение на жертвеннике, хотя раньше всякий раз пытался удерживать, опасаясь, как бы она не простудилась. А главное, д’Альби совершенно перестал видеть в ней, норд-герцогине, женщину. И, если еще недавно, особенно по ночам, Маргрет приходилось буквально отбиваться от него, совестить и призывать к благоразумию, то теперь она готова была сама подставлять ему грудь, прижиматься к нему, просить, чтобы хоть изредка прикасался губами к ее губам.

Однажды, когда мороз поутих и сквозь пелену седого тумана вновь пробились несмелые лучи солнца, которое, уставившись на остров, словно бы удивлялось, что эти трое все еще выживают на нем, Маргрет предложила Рою спуститься вместе с ним к форту, чтобы помочь в рыбалке. Несколько дней подряд в этом ему, на удивление, охотно, помогала Бастианна, которая вдруг забыла о своей знойной корсиканской желчности и представала на редкость тихой и умиротворенной. Кроме того, Маргрет сказала, что ей хотелось бы проведать «форт», часть которого Рой по-прежнему оставлял прикрытым парусиной и ветками. Этот свой шалаш он использовал как укрытие, в котором можно было во время рыбалки отогреться у костра или подождать, когда наполнятся самодельные верши.

Начиналось все неплохо. Рой охотно позволил Маргрет сопровождать себя. Затем обновил и расширил две проруби, быстро опустил в них верши… и, немного помаявшись, оставил Маргрет одну, чтобы под каким-то предлогом вернуться в хижину. Выждав, пока он скроется за выступом скалы, Маргрет, томимая подозрением, пошла вслед за ним.

Стараясь ступать неслышно, чтобы не скрипел снег, она буквально подкралась к двери. Ждать пришлось совсем недолго. Донесшиеся до нее голоса и страстные стоны не оставляли сомнения в том, чем занимаются в хижине гувернантка и ее муж.

Решительно войдя в это пристанище изменников, она увидела Бастианну, восседавшую на ее Рое. Увлекшись, ни корсиканка, ни шевалье появления норд-герцогини не заметили, и этих нескольких секунд неведения вполне хватило, чтобы страсти их слегка поулеглись.

Томно охнув, Бастианна произнесла свое устрашающее: «Мар-грет!»», в ответ услышала, как герцогиня издала какой-то грозный рык, и все же никакой нервотрепной спешки корсиканка не проявляла. Спокойно поднялась и принялась приводить себя в порядок. Иное дело Рой… Он подхватился и сразу же принялся что-то там объяснить своей возлюбленной. Однако Бастианна иронично и в то же время жестко остановила его:

– Помолчите, шевалье. У нас здесь назревает сугубо женский разговор, – и, выдержав незримый, но вполне ощущаемый взгляд и напряженное молчание своей госпожи, спокойно, в великосветской манере произнесла: – А на что вы, собственно, рассчитывали, норд-герцогиня, зная, что на всем острове есть всего один мужчина и всего две женщины? Причем одна из женщин, насытившись мужчиной, как-то скоропостижно и некстати охладела к нему; другая же, истосковавшись по ласкам своих позабытых во Франции мужчин, наоборот, некстати и столь же скоропостижно воспылала к нему всякой там страстью.

– Я хочу, чтобы ты убралась отсюда, мерзавка, – проговорила Маргрет, отвешивая ей пощечину, которую корсиканка восприняла с поражающей невозмутимостью.

– Только лишь из хижины или с острова прикажете тоже?..

– С острова – тоже.

– Мерси, герцогиня де Роберваль. Я бы с удовольствием.

– Как ты можешь так вести себя?

Рой этого разговора уже не слышал, трусливо оставив сие турнирное ристалище для своих женщин, он почти бегом спустился к «форту», стараясь как можно скорее забыть о происшедшем.

– Хотите устроить скандал? – почти уперлась в Маргрет своей выпяченной, разгоряченной грудью Бастианна.

– Да, хочу! – приняла этот вызов герцогиня, теперь уже они действительно упирались грудью в грудь и топтались, перемещаясь на маленьком пятачке, словно обхватившие друг друга мертвой хваткой борцы.

– В высшем обществе для этого обычно использовали балы. Наиболее пикантные и скандальные сцены разыгрывались на придворных сборищах. Прикажете заказать оркестр, герцогиня?

– Вы, Бастианна, конечно же, отпетая дрянь. Однако скандал я бы желала закатить не вам, а одному мсье! – почти прокричала она, чтобы стоявший, как ей казалось, где-то у входа Рой мог расслышать ее слова.

– При чем здесь он, Маргрет? – артистично вздохнула корсиканка, сдавая свои позиции и даже снисходительно подставляя противнику спину. – Этот несчастный здесь ни при чем. Тут всему виной вы. Но, повторяю, это уже будет сугубо женский разговор. И без присутствия шевалье. А вообще-то, вам еще очень повезло, что никакой другой женщины за сотни лье отсюда нет. Так что эти наши с Роем плотские игрища лично вам совершенно ничем не угрожают. Знаете, сколько подобных историй я бы могла вам понарассказывать?!

– Не надо, – простонала сквозь сцепленные зубы Маргрет, понимая, что Бастианна права. – С меня вполне достаточно одной этой вашей… «истории».

– Вы правы, герцогиня. Это лишь на нашем забытом Богом и людьми островке сие происшествие может восприниматься, как грандиозное событие. Во Франции же оно вряд ли потянуло бы даже на мимолетную сплетню. Убедитесь в этом на примере жизни вашей матушки, герцогини Алессандры.

– Замолчите вы наконец, бесстыжая?! Мне и без вашего словоблудия горько и тошно.

– Кому же здесь, на этом клочке суши, понять вас лучше, нежели мне? – патетично воскликнула «наследственная» пиратка. – Только прошу вас: Рой здесь ни при чем. Не превращайте нашу, и без того трижды проклятую, жизнь в сплошной ад.

Вновь настало тягостное молчание. Маргрет понимала, что и в этом случае корсиканка права: раздувать ссору, а тем более гнев – погибельно для всех троих.

– Дьявол с вами, – устало молвила норд-герцогиня. – Занимайтесь, чем хотите. Я ведь догадываюсь, что это у вас не первое свидание. – Она выдержала паузу, очевидно, полагая, что Бастианна подтвердит или же станет опровергать ее предположение. Однако корсиканка благоразумно промолчала.

Наступила длительная, неловкая пауза.

– Я пришла сюда вовсе не потому, что хотела выследить. Просто нужно было кое-что извлечь из сундука. Ну да это потерпит.

– Здесь все потерпит, – поддержала ее Бастианна. – До Судного дня терпеть здесь всему и всем. Ибо сама наша жизнь многотерпима.

Волнение не прошло для Маргрет бесследно. Обхватив руками живот, она едва слышно простонала и вышла из хижины.

– Только не надо стенаний и раскаиваний, – обронила корсиканка, набрасывая на себя накидку из шкур, чтобы податься вслед за герцогиней. – Случилось то, что и должно было случиться. А вот волноваться вам нельзя.

И хотя произнесла это Неистовая Корсиканка спокойно и убежденно, все же была немало удивлена, когда невесть зачем возвращающийся к хижине шевалье неожиданно прорезавшимся голосом твердо молвил:

– А как же мне было хорошо с тобой, Бастианна!

К счастью обеих женщин, он произнес это, когда Маргрет, даже не взглянув в сторону мужа, уже подходила к жертвеннику.

– Мог бы и не говорить. Было бы странно, если бы тебе было так себе… – попыталась прервать его признание, ведь обходилось же до сих пор без них. – Но, понимаешь…

– Только благодаря тебе я узнал, что такое истинная женщина и что такое истинная любовь.

– «Истинная женщина» – возможно, да, – проворчала Бастианна, которая терпеть не могла подобных признаний, как и вообще лишних слов, ибо твердо придерживалась древнего правила всех любовников-греховодников: «Это делают, но об этом не говорят». – Только не впутывайте сюда «истинную любовь». Потому что женщина – это праздник телес, а любовь всегда бестелесая. С той поры, когда вы познали тело любимой женщины, вы уже предаетесь не любви, а женщине. – А, немного помолчав, задумчиво добавила: – Или же больше не предаетесь, отрекаясь и от этого тела, и от этой любви. Чтобы искать другую. Так что вам еще и повезло, что здесь, на острове, вы нашли женщину, разочароваться в которой трудно. Причем не только на острове, но и там, во Франции. Тем более, что найти здесь кого-нибудь получше вам уже не выпадет.

– Но мы еще будем?.. – страстно подался к ней Рой, демонстративно пренебрегая опасностью, исходящей от все удаляющейся от них герцогини. – Не сегодня, а вообще?..

– Конечно, будем, – обыденно молвила Бастианна. – Остановить нас не кому, сами остановиться мы не сможем. Так и будем блаженствовать, пока не остынем друг к другу. Разоблачение всегда опошляет чувства влюб… простите, увлеченных, зато подогревает азарт. А мы с вами, мой шевалье, игроки, судя по всему, азартные. Причем настолько, что раньше об этом даже не догадывались. Намереваетесь предстать перед герцогиней, чтобы просить прощения?

– Думаю, сейчас не стоит.

– Конечно, не стоит. Но не стоит решительно утверждать это, волновать ее лишний раз ни к чему, пусть немного остынет.

Бастианна уже отвернула полог, чтобы войти в небольшой коридорчик, когда услышала, как к телу ее прильнуло тело Роя, а крепкие руки сомкнулись у нее на груди. Она, конечно, понимала, что Маргрет удалось расстрелять их «на взлете» и что если бы эта юная ревнивица не появилась, они предавались бы своей страсти еще довольно долго, но все же теперь явно было не время возвращаться на греховное ложе.

– Не казните меня, Рой, – взмолилась она, томно потершись о него ягодицами. – Между двумя палачами мне не устоять. Лучше отправляйтесь к фиорду и ловите там… – многозначительно выдержала она паузу, – рыбу. На виду у Маргрет. Пусть герцогиня видит вас, созерцает ваше старание и постепенно успокаивается.

* * *

А через несколько минут Бастианна сама храбро предстала перед норд-герцогиней. Та восседала на жертвеннике, у костра-маяка, и, мстительно поджав губы, всматриваясь куда-то вдаль, стараясь не замечать присутствия гувернантки.

– Да, герцогиня, да, это случилось, – проговорила корсиканка, набрасывая на колени Маргрет принесенный с собою плед. – Но прежде всего потому, что этого хотела я, – принимала всю вину на себя, – тоже, как и вы, живая душа; тоже, как и вы, женщина… все еще. Хотя, казалось бы, давно пора…

– Зачем ты пришла сюда, Бастианна?

– Принесла плед.

– Не желаю ни видеть тебя, – отбросила плед Маргрет – ни выслушивать твои оправдания.

– Я и не собираюсь оправдываться, герцогиня; всего лишь объясняю, что произошло, – вновь вернула она плед на ее колени.

– Я-то ожидала, что с объяснениями явится Рой.

Стоило ей произнести это, как на заснеженном, обрамленном ледяным барьером плато появилась поникшая фигура шевалье. Не останавливаясь и даже опасаясь взглянуть в сторону женщин, он, как нашкодивший мальчишка, старался как можно скорее достичь вершины гребня и исчезнуть за ним, на склоне.

– Не волнуйтесь, он тоже в конце концов явится. Уж не вообразили ли вы себе, что шевалье собирается поменять тайное обручение с герцогиней де Роберваль на тайное обручение с закоренелой корсиканской пираткой? Сюда, на остров, в добровольное изгнание, он ведь поплыл вовсе не потому, что в шлюпке, ушедшей к берегу, сидела я. Так ведь?

– Прекратите, Бастианна! – простонала Маргрет, словно бы пытаясь унять зубную боль. – Вы – коварная обольстительница.

– Как любая другая женщина, – мягко, примирительно улыбнулась Бастианна. – Сами вы еще столько раз будете изменять своему шевалье, что о случае с его изменой станете вспоминать, как о невинной шутке.

– Какая же ты подлая, – покачала головой Маргрет. – Я даже представить себе не могла, какая… Вон отсюда! – прокричала она, явно рассчитывая привлечь внимание единственного возможного зрителя этой сцены – Роя.

– Похоже, вы все-таки решили превратить нашу жизнь на этом острове в «ад на троих»? Напрасно, стараетесь, она уже давно превратилась в ад, сама по себе, для всех вместе и для каждого из нас в отдельности.

Три последующих дня Маргрет и Рой не разговаривали и почти не виделись. С раннего утра он уходил на охоту, а возвращался поздно вечером, складывал в морозильнике трофеи, если они были; молча съедал две миски наваристой «похлебки по-корсикански» и устраивался спать между костром и стеной «прихожей». Однако на четвертый день Маргрет поднялась вместе с ним, увидела, что установилась, хотя и не солнечная, но все же тихая морозная погода и, как ни в чем не бывало, сказала:

– Поведи меня к форту, Рой. Хочу наблюдать, как ты будешь сегодня рыбачить. Думаю, у нас будет удачный день.

Рой поначалу недоверчиво взглянул на Маргрет, затем засуетился и вскоре был готов отправиться в путь.

Спустившись к фиорду, Маргрет с видом знатока осмотрела все три подернутые молодым тонким льдом проруби, проследила, как Рой заправляет их вершами и, отойдя к «форту», сказала:

– Хорошо, теперь можешь уйти наверх, я подежурю. Думаю, что, увидев меня, ни один медведь, из тех, что не уснули на зиму, воровать у нас улов не решится.

Рой исподлобья взглянул на нее и не тронулся с места.

– Нет, правда, можешь сходить наверх. Я подниматься не стану. Ты и так мужественно терпел эти несколько дней. Обещаю, что не тронусь с места, пока не увижу тебя на гребне у жертвенника.

Не решаясь больше оставаться на морозе, Маргрет вошла в «форт» и уселась на лежанку Роя.

Шевалье тоже заглянул в «форт», потоптался у входа и уселся прямо в снег, спиной к нему, как верный сторожевой пес.

31

…На какое время Маргрет потеряла сознание, а когда пришла в себя, при пламени свеч и лампады, увидела в руках Бастианны младенца.

Огонь, который еще недавно полыхал где-то в подреберье и внизу живота, постепенно угасал; мышцы, еще недавно до предела напряженные, вдруг размякли, и все тело ее пронизывала какая-то неземная, ангельская слабость, так что Маргрет казалось, что она не лежит на своем родильном ложе, а буквально парит над ним.

– Все хорошо, теперь уже все хорошо!.. – почему-то не говорил, а буквально орал Рой, извлекая из-под нее холст окровавленной парусины. – У нас – сын!

– Еще несколько минут, и я умер бы, не дождавшись, когда он появится!

– Спасибо тебе, Рой.

– Причем здесь я? Это все Бастианна. Мне ведь никогда раньше роды принимать не приходилось.

– Мне, в общем-то, тоже, – призналась корсиканка. – Наслышана была – это другое дело. Помогала как-то однажды бабке-повитухе…

– Ты всех спасла, всех нас, Бастианна, – едва слышно проговорила Маргрет.

– Только не вздумайте рожать еще одного, голубки вы мои зацелованные, а то ведь сердце мое просто не выдержит от страха. Или рожу вместо роженицы.

Маргрет улыбнулась ей в ответ и что-то хотела сказать, но в это время услыхала крик ребенка.

– Какой же он крикливый! – радостно возопила Бастианна. – Теперь уже никому из нас покоя на этом острове не будет, хоть беги с него!

Тем временем над островом неистовствовала пурга. Она не прекращалась уже пятый день подряд, но сейчас Маргрет прислушивалась к ней с какой-то радостной надеждой. То, чего она так ждала и чего так стоически боялась, свершилось: он родился! И что над хижиной бушует пурга, – тоже, хорошо; возможно, это и есть те последние февральские метели, вслед за которыми над туманными берегами появится солнце.

– Теперь, дражайший наш шевалье, отправляйтесь на охоту, вы должны помнить, что нас уже не трое, а четверо, – объявила Бастианна, наблюдая, как Рой наливает в самодельное, выдолбленное из ствола сухого клена, корытце, теплую воду.

– Нет-нет, – решительно запротестовала Маргрет, – сегодня никакой охоты. Только не сегодня. В эти минуты все мы должны быть вместе.

– Сегодня, понятно, что никакой охоты не будет, – согласилась Бастианна, – хотя склад наш катастрофически пустеет. Самый большой охотничий трофей сезона у меня на руках, и похоже, что он не прочь подкрепиться молоком матери.

Метель продолжалась еще несколько дней. Это был настоящий снежный буран, при котором Рой решался выходить в ближайший лес только для того, чтобы хоть немного пополнить запасы дров. Да еще дважды умудрялся восстанавливать одну из засыпанных снегом, но помеченных им прорубей и приносить домой по несколько рыбин.

Морозы стояли трескучие, лютые, однако хранимая ледяным панцирем, ветками, парусиной и шкурами хижина все же каким-то чудом сохраняла тепло, а значит, и жизнь ее обитателям.

Маргрет окрепла довольно быстро. Иногда Рою казалось, что роды не только не ослабили, но, наоборот, укрепили ее организм. И уже через несколько дней, как только поутихла метель, герцогиня даже порывалась идти вместе с ним на охоту, чем вызвала возмущение Бастианны. Сын, которого они тоже назвали Роем, только Младшим, казался здоровым и выносливым, а его частые плачи островитяне списывали на буйный характер кого-то из дедов. Это, конечно, было слабым утешением, поскольку никому из взрослых высыпаться он не давал. Да и сам спал уморительно мало, но что поделаешь…

В последних днях марта – по летоисчислению от Бастианны, – вьюги наконец прекратились, морозы поутихли, но еще около двух недель остров оставался окутанным таким густым туманом, что в трех шагах трудно было различить очертание деревьев, и казалось, что океан исчез, остров исчез, а хижина их, словно Ноев ковчег, бесконечно долго дрейфует во вселенском послепотопном тумане, в котором нет больше ни континентов, ни причалов, а есть только вечное движение из ниоткуда в никуда.

– Нам бы только дотянуть до прилета гусей, – все чаще оправдывался Рой, то ли не выходя на охоту, то ли возвращаясь ни с чем. – Когда спадет снег, можно будет пойти и на лося. Но пока что…

Пока что он время от времени приносил немного рыбы, которая почему-то стала попадаться в его верши все реже, да еще туши птиц, которых удавалось подбить внизу, у кромки океана. Рой открыл для себя, что большинство птиц зимует не на скалах, где их можно было в таком множестве видеть летом и осенью, а внизу, у океана, сбиваясь стаями в небольших гротах, расщелинах и в своеобразных снежных седалищах, образовавшихся под присыпанными снегом кустарниками.

Минуя фиорд, Рой по льду обходил восточную или западную скалу и оказывался на прибрежной полосе, где и ютились полуголодные, ослабевшие за зиму птицы, многим из которых уже не хватало сил лететь на юг, далеко в океан, чтобы там, выискивая полыньи или чистые участки воды, подкармливаться рыбой. Запасаясь четырьмя палицами, которые он носил в специальном чехле из кожи, а также меленькими камнями, шевалье довольно быстро научился подбивать одну-две птицы. И хотя мясо их было малоприятным на вкус – соленоватым, пропахшим рыбой и водорослями, тем не менее это было мясо. После соответствующей проварки, Бастианна смешивала его куски с кусками мороженого мяса какого-то зверька и кусками рыбы, и понемногу подавала в виде второго блюда к традиционной «похлебке по-корсикански».

С приходом весны они связывали не только виды на охоту, но и надежду на появление какого-нибудь забредшего в эти края корабля. Чтобы как-то подстраховать себя, Рой и Маргрет облюбовали две сосны, произраставшие за небольшим проломом недалеко от жертвенника и решили смастерить огромный крест. Одну из сосен они срубили и, обтесав ее, превратили на перекладину. На другой – насколько могли достать, пользуясь примитивной самодельной лестницей, – обрубили ветки, оставив лишь самую верхнюю, недоступную крону, а затем приколотили к ней перекладину, для надежности привязав ее канатом к стволу и сучьям.

– Этот крест можно будет увидеть издали – уверенно объяснил Рой, демонстрируя ей свою работу. – И даже если нет костра, кого-то из моряков может заинтересовать: что это за крест, кто его водрузил и не ждет ли кто-нибудь под ним помощи?

– И все же будем стараться как можно чаще разводить костер – напомнила ему Маргрет основное условие их спасения.

– Главное, поддерживать тот, что в хижине. Тогда мы в любое время сможем засветить свой «маяк» его головешками.

– Почему мы такие невезучие, Рой? Неужели за все прошлое лето мимо острова не прошло ни одного судна? Неужели никто из рыбаков никогда не заходит сюда, чтобы пополнить запасы пресной воды и свежего мяса?!

– Ты же слышала, что говорил тот моряк-нидерландец, который ходил к Канаде под английским флагом: у острова очень дурная слава. Кто-то распустил слух, что здесь водится нечистая сила, которая заманивает моряков на прибрежные скалы и убивает, забирая их души.

– Мне бы очень не хотелось, Рой, чтобы одна из этих легенд, причем наиболее правдивых, касалась наших душ.

– Вот именно, Мар; она будет страшна своей истошной правдой. Как только вскроется океан, я уйду на шлюпке как можно дальше и посмотрю, хорошо ли виден этот крест. И если он действительно виден издалека, тогда уже не будет прощения тем капитанам, которые решат, что не стоит придавать ему значения, или что это – уловка сатаны.

Довольные своим сооружением, они с двух сторон подперли плечами ствол сосны-креста и долго стояли так, не скрывая слез и с губительной тоской вглядываясь в океан. Словно рассчитывали, что корабль-спаситель появится прямо сейчас, по зову их души, и по велению Господа, сподобившего их на сей крест, на сию оставленную им Голгофу.

32

Раненный лось уходил в глубь острова, и Рой преследовал его долгое время, пытаясь выбрать момент, чтобы пустить в него еще одну, последнюю, стрелу. Он выследил лося у Гусиного озера, куда тот пришел попить воды и подкормиться на прибрежных лужках. Резкая апрельская оттепель вновь сменилась легким морозцем и недолгим снегопадом, многие расщелины между камнями все еще оставались засыпанные снегом. Идти по этим расщелинам трудно было обоим: и раненному лосю и смертельно уставшему охотнику.

Ботинки Роя давно прохудились, и Маргрет с Бастианной сшили для него из козлиной кожи, шерстью наружу, некое подобие ботфортов, нижнюю часть которых, для надежности, еще и обшили парусиной. Обувка эта вышла теплой и более-менее оберегала ноги от весенней влаги, но была жутко неуклюжей, а потому «неустойчивой». Как только островитянин пытался бежать, он тотчас оступался, поскальзывался и нередко падал, ранясь, зашибаясь на острых камнях и буреломных пеньках.

И все же раненный в бедро лось был уже недалеко, и он явно терял силы. Больше всего предавало Рою уверенности то, что, не доходя до очередного кряжа, преодолеть который животное, очевидно, не решалось, оно вдруг повернуло в сторону Канадского мыса. Может, там было его стадо, а может, лось знал на равнинных лугах какое-то укромное место, на котором надеялся отлежаться. Но шевалье его решение обнадеживало: эти места он много раз исходил, а главное, лось не стремился на север, к Персту или Северному мысу, где, преследуя его, д’Альби пришлось бы потом заночевать. Да и доставить оттуда к хижине хотя бы половину туши уже не смог бы.

Впереди показалась еще одна гряда. Сделав несколько прыжков, лось, возможно, из последних сил начал взбираться на нее, преодолевая небольшие завалы и обходя валуны. Здесь он терял темп и, поднимаясь вверх, превращался во все боле удобную мишенью для такого опытного стрелка, каким за месяцы своего пребывания на острове стал Рой д’Альби.

Чтобы как-то сократить путь, Рой не стал преодолевать черневший перед ним ложбина, которую только что сумел перейти лось, а, наоборот, взял чуть левее, пересекая животному путь и, несмотря на неуклюжесть своих ботфортов, довольно проворно взобрался на большой покатый валун.

Теперь лось был по ту сторону скального оврага. Если бы Рой вздумал преодолевать его, животное ушло бы за гряду и скрылось в густом ельнике, где охотник попросту потерял бы его из виду. Но пока что, не ведая своей участи, лось медленно поднимался по небольшому карнизу, не удаляясь, а как бы приближаясь к Рою. Припав плечом к стволу сосны, прораставшей откуда-то из подножия валуна, шевалье уложил арбалет на одну из веток, и выждав еще несколько секунд, выстрелил. Первой стрелой он сумел ранить лося в заднее бедро, и стрела до сих пор оставалась в его теле, разъяривая и без того обильно кровоточащую рану. Теперь же д’Альби целился в низ живота. После такой раны лось уже вряд ли сумеет долго уходить от него. Выстрелив, Рой еще успел заметить, что попал, правда, стрела ушла чуть выше и впилась где-то между ребрами. У д’Альби в запасе была только одна стрела, последняя. Вставив ее в арбалет, он решил сменить место, поскольку и во второй раз раненный олень упорно продолжал подниматься к перевалу. Но именно здесь произошло то, чего произойти не должно было: уже выпустив стрелу, он вдруг поскользнулся и начал уходить вниз. Отбросив арбалет на валун, куда-то в сторону сосны, Рой предпринял попытку повернуться на живот, чтобы ухватиться за камень, но какая-то неведомая сила затаскивала его все дальше и дальше в глубь расщелины… В страхе он отчаянно, безнадежно закричал, но крик его слился с таким же отчаянным и безнадежным ревом лося.

…Придя в себя, Рой увидел далеко вверху полоску вечереющего неба и одинокую, едва пробивающуюся сквозь пелену тумана, звезду. Он полулежал на кроне кустарника, который, смягчив падение, очевидно, спас ему жизнь, – весь израненный, и ноги его по самое туловище покоилось в им же пробитой во время падения проруби, под которой было то ли небольшое озерце, то ли родник.

Посидев так еще несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя и понять, где он и что с ним, д’Альби попытался выбраться из полыньи, но это ему не удавалось; прежде всего потому, что ноги, по существу, не слушались его. Лишь с большим усилием воли и превозмогая страшную боль, он сумел пошевелить левой ногой, которая, тотчас же словно отмерла.

«Отморозил?! Сломал обе ноги? Нет, все-таки отморозил? А может быть, и то, и другое? Впрочем, особого значения это уже не имеет, – со стоизмом обреченного подвел неутешительный итог своей охоты Рой. – Главное, попытаться выбраться отсюда. Если до утра это не удастся, ты погибнешь. Искать тебя здесь некому».

Единственная надежда его была на куст. Хватаясь за ветки, Рой постепенно выбирался из полыньи и все дальше уползал по небольшой каменистой ложбинке. Прямо перед ним высилось нагромождение камней; справа и по ту сторону ущелья чернела высокая скала и лишь влево от него, именно там, куда он отползал, ущелье как бы мельчало и расступалось.

Несколько раз д’Альби пытался подняться, но всякий раз падал, чувствуя, что ноги совершенно не подчиняются ему. А вот руки были целы, они саднили, кровоточили, однако слушались его, и Рой полз и полз, переваливаясь через небольшие камни, переползая по льду замерших озерец, перекатываясь через небольшой кустарник.

Сумерки постепенно сгущались, чернели, но все же вскоре Рой рассмотрел впереди голубовато-серый плес воды. Это могло быть только Гусиное озеро. Уже хотя бы потому, что другого он поблизости не знал, и что часть его, даже в лютые морозы, не замерзала, очевидно, его подпитывал какой-то теплый источник. И вода в этой части озера всегда была значительно теплее: Рой не раз купался здесь, возвращаясь с охоты.

У озера ноги его словно бы немножко оттаяли и хотя идти он все еще не мог, зато, по крайней мере, сумел встать на колени. Боль была адской, и все же обойти северную оконечность озера он сумел; точно так же, на четвереньках, по звериному, поднялся по склону долины, выводившему к сосновому бору.

Вновь теряя сознание, он вспомнил условие Маргрет: если кто-то из них не возвращается к хижине к сумеркам, остальные отправляются на его поиски. «Остальные – горько ухмыльнулся д’Альби. – «Остальные» – это двое испуганных женщин и младенец». Тем не менее уговор такой существовал. Рой сам настоял на подобной договоренности, поскольку Маргрет иногда уходила на охоту в одиночку, а Бастианнаа подолгу находилась у фиорда или же бродила в поисках птичьих яиц; и мало ли что могло с любым из них случиться. Поэтому до сумерек каждый должен был вернуться к хижине.

33

– Но почему же его все еще нет?! – в который раз спрашивала Маргрет, зная, что отвечать на ее вопросы и развеивать сомнения – некому.

Вчера Рой чувствовал себя довольно скверно: ватные ноги, горячий лоб, слабость во всем теле… Сегодня ему следовало бы отлежаться, но он все же пошел на охоту. Запасы провизии у них действительно кончались, однако можно было пару деньков продержаться. Провожая его, Маргрет, как никогда прежде, волновалась. Какое-то предчувствие сдавливало ей сердце и в эти предвечерние минуты. Однако на все ее тревоги Бастианна отвечала или молчанием или успокоительным: «Да мало ли что… Подождем».

– Он ведь должен был вернуться до сумерек. Таков наш уговор.

– Сумерки только начались, – вновь возразила Бастианна, покачивая засыпающего Роя-Младшего, который лежал теперь в подвешенной к потолку колыбельке, сплетенной корсиканкой в виде овальной корзины. – И потом, он ведь сказал, что идет к Гусиному озеру. А это недалеко.

– Вот именно: недалеко, значит, должен был вернуться.

На сей раз Бастианна не ответила. А Маргрет то металась по хижине, то выходила из нее и подолгу стояла, всматриваясь в темноту и к чему-то прислушиваясь. У Роя привычка насвистывать. Возвращаясь с охоты, особенно удачной, он имел обыкновение напевать или насвистывать какие-то песенки. Как же ей хотелось сейчас услышать его голос, как ей этого хотелось!

Когда герцогиня в очередной раз задержалась на пригорке между хижиной и жертвенником, корсиканка не удержалась, тоже вышла и прямо спросила:

– Ты что-то предчувствуешь?..

– Кажется, да.

– И предчувствие, судя по всему, не из добрых. До сих пор остров относился к нам терпимо, грех жаловаться, при его-то репутации. Но все может быть. Словом, иди.

– Думаешь, мне следует идти?

– Следует, если предчувствуешь. Тем более, что темнеет уже по-настоящему. Но иди к озеру, по тропе. И зови его. Если не встретишь, возвращайся. Утром поищем вместе. Сейчас главное – не заблудись.

– Ты права. Вооружаюсь – и к озеру.

– Рой-Младший уснул. Поэтому я тоже оденусь, и буду прохаживаться где-то неподалеку от жертвенника. Если что-то произошло, зови… Постараюсь услышать и прийти на помощь.

Маргрет и Роем проложенная тропинка все еще находилась под снегом, однако норд-герцогиня безошибочно определяла все ее изгибы, все приметные деревья, камни, кусты и овраги. Легкая поземка позаметала следы Роя, но кое-где, под кронами деревьев, они все же остались. Они то чуть было и не направили герцогиню в сторону родника, от которого начиналась южная часть Гусиного озера. Но именно тогда, когда Маргрет хотела было свернуть с тропы, откуда-то с северной части озера раздался приглушенный расстоянием то ли рев зверя, то ли человеческий голос. Ни минуты не сомневаясь, Маргрет напрямик ринулась на этот крик. Теперь уже ориентироваться было труднее, но, к счастью, выглянул месяц и путь стал более различимым. А еще через несколько минут герцогиня вновь услышала голос и даже расслышала, как Рой звал ее: «Мара! Помоги, Мара!»

«Значит, случилось что-то страшное! – поняла Маргрет. – И если зовет, значит, верит, что уже ищу его».

Она несколько раз прокричала его имя. Крикнула: «Держись, Рой, я иду», но, сколько ни прислушивалась, ответа не последовало. Как оказалось, это был его последний зов. К счастью, Маргрет обнаружила его довольно быстро. Рой лежал на полянке посреди соснового бора, и лишь изредка постанывал.

Приводить его в чувство и о чем-либо расспрашивать уже не было времени. Творя молитвы о его спасении и благодаря Господа, что надоумил ее выйти на поиски, Маргрет отвязала от пояса Роя моток веревки, которую тот всегда носил с собой, пропустила ее под мышками и, повернув на спину, потащила в сторону тропы.

На полпути к хижине Рой пришел в себя.

– Это ты, Маргрет?

– Я, милый.

– Я убил лося. У нас теперь будет много мяса.

– Да, конечно, ты убил прекрасного, большого лося, – глотая слезы подтвердила герцогиня.

– Ты видела его?

– Видела, видела. Я шла вдоль озера. Он лежит недалеко от родника.

– Оставь меня. Пойди и отрежь хоть немного мяса.

– Обязательно пойду, Рой. Мы пойдем к нему вместе.

– Вряд ли, – вдруг окончательно пришел он в себя. – Ноги совершенно не слушаются. Правую я то ли поломал, то ли подвернул. К тому же, кажется, ушиб позвоночник. Во всяком случае…

– Ты ведь лучший из медикусов Франции. Главное, добраться до хижины. Будешь подсказывать нам с Бастианной, что и как, и мы быстро вылечим тебя. Через неделю вместе пойдем на охоту.

– Через неделю…Тогда уже может наступить настоящая весна.

– Это и будет настоящая весна, Рой. Лучшая из всех, какие нам с тобой пришлось прожить.

Теперь он, как мог, помогал ей, отталкиваясь руками. Но, похоже, что и руки тоже постепенно отказывались подчиняться ему. Чувствуя, что теряет силы, Маргрет стала звать Бастианну. Она звала и звала ее, пока наконец не услышала в ответ:

– Я здесь! Иду! Кричите, чтобы я не сбилась с пути!

Первое, о чем спросил д’Альби, когда Неистовая Корсиканка наткнулась на них: «Как сын?».

– Он уснул, – последовал ответ. – Как никогда, крепким сном, и под вечер совершенно не кричал. Очевидно, боли, которые донимали его, утихли.

– Это я переняла все его боли, Маргрет. Они теперь во мне.

34

Все попытки спасти ноги Роя ни к чему не привели. По несколько раз на день Бастианна и Маргрет оттирали их гусиным жиром, самым верным, как они считали, средством от обморожения, и, вроде бы, в конце концов оттерли. Но, очевидно, у д’Альби действительно был поврежден позвоночник, и ноги оказались парализованными. Кроме того, на правой ноге был закрытый перелом, а левая вывихнута. Рой считал, что он еще выкарабкается, попросил Маргрет приготовить дощечки, которые можно было бы привязать к месту перелома, давал еще какие-то сугубо медицинские советы, однако обе женщины уже прекрасно понимали, что судьба его решена. На третьи сутки ноги покрылись багровыми, черными пятнами. Когда они сказали об этом Рою, он тоже все понял:

– Это гангрена, – сказал он. – Теперь меня мог бы спасти только хирург. Но для этого он должен был бы отнять мне ноги. Не тратьте больше на меня силы и времени, подумайте о себе, о еде и тепле, о Рое-Младшем. Пойдите и заберите мясо лося. Стоят морозы, и оно наверняка не испортилось. Возможно, он прожил еще целую ночь, и тогда.

– Мы обязательно пойдем и заберем.

Еще через сутки у Роя начался горячечный бред. В редкие минуты, приходя в себя, он просил, чтобы его вынесли на жертвенник, на снег, на мороз, чтобы ему хоть немного стало легче дышать.

Под утро, уставшая, буквально измотанная уходом за ребенком и Роем, Маргрет прилегла у колыбели и забылась коротким, но крепким сном. Когда же пришла в себя, первым делом заглянула за полог, «как там Рой?», однако на лежанке его не было.

– Где Рой?! – встревоженно спросила она у Бастианны, сидевшей у пригасшего костра.

Корсиканка неотрывно смотрела на огонь, и по щекам ее текли слезы.

– Я спрашиваю: где Рой? Что с ним?

– Он у жертвенника.

– Как он туда попал?! – с ужасом поинтересовалось Маргрет.

– Нет, сам, без моей помощи, добраться туда он не смог бы, – мужественно признала корсиканка. – На него нашло просветление… Просил. И даже кое-как помогал.

– Но как же ты могла? – ринулась к выходу герцогиня.

– Стой! – восстала на ее пути Бастианна.

– Что это значит? – отшатнулась Маргрет.

– Не ходи туда, – уже не так резко попросила корсиканка. – Пока… не ходи.

– Но ведь он там…

– Ему легко. Он смотрит на океан, на корабль, который вот-вот подойдет и заберет всех нас. И ему хорошо.

– Но он еще жив?

– Пока – да. Но он попросил. И я сделала это. Не ходи туда. Он видит океан, видит небо. Ангелы уже трубят ему в свои небесные трубы. Через какое-то время я сама выйду. Затем уж позову тебя.

…Похоронить Роя Маргрет решила у сосны-креста. По крайней мере, крест там уже был. Недалеко от сосны пролегала ложбина, почва в которой была рыхловатой. Почти двое суток, день и ночь, Маргрет вырубывала топором и ножом последнее пристанище для своего возлюбленного, прерываясь только для того, чтобы немного поесть и покормить сына. На вторую ночь она не решилась оставлять тело Роя у жертвенника, чтобы не напало зверье. Поэтому всю вторую половину ночи, после того как могила уже была готова, просидела возле него. Без слез, без стенаний, в состоянии какой-то глубокой, непробудной отрешенности. И лишь когда взошло по-настоящему яркое весеннее солнце, она наконец смогла положить д’Альби туда, где ему суждено было оставаться навечно.

Старательно уложив первый слой камней, так, чтобы ни один зверь не смог разрыть его могилу и нарушить покой, герцогиня, буквально валясь с ног от усталости, подошла к жертвеннику, опустилась на свой «трон норд-герцогини», откинулась на специально для нее выстроенную шевалье д’Альби стену… и замерла.

Слева, из-за сторожевой скалы фиорда, медленно выползал корабль! Это казалось невероятным. Судно проходило всего в какой-нибудь миле от острова, но как отчетливо Маргрет видела его очертания, и так же отчетливо могли видеть с корабля все что, что происходило на острове!

Поначалу герцогиня подумала, что это мираж. Но нет же! Теперь уже прямо перед ней, на белом небосводе, вырисовывалось сравнительно небольшое двухмачтовое судно, похожее по своему строению на погибшую в водах острова «Бригитту».

Появление его было настолько неожиданным и ошеломляющим, что с минуту Маргрет завороженно следила за кораблем, не в состоянии ни поверить в реальность его существования, ни хоть как-то отреагировать на него.

Крик, который она издала, придя в себя, должен был не только встревожить и выманить из хижины Бастианну, но и, наверняка, долететь до палубы судна.

– Бастианна, огонь! – крикнула она, даже не видя корсиканки, поскольку боялась оторвать взгляд от корабля. – Там судно! За нами пришли! Быстро, огонь!

Выскочившая из хижины Бастианна, сразу же увидела судно, метнулась назад в хижину, схватила первую попавшуюся головешку, но на полпути к жертвеннику споткнулась и упала, погасив свой спасительный факел в снежной проталине. Прихрамывая, метнулась еще раз, схватила другую…

Все это время Маргрет бегала по небольшому пятачку скалы, кричала, подпрыгивала и размахивала руками, пытаясь хоть как-то привлечь внимание моряков. Ей даже чудилось, что она видит передвигающиеся по палубе фигурки матросов. Потом они вместе с Бастианной развели огонь, который рыбаки дрейфующего судна не могли не заметить. Кроме того, схватив головню, Маргрет размахивала ею, как сигнальным факелом.

Однако на корабле все словно бы вымерли. Словно это был «летучий голландец», команду которого составляли духи погибших моряков. Паруса на корабле были приспущены. Он медленно дрейфовал вдоль островного побережья, все ближе подходя к Канадскому мысу. Маргрет даже успела сбегать в хижину, схватить заряженное ружье и выстрелить в сторону корабля. Уж этот-то выстрел на палубе и даже в каютах судна не расслышать не могли. Но капитан так и не приказал ни подойти поближе к острову, ни, тем более, спустить шлюпку с матросами, – как это обычно делали все капитаны, когда оказывались у незнакомого острова.

Как только судно приблизилось к Канадскому мысу и стало понятно, что рассчитывать им теперь уже не на кого, Бастианна бросилась на колени и, стоя так на самом краю обрыва, билась головой о каменный выступ, на чем свет стоит проклиная моряков, их капитана, их судно, их семьи. С ней случилось самая настоящая истерика, и были мгновения, когда Маргрет казалось, что корсиканка вот-вот бросится с обрыва, чтобы раз и навсегда покончить с этим кошмаром.

Когда же она пришла в себя и, все еще стоя на коленях, повернулась лицом к жертвеннику, то увидела, что Маргрет невозмутимо стоит в двух шагах от его стены, так, чтобы ее могли видеть с судна и, скрестив руки на груди, молча, провожает взглядом исчезающую корму. В глазах корсиканки она и в самом деле предстала спокойной, высокомерной, хладнокровной. Истинной норд-герцогиней, вице-королевой Новой Франции; полноправной владычицей острова. И это ее мужественное величие заставило корсиканку не только умолкнуть, но и устыдиться своей слабости.

– Поднимитесь, Бастианна, – спокойно, не скрывая своего презрения к тем, кто струсил и не решился подойти к берегу, сказала она. – Эти мерзавцы не стоят ни ваших слез, ни уж, тем более, вашей мольбы. Они даже проклятий ваших не стоят. Это не моряки, это не мужчины, это трюмная гниль.

Пораженная ее спокойствием и ее словами, Бастианна и в самом деле поднялась, и Маргрет впервые заметила, как она сдала за те дни, когда с шевалье д’Альби случилось горе, как она похудела и даже постарела за те дни, пока он умирал; и как она по-монашески сникла за те насколько минут, в которые уходила в небытие их последняя надежда на спасение.

– Это мерзавцы, Бастианна. Может, когда-нибудь мне удастся узнать, что это было за судно. И тогда я прикажу схватить этих подонков и всех до одного вздернуть на реях. Причем сделать это здесь, на рейде Острова Обреченных, на виду у могилы Роя, сосны-креста и нашего с тобой жертвенника.

35

…На рассвете Маргрет присоединила к своему поясу ножны с мечом Роя, вложила в ножны поменьше абордажный тесак, взяла аркебузу, забросила за спину самодельный лук и колчан с пятью стрелами.

Бастианна молча следила за ее приготовлениями, не решаясь не то что отговаривать ее от охоты, но даже спросить, куда именно она идет.

– Арбалет остается вам, Бастианна. Как им пользоваться, вы знаете.

– Но я… Может, мне тоже?

– На вашем попечении герцог Рой-Младший, хижина и огонь, – перешла Маргрет на «вы».

– Только, ради Бога, берегите себя, Маргрет.

– Чтобы я последний раз слышала подобное напутствие, – жестко остепенила ее норд-герцогиня. Теперь она вела себя, как настоящий охотник, воин, как воинственная амазонка.

– Я ухожу в Козью долину. Если до заката не вернусь, искать меня не нужно. Это бессмысленно. Лучше берегите Роя- Младшего, поддерживайте огонь в хижине да маяк на жертвеннике.

– На какое-то время хватило бы рыбы, Маргрет. Вы очень устали, надо бы дня два отдохнуть.

С того момента, когда капитан судна, которое вполне могло спасти их, струсил, в отношениях их произошел перелом: теперь Маргрет обращалась к ней только на «вы», официальным тоном, как и надлежало обращаться госпоже к своей гувернантке. И Бастианна тоже уже не решалась обращаться к ней, как раньше, на «ты». И вообще, не столько смерть Роя, сколько появление здесь три дня назад судна и трусость его моряков, каким-то образом резко повлияли на все поведение Маргрет. Она не сломилась, не впала в отчаяние, наоборот, в поведении ее появилась твердость и спокойствие, граничащие с холодным высокомерием.

Маргрет очень жестко и вовремя осознала, что теперь она – кормилица и защитница самой себя, своего сына и служанки; что все, что до сих пор возлагалось на мужчину, Роя д’Альби, отныне ей придется возлагать на себя. Но дело не только в этом. Бастианне казалось, что, если Маргрет и должна была перейти к этой роли, то лишь через состояние отчаяния, безысходности, внутреннего напряжения всех своих сил; и была удивлена, увидев, что ничего подобного не происходит. Маргрет не растерялась, не огрубела в своей безысходности и цинизме до обреченной островитянки, а повела себя именно так, как и должна была проявить себя в такой ситуации обреченная, но волевая, знающая себе цену, сумевшая сохранить свое достоинство, аристократка. Которая и на эшафот восходит с высоко поднятой головой, вскинутым подбородком и холодным, снисходительно-презрительным по отношению к палачам своим, взглядом. И Бастианна поняла, что в ситуации, в которую они все трое попали сейчас, такое решение Маргрет является единственно правильным; как поняла и то, что обязана помочь герцогине де Роберваль утвердиться в этом состоянии души и духа. Тем более, что после смерти Роя герцогиня по-настоящему ощутила себя еще и полноправной владелицей острова, его губернатором, его властелином.

– Вы запомнили, Бастианна? – молвила герцогиня, уже отдаляясь от хижины. – Если не вернусь, заботьтесь о сыне, пропитании и костре, надеясь, что и среди этих мерзавцев полупиратов-полурыбаков в конце концов найдется кто-то, кто осмелится пристать к берегам даже такого сатанинского острова, как этот.

Пройдя мимо водопада, герцогиня преодолела Тропу Смерти над морской бездной и вскоре оказалась в Козьей долине. Значительно поредевшее стадо коз разбилось на две группы. Одна паслась недалеко от перевала, другая – вблизи Скалы- Храма. Маргрет знала, насколько осторожны и пугливы эти животные, поэтому старалась подойти к роще у Храма с той стороны, с которой ее не мог видеть вожак. На подходе к роще козел все же заметил ее, но, вместо того чтобы, как всегда, подать сигнал к бегству, воинственно наставил крутые рога и пошел на охотника. Он словно бы понял, что перед ним всего лишь самка. С которой можно справиться.

Маргрет сняла с плеча аркебузу, но знала, что попасть в него вот так, в лоб, будет очень трудно, а промах может стоить ей жизни; козел попросту снесет ее мощным ударом, после которого ей вряд ли удастся оправиться.

Не теряя ни мгновения, Маргрет бросилась бежать к ближайшему дереву, но туда же устремился и вожак. Присев за дерево, Маргрет попыталась выстрелить в него, но не успела: подцепив рогами оружие, он вырвал его из рук охотницы и пронес несколько кабельтовых. Но именно этот трофей сбил его с толку: протащив аркебузу прикладом по земле, вожак сбросил ее с рог и на несколько мгновений удивленно уставился на эту невиданную штуковину, подставив при этом бок противнику. Этого было достаточно, чтобы, схватив меч, Маргрет бросилась к нему. Вожак развернулся для новой атаки, однако норд-герцогиня успела дотянуться до него и нанести рубящий удар в межрожье. Оглушенный вожак все же пытался пойти в ответную атаку, но боковым ударом Маргрет рассекла ему морду, и когда он, побежденный, упал перед ней на передние колени, одним ударом почти отсекла ему голову.

Оставив аркебузу на ветвях дерева, чтобы не нести лишний груз, она окончательно отделила голову козла от туловища, быстро выпотрошила свой трофей и потащила к ближайшему валуну.

– Это был честный бой, – говорила она, обращаясь к духу вожака. – Ты мог убить меня, но победила я. Только что я потеряла своего вожака, он погиб в сражении с лосем, а медведь отобрал у него и у меня добычу.

Да, это было так. На следующий день после спасения Роя Маргрет взяла два мешка и отправилась на поиски его трофея. В одном она собиралась принести мяса, второй, наполненный мясом, подвесить на дерево или где-то спрятать. Но она опоздала: медведь оставил ей только кости.

Пока охотница тащила свою добычу по траве в сторону валуна, лишившееся вожака стадо, потеряв всякий страх, медленно брело вслед за ней. Этот десяток коз составлял своеобразную процессию, которая тоже таила в себе опасность, поскольку среди них было два-три козла. Кроме того, в битву мог подключиться вожак второго стада, который оставил своих чад без присмотра и тоже медленно, вынюхивая воздух, приближался к Храму.

Однако отступать Маргрет не собиралась. Затащив тушу вожака на камень, герцогиня взвалила ее на плечи и пошла в сторону водопада. Единственное, о чем она теперь молила Господа, – чтобы в долине или у фиорда не появился медведь. Учуяв запах добычи, лесной пират сразу же набросился бы на нее, а этого зверя Маргрет уже просто-таки панически боялась.

Увидев норд-герцогиню с такой добычей, Бастианна всплеснула руками и хотела разразиться своей очередной остротой, но, перехватив сдержанный, несколько высокомерный взгляд Маргрет, лишь учтиво склонила голову.

– С удачной охотой вас, норд-герцогиня.

– Это была настоящая охота. Вы приготовили что-нибудь поесть?

– Как всегда, похлебка по-корсикански.

– Этого мало. Сегодня мы поминаем сразу двух вожаков.

Пока остывала миска ее похлебки, Маргрет быстро нарезала со своей добычи куски мяса, нанизала их на заостренный прут и поставила на рожки.

– Как Рой-Младший? – спросила она.

– Уснул.

– Он не слишком криклив, как вы считаете?

– Как и все дети.

– Как и все мужчины?

Женщины взглянули друг на дружку и улыбнулись ироничными улыбками забытых и отверженных.

– Ему уже исполнилось два месяца, так ведь?

– Два, Маргрет.

– А когда они начинают ходить?

– Кто как. Некоторые делают первые шаги в семь-восемь месяцев. Когда вам исполнится двадцать, он уже наверняка будет проситься с вами на охоту.

– А когда мне исполнится двадцать? Ах да, действительно… – покачала головой Маргрет. – Совершенно забыла об этом. Взрослая и почти старая женщина. – И, тут же сменив тему, сурово предупредила Бастианну:

– Во что бы ни стало уберегите Роя. Я буду охотиться, буду добывать рыбу, вы же берегите…

– Пока смогу.

– Что значит «пока смогу»? – слегка поджарив мясо, норд-герцогиня сняла прут и на устланном парусиной камне, служившем им столом, поделила куски мяса между собой и Бастианной.

– Я говорила об этом с нашим медикусом. У меня очень часто болит живот, причем страшной болью…

– Мне приходилось слышать ваши стоны, – призналась Маргрет. – Может, медикус что-нибудь советовал, да только лечить здесь нечем, так ведь? Это ведь боли в желудке?

– Нет, это пострашнее. Я знаю это по болезни моей матери: появляются фурункулы, теряется зрение, выпадают волосы, и вечная, неуемная жажда: пить, пить… Правда, некоторым везет, они умирают, не проходя всех этих стадий умирания. Просто впадают в забытье и… уходят[9]. Будем надеяться, что мне тоже повезет. Там, во Франции, я бы еще какое-то время спасалась травами. Но здесь этих трав нет, тех, понятное дело, которые мне известны.

Маргрет сурово всмотрелась в едва просматриваемое при свете костра лицо Бастианны и ничего не ответила. Чего стоят ее утешения, которые ровным счетом ничего не стоят?

Разрезая ножом мясо, она поедала его большими кусками, полусырым, еще исходящим кровью, как обычно поедают его сильные и очень голодные мужчины.

Уловив, что Бастианна засматривается на нее, Маргрет жестко произнесла:

– Теперь мне понадобится много сил. И много еды. У меня будет и то и другое, иначе все мы погибнем. Ты тоже ешь невзирая на боль.

– Только похлебку. Жареное мясо вызывает у меня еще более страшную боль и еще более страшную жажду.

– Понимаю, Бастианна… И все же мужчины с нами больше нет. Мы сами должны вести себя, как настоящие мужчины. Если только хотим, чтобы хоронили нас на христианском кладбище где-нибудь под Парижем, а не на этих скалах.

Роя-Младшего она кормила грудью, сидя на своем «троне» посреди жертвенника.

Северный ветер, прорывавшийся из глубин острова, гасил накатывавшиеся на берег волны и, порождая мелкую рябь, умиротворял стихию океана.

Над окрестными скалами царил жуткий птичий крик, там шли сражения за лучшие скалы, лучшие места на них, лучшие старые гнездовья. Прислушиваясь к этому гаму, Маргрет думала о том, что вскоре у них будет достаточно яиц, и это как-то обогатит и разнообразит их пищу. А завтра они с Бастианной обязательно спустятся к фиорду и займутся рыбной ловлей.

С радостными криками к заливу у Канадского мыса подлетала стая гусей. Это были первые; потом, конечно же, прилетят другие. Вот только почему так запоздало? Впрочем… главное, чтобы гусей было побольше. Наступает пора гусиной охоты, а значит, продержаться будет легче. Лето… Неужели еще одно лето? А потом еще одну зиму, ибо зимой никакое судно по этим льдам пробиться к острову не способно.

Маргрет с тоской и отчаянием обвела взглядом все огромное пространство океана: с востока на запад, от горизонта к горизонту… Ни одного очертания судна, ни одного паруса, ничего, что порождало бы хоть какую-то надежду…

Чтобы сдержать слезы, норд-герцогиня нервно пожевала нижнюю губу, а затем судорожно сжала зубы, так, что, казалось, часть из них просто должна раскрошиться.

Словно почувствовав отчаяние матери, оставил грудь и зашелся плачем Рой-Младший.

– Только не плакать, Рой, – покачала она его на руках, прижимая к груди. – Только не плакать… – обращалась одновременно и к Рою-Младшему, и к тому, ушедшему, и, конечно же, к самой себе. – Никаких слез, никакого отчаяния. И запомни: надежда рождается не в океане, она рождается у нас самих, в наших душах. И спасение тоже приходит не из океана, оно совершается нами самими.

Появилась Бастианна.

– Купель для его светлости герцога Роя де Роберваля готова, – торжественно доложила она. – Позвольте предать герцога омовению.

– Нет, Бастианна, сегодня я сама.

Корсиканка удивленно взглянула на Маргрет, но тотчас же погасила это удивление и, пожав плечами, вежливо признала:

– Это ваше право, герцогиня. И потом, время от времени младенец должен чувствовать руки матери. Они – как перст судьбы.

36

Бастианне становилось все хуже. Ее постоянно мучила жажда, почти каждый день были рвоты, ноги все больше распухали, а нижняя часть туловища покрывалась фурункулами. И все же однажды, в середине лета, она упросила Маргрет взять ее на рыбалку.

– Но вам трудно будет спускаться к фиорду. А еще труднее – подниматься.

– Я постараюсь, – почти взмолилась Бастианна. – С вашей помощью. Хочу побывать в «форте», нашем «форте», там, где мы провели первые ночи. Возможно, это в последний раз. Мне надоела эта хижина, ее дым и чад. Фиорд… Там так легко дышится!

– Даже на этом богопроклятом острове у нас уже появились заветные места, – грустно вздохнула Маргрет. – «Форт» – одно из них.

Уложив Роя-младшего спать и надежно обвязав люльку, чтобы он не выпал, женщины тронулись в недалекий путь.

Старые ботинки теперь уже были слишком малы для ног Бастианны. И они вместе пошили ей из козлиной кожи некое подобие сапог, пристроив снизу подошвы от тех ботинок, в которых корсиканка сошла на этот берег.

По равнине Бастианна еще кое-как передвигалась сама, однако на спуске Маргрет местами приходилось буквально тащить ее на себе.

– Знаете, если бы это было во Франции, я бы поговорила с лекарями и полечилась травами. Лет пять – не меньше – я бы еще походила в солидных, хотя и хворающих, дамах. Здесь же этих трав нет. А если какое-то зелье и существует…

– А травы, которые понаходил наш медикус?

– Вы же видите, я пытаюсь пить их, но они совершенно не помогают.

К весне опоры «форта» покосились под тяжестью снега, но Маргрет дождалась тепла, вновь врыла их в землю и восстановила покрытие. «Форт» был своеобразным мемориалом их появления на острове, и они относились к нему с ностальгическим поклонением. Вот и сейчас Бастианна перекрестилась у его входа, и, откинув полог, вошла под парусиновые своды.

– Помните, Маргрет, наши первые дни?

– Конечно, помню.

– Казалось бы, дни отчаяния. Однако теперь я почему-то вспоминаю о них с теплотой.

– И я тоже, – призналась герцогиня.

– Это были дни, когда мы были полны желания выжить, обустроить свое бытие, вырваться отсюда, – Бастианна опустилась на устланный куском кожи камень, на котором обычно сидела в те дни, которые им пришлось провести в «форте», и, запрокинув голову, мечтательно смотрела на бездонно синее, холодное небо. – Когда мы перебирались в хижину, я даже всплакнула, до того жалко было расставаться с нашим «фортом».

– Да, это место наших воспоминаний. Я и сама иногда прихожу сюда, втихомолку от вас, и порой наворачиваются слезы.

Они встретились взглядами и грустно улыбнулись: глаза у обеих были наполнены слезами.

– Извините, Маргрет, что я так быстро сдаю… Что-то со мной, с моим организмом, произошло… Держалась, держалась – и на тебе! По-моему, это случилось после смерти Роя. Я тогда ужасно испугалась за вас, за малыша. Очень переживала, появились боли в сердце. Несколько раз…впрочем, вы все это знаете.

– Не так уж часто вы жаловались на здоровье. Очевидно…

– Вы правы: старалась держаться. А если плакала да охала, то лишь в то время, когда вы были на охоте или просто уходили побродить по острову. Но признаюсь, что в тот день, когда вы заночевали у «Бригитты», чуть было не умерла, настолько плохо мне было. Знаете, что меня спасло? Совесть. Ведь не то что умереть, но и заболеть здесь, на острове, – значит, предать тех, кто остается. И прежде всего, предать вас и вашего ребенка. Этого позволить я себе не могла.

– Вы – мужественная женщина. Спасибо вам, Бастианна, – и, чтобы увести ее от воспоминаний, тут же добавила: – Посидите здесь, отдохните, а я пойду приготовлю шлюпку и сеть. У нас будет прекрасная рыбалка, вот увидите.

Солнце уже поднялось довольно высоко, и теперь, на удивление холодное и безразличное, зависло в промежутке между «сторожевыми» скалами. Пробиваясь сквозь пелену разреженного тумана, оно напоминало месяц в ветреную ночь, который периодически проявляется между тучами, никого не согревая и почти ничего не освещая.

Маргрет проверила, нет ли в шлюпке течи, вставила весла в уключины и столкнула шлюпку на мелководье. Затем принялась старательно расправлять сеть. При этом она все старалась делать, подражая Рою, перенимая его движения, его стойку, и даже произносила вслух те словечки, которые он обычно говорил ей, готовясь к рыбной ловле.

Бастианна все же нашла в себе мужество и вышла из «форта». Маргрет поставила ее у валуна и вручила длинный шест с навернутым на него концом сети. В ее обязанности входило изо всех сил удерживать сеть. Сама Маргрет села на весла и, поддерживая шест так, чтобы один конец его упирался в дно шлюпки, второй – в плечо, повела сеть сначала к тому, западному, берегу фиорда, а затем – к восточному, описывая таким образом полукруг. Этот способ изобрел Рой, и Маргрет решила придерживаться его, поскольку он всегда приводил к удаче. Так произошло и на сей раз, вот только… самого Роя не было!

Женщины постепенно, дюйм за дюймом, вытаскивали сеть на прибрежную низину, которая, как всегда, была заполнена водой. В свое время Рой и Маргрет специально углубили и немного расширили это озерце, чтобы запускать в него выловленную из залива рыбу. Здесь она могла сохраняться как угодно долго, и добывать ее было просто: для этого существовала маленькая сеть или специальный сачок.

– Бастианна, смотрите, сколько у нас рыбы! – взвизгнула от радости Маргрет, умиляясь тому, какой богатый улов им достался. – Нам позавидовали бы даже рыбаки с большого корабля.

– Да уж, временами нам все еще везет, – слабеющим голосом подтвердила корсиканка. – Это ж какими счастливыми нужно быть людьми, если им везет даже на Острове Обреченных!

– Вы сказали: «Острове Обреченных»?

– Именно так я и сказала. Потому что именно так назвал его однажды Рой, а затем уж и вы…

Маргрет на какое-то время задумалась и, опровергая свои сомнения, резко повела подбородком:

– Так несправедливо. У этого острова должно появиться какое-то другое название.

– Оно и появится… Когда на нем появятся другие люди. Мы же с вами, судя по всему, обречены. Это вы с Роем решили, что сей остров – создан для счастливых людей, на самом же деле он создан для обреченных.

Видя, что корсиканка чувствует себя неважно, Маргрет хотела закончить лов, но Бастианна решила, что рыбы все еще слишком мало, и, поскольку во второй раз спускаться сюда ей будет трудно, посоветовала сделать еще один шлюпочный заход. Они сместились чуть ближе к устью фиорда, и Маргрет вновь села за весла. На этот раз улов был скромнее, но и его на неделю-другую могло хватить. Собрав остатки рыбы в корзинку, Маргрет отвела шлюпку на стоянку, аккуратно сложила там сеть и весла. Но, взглянув в сторону Бастианны, увидела, что та лежит ничком, между корзиной и озерцом.

Маргрет повернула ее на спину, расстегнула ворот, дала отпить из фляги и, когда корсиканка немного отошла, буквально перетащила ее под навес «форта».

Около часа де Роберваль хлопотала возле своей гувернантки, пока ей не стало чуть лучше, затем поспешила наверх, к хижине, и еще издали услышала крик ребенка. Кое-как позабавив его, герцогиня схватила еще вчера приготовленный Бастианной настой из трав и, оставив все еще плачущего сына в колыбельке, вновь понеслась вниз, к «форту». Травы все же немного помогли. Переходить в хижину корсиканка пока что отказалась, да она и не в силах была сделать этого. Но к вечеру, после сильной рвоты, ей стало немного легче.

– Почаще выносите ребенка на воздух, – первое, что она произнесла, окончательно придя в себя. – В хижине чадно, и ему трудно дышать. Ему вообще что-то трудновато дышать, у него что-то с грудью.

– Я учту это, Бастианна.

– Поскольку теперь у нас нет ни медика, ни охотника, вам придется все осваивать самой. Тем более, что и гувернантки у вас, герцогиня, теперь уже тоже нет.

– Неправда, у меня чудесная… Причем вы уже не гувернанка, а самый близкий мне человек, такой, какого…

– Остановитесь, – резко прервала ее корсиканка. – А не то мы обе разревемся.

И они обнялись, чтобы втихомолку, прячась друг в друга, выплакаться.

– Вы сможете дойти до хижины? – спросила норд-герцогиня, немного успокоившись.

– Я уж лучше здесь. У «форта» мне дышится легче.

– Тогда я поднимусь к хижине, сварю уху и принесу поесть.

– Я всегда очень плохо чувствую себя после жирного мяса. Особенно жаренного. Уха, рыба – это хорошо, мы, корсиканцы, все, как один, рыбаки и рыбники. Я немного отлежусь, и мы снова возьмемся за сети.

– Нет уж, лучше я сама.

– Возьмемся-возьмемся, это ведь и для меня тоже важно. Я должна чем-то заниматься, должна добывать пропитание, быть полезной вам и герцогу Рою де Робервалю. Ведь здесь не всегда так много рыбы. Помню, Рой говорил: «Рыба пришла» или «Опять рыба ушла в океан». Теперь рыба, похоже, «пришла», много рыбы. И в этом наше спасение.

Под вечер, еще раз накормив Бастианну, а затем Роя, Маргрет взяла малыша и пошла к могиле мужа. Уже в который раз она говорила себе, что надо бы выстрогать дощечку, сделать крест на самой могиле, и на дощечке выжечь гвоздем имя умершего, как это сделал перед смертью испанец с «Изабеллы». Но на это нужно было время, которого у нее сейчас не было. Вот и завтра нужно было с самого утра уходить в лес: кончались дрова. А еще нужно было совершить рейд по ближайшим скалам в поисках яиц; и крыша в спальной части хижины совсем прохудилась, ее нужно перекрыть, причем сделать это как можно раньше, пока не начались дожди…

Совершив ритуал посещения могилы, она с сыном подошла к жертвеннику и, не разводя костра, долго сидела там, давая возможность малышу вдоволь надышаться свежим морским воздухом. Возможно, Бастианна права: его действительно надо почаще выносить на воздух, в хижине ему уже трудно дышать. Да только когда его можно выносить: в морозы, в пургу, в холодные осенние дожди?

В эту ночь, впервые за все время пребывания на острове, Маргрет ночевала в хижине одна. Если, конечно, не считать спящего в люльке малыша. Конечно, она помнила, что где-то рядом Бастианна – ее верная гувернантка, подруга и наставница, с которой связаны ее детство, ее юность, все ее тайны и страдания… Но в то же время с ужасом думала, что будет, если вдруг Бастианна умрет. Сама мысль об этом приводила ее в ужас.

Было уже за полночь, когда, взяв в руки факел, сооруженный из пропитанных жиром тряпок, – они с Роем заготовили несколько таких факелов, чтобы можно было легко поджечь костер-маяк – Маргрет отправилась к «форту». Вечером она помогла корсиканке развести в «форте» костер, чтобы она не замерзла, принесла ей шубу. Но все же… Как она там?

– Бастианна, – позвала она, – открывая полог. – Вы слышите меня, Бастианна?

– Жива я, Маргрет, – послышался полусонный голос корсиканки. – Все еще жива. Не бойтесь, спите. До конца лета я еще как-нибудь продержусь. Зиму уже нет, но до конца лета…

– Завтра я переведу вас в хижину. Мне так страшно одной.

– Не нужно, даже если мне будет значительно лучше.

– Почему? – удивилась норд-герцогиня. – Хотите отдохнуть от Роя-Младшего?

– Запасов нам хватит на несколько дней. Хочу, чтобы эти дни вы провели одна. Помня при этом, что я все еще здесь, и, в случае чего, приду вам на помощь.

– Но почему вы так решили?

– Хочу, чтобы вы привыкали к одиночеству. К тому, что на острове только вы и ваш маленький сын. И никого больше. Лучше привыкать к этому сейчас, чем потом, когда уже действительно останетесь наедине со своим малышом.

Маргрет присела на камень у пригасшего костра и угрюмо молчала. Она понимала, что имеет в виду корсиканка, понимала, что та благоразумно готовит ее к своей смерти. Вот только мириться с этим не желала.

– Вы мудрая женщина, Бастианна.

– Это не я мудра, это мудра жизнь… Своей вещей, непостижимой мудростью.

* * *

Умерла Бастианна в конце октября, когда над островом уже бесилась пурга, все перелетные птицы покинули эту твердь, а фиорд покрылся льдом.

Увидев этой осенью, как улетают гуси, Бастианна разрыдалась и сказала, что скоро точно так же «улетит» и она. Вслед за стаей. На Корсику.

Умерла она тихо, спокойно и совершенно неожиданно. Накануне они вдвоем отхаживали Роя-Младшего. Он все же простудился, очень тяжело дышал, лицо его время от времени наливалось синюшностью, и, чтобы помочь ему, они с Бастианной устроили небольшую купель, а затем все тело натерли смесью гусиного и козьего жира. Это все, что они могли. Никакого иного лекарства у них под рукой не было, и никто никакого совета дать им не мог.

Малышу действительно стало лучше, и под колыбельную песенку Бастианны он уснул.

– Значит, жир помогает ему, – заключила Бастианна, довольная своими опытами. – Тут я еще приготовила отвар из трав и пила его. Не знаю, может, он и не помогает, но и не вредит. Травы ведь всегда дают человеку какие-то соки.

– Хорошо, Бастианна.

– А вы, Маргрет, похорошели. Много работаете, часто бываете на воздухе. Мы болеем, а вы хорошеете. Я рада за вас.

– Вы тоже держитесь.

Это был их последний разговор. Ночью Бастианне стало плохо. Она с трудом выбралась из хижины, села на устланный ельником и мхом камень, на котором теперь старалась сидеть как можно чаще, и у нее начались сильные рвоты. Какое-то время Маргрет поддерживала ее, ожидая, пока рвота закончится, чтобы перенести на лежанку. И перенесла, вернее перетащила, однако это уже не помогло: на рассвете корсиканки не стало.

И опять, до самого вечера, лишь изредка наведываясь к Рою-Младшему, норд-герцогиня крошила топором мерзлый каменистый грунт, выдалбливая хоть какое-то подобие могилы. К ночи она не успела. Завернув тело корсиканки в парусину и присыпав его снегом, чтобы не привлечь внимания какого-нибудь зверя, она вернулась в хижину и тут же, совершенно изнеможенная, уснула.

К вечеру следующего дня холм над могилой Бастианны был выложен из камней, почти так же, как и над могилой Роя д’Альби.

Уже поздно вечером Маргрет вновь вернулась к могилам и постояла возле каждой из них, рассказывая Рою-Младшему, кто здесь спит вечным сном праведников. Хотя он еще был очень маленьким, но все же ей верилось, что этот вечер он запомнит.

– Теперь мы остались только вдвоем, Рой-Младший, и я молю Господа, чтобы ты выжил, чтобы я смогла научить тебя ходить, говорить, понимать и потом уж… «А что… потом уж?! – ужаснулась она. – Будто не понимаешь, что здесь, на острове, твой сын способен жить лишь до тех пор, пока жива ты? По крайней мере, пока он сам не сможет охотиться. Но ведь так долго ты вряд ли продержишься. И все же ты должна вести себя мужественно, как подобает матери, как подобает аристократке, как подобает герцогине де Роберваль…»

Вернувшись в хижину, она уложила малыша спать и, подбросив в костер дров, осмотрела свое оружие: аркебузы, арбалет, самодельный лук и копье, ножи, а еще – меч. Все это она разложила так, чтобы даже ночью, в полной темноте, быстро могла вооружиться. Затем, с факелом в руке, сделала ревизию своих припасов: они были скудными. Часть туши песца, двое гусей, из тех, что оставались зимовать на озере, поскольку ослабли и не могли улететь на юг, несколько мороженых рыбин. Этот осмотр приводил ее в уныние. Пока была жива Бастианна, она всегда могла оставить сына с ней. Теперь же Маргрет не могла надолго отлучаться на охоту. Значит, придется еще пару раз сходить на Гусиное озеро, а дальше позаботиться о проруби. Несколько рыбин оставалось в озерце возле залива, однако Маргрет не была уверена, что они не задохнулись подо льдом.

На следующий день она спустилась к озерцу, сделала две проруби и увидела, как рыба метнулась к ним, чтобы отдышаться. В этот день она сумела наловить полную корзину рыбы и до вечера подготавливала ее к замораживанию, а несколько рыбин посолила. У нее еще было немного соли, которую Бастианне удалось насушить из бочки с соленьем, да сэкономить из того мешочка соли, которую оставил матрос, перевозивший их на шлюпке. Но эту соль она берегла; что-что, а соль и в самом деле была сейчас на вес золота.

Хотя на неделю – вторую пищи ей хватило бы, все же Маргрет решила проведать Гусиное озеро. Если северная, более теплая часть, подпитываемая горячим источником, еще не замерзла, там могли быть гуси. И она не ошиблась: пятеро гусей действительно плавали на небольшом пятачке все еще чистого озера.

Бросая камни и палицы, она сумела подбить две птицы и с этим трофеем – довольная собой и уже более спокойная за сына – возвращалась к хижине. Каков же был ее ужас, когда недалеко от жертвенника она вдруг увидела…медведя.

– Этого не может быть! – прошептала она. – Конец октября, а может, уже начало ноября. Медведь должен был впасть в спячку. Этого просто не может быть, – шептала она, топчась на опушке ельника и не зная, как ей быть дальше. По рассказам охотников, которые собирались в их замке, она знала, что не впавшие в спячку медведи-шатуны бывают особенно свирепыми и опасными. А ведь от жертвенника до хижины каких-нибудь три десятка шагов! И там малыш…

Отправляясь на озеро, она не взяла с собой ни аркебузы, ни арбалета, ни даже самодельного лука, а только меч. Она знала, что никаких естественных врагов зимой на острове у нее нет. Большая кошка уничтожена, медведь спит. Да что там, о медведе она попросту забыла. Очевидно, он все это время промышлял где-то на севере острова, где больше лесов и меньше голых скал: на Канадском и Северном мысах, на Персте. Где-то там, очевидно, была и его берлога. За все то время, когда они видели его в последний раз, он, возможно, и появлялся вблизи хижины, однако происходило это крайне редко, и вел он себя миролюбиво. Если, конечно, не считать того, что сожрал добытого Роем лося. Чего Маргрет очень долго не могла ему простить.

Теперь главное было – опередить медведя и оказаться у хижины раньше, чем он. Но как это сделать? Маргрет забросила одного гуся на ветки сосны, а со вторым подбежала к каменной россыпи и тоже забросила его туда, наверх, в заснеженную щель между камнями. За ними она еще вернется. Или пусть они достанутся медведю, лишь бы он не напал на хижину. О собственной безопасности она в эти минуты совершенно не думала.

Взяв в одну руку меч, в другую одну из палиц, которые были у нее в специальном чехле за спиной, она выглянула из-за россыпи. Медведь зашел за стену жертвенника. Вчера она жарила там мясо, чтобы не чадить в хижине, и медведя, очевидно, привлек запах оставленного прута.

Воспользовавшись этим, Маргрет бросилась изо всех сил бежать к хижине. Но для этого нужно было обогнуть скалу и оказаться метрах в двадцати от жертвенника, а значит, и от медведя.

Она была у самой скалы, когда медведь, возможно, учуяв, приближение человека, вышел из-за стены. Маргрет вначале замерла от страха, но затем начала медленно продвигаться вдоль скалы, переложив при этом меч в левую руку, а палицу в правую. Главным ее оружием теперь были палицы.

Поначалу медведь как бы не замечал ее; лишь когда, миновав скалу, она оказалась у озерца Йордана, поднял морду и, глядя в ее сторону, воинственно заревел.

От страха Маргрет влетела на лед Йордана, и, хотя он потрескивал у нее под ногами, буквально проскользила по нему, как на лыжах. Теперь до хижины было совсем близко, но именно в эти мгновения Маргрет поняла свою ошибку. Ей нужно было уводить медведя от хижины, заманивать его к каменной россыпи, а там, взбираясь на валуны, искать спасения и для себя, и для сына. Она же, по существу, сама привела лютого зверя к своему жилищу.

Взревев еще раз, медведь бросился к озеру. Если бы он сразу же метнулся ей наперерез, Маргрет вряд ли успела бы добежать до узкой каменной горловины входа. Но она успела. Преодолев Йордан, зверь оказался совсем близко. Присев, Маргрет тренированным броском метнула палицу, задев одним концом ее медвежью морду. Но это лишь на несколько секунд заставило зверя задержаться, затем он привстал на задние лапы и издал воинственный клич. Теперь враг был рядом, и медведь шел на него на задних лапах, готовый схватиться в единоборстве.

С криком: «Рой! Бастианна! – Маргрет в ужасе ворвалась в хижину и услышала надрывный плач малыша. Но бросаться к нему было некогда. Из всего оружия, которым она могла сейчас воспользоваться, страх подсказывал ей самое надежное. Выхватив из полуугасшего кострища ветку с тлеющим концом, она метнулась в «прихожую» и как раз вовремя; разрушая каменные стенки узкого прохода, медведь нахраписто протискивался к убежищу человека. В порыве страха и ярости Маргрет издала какой-то совершенно безумный нечеловеческий вопль, какой только может издавать жертвующая собой ради спасения детеныша самка, и ткнула раскаленным концом зверю в морду.

Конечно, если бы медведь не застрял между валунами, он наверняка снес бы Маргрет, разорвал ее и разнес все жилище. Но он застрял, и как раз в это время огонь с шипением и болью вонзился ему морду. Издав точно такой же рык ярости и боли, с каким только что встретила его женщина, медведь попятился назад.

– Я убью тебя, сатана! – закричала Маргрет, вновь возвращаясь к кострищу. На сей раз она схватила не только головню, но и факел и ткнула его в огонь. Он почему-то ужасно долго разгорался, но когда, в конце – концов, запылал, двинулась с этими огнями к выходу.

Медведь вел себя так же, как вел бы себя человек: отбежав к Йордану, он разрывал мордой снег, пытаясь погасить боль и жжение в ноздрях. Когда же, оглянувшись, вновь увидел два надвигающиеся на него огня, взревел и бросился бежать. На том конце озера он проломил лед, загруз задними лапами, но поскольку происходило это на мелководье, тут же выкарабкался и, не оглядываясь, понесся к скале.

– Нам не жить на одном острове! – орала рассвирепевшая Маргрет. – Я все равно убью тебя! Нам здесь вместе не жить!

Лишь когда медведь скрылся за скалой, Маргрет пожалела, что вместо факела не схватила копье; чтобы испугать медведя, достаточно было и одного огня. А копьем, если бы повезло, она могла бы его ранить. И тогда преследовала бы, пока бы не убила. Арбалет еще нужно было заряжать, аркебуза была заряжена, но она могла подвести: в такую погоду там мог отсыреть порох. А вот копье.

Однако возвращаться за этим оружием она не собиралась. Потеряв всякий страх, она дошла до скалы и, выбросив головешку, воинственно потрясла поднятым вверх мечом.

– Я все равно убью тебя! И не смей больше заходить к этой скале, к жертвеннику, к Гусиному озеру!

В эти минуты она не боялась зверя. Это была ее территория, и она, норд-герцогиня, сумела отстоять ее!

Но когда пыл угас, Маргрет вдруг вспомнила, что где-то там, между ветками сосны, висит добытый ею гусь. Проклятый медведь, который сам охотиться ленится, а лишь привык подбирать кем-то добытое, вполне может полакомиться и этой добычей.

Маргрет нужно было сразу же, в пылу воинственности, идти к ельнику, но она потопталась на месте, присматриваясь к темной стене зарослей и размышляя; там медведь или ушел, учуял кровь гуся или нет? Поэтому мужества ей хватило только на то, чтобы забрать гуся, заброшенного на каменную россыпь. За вторым она пообещала себе прийти утром. И какова же была ее радость, когда утром обнаружилось, что добыча цела и невредима.

37

Прошло много дней. Медведь во владениях ее больше не появлялся, и Маргрет с надеждой думала о том, что он ушел на север, к Канадскому мысу, где то ли промышляет, то ли залег в берлогу и уснул до весны. Знать бы, где его берлога. Не будь Роя-Младшего, она, возможно, даже отправилась бы на ее поиски.

Но все же герцогиня не была до конца уверена, что медведь уснул, и по-прежнему боялась далеко отходить от хижины. А уходить надо было: запасы кончились. На полуоткрытой «веранде» висели остатки промерзшей туши гуся, да несколько рыбин. Но Маргрет берегла их на самый черный день, когда ударят еще более сильные морозы, когда запуржит…

Выбрав более-менее тихий день, она спустилась к «форту» и начала прорубывать на мелководье полынью. Поначалу все шло хорошо, но Маргрет этого показалось мало. Она решила заготовить еще одну прорубь, чуть ближе к устью залива, чтобы потом, как это делал Рой, время от времени «освежать» ее, не давая покрываться толстым льдом. И вот когда прорубь уже была готова, она вдруг поскользнулась, и вся левая рука ее, до предплечья, оказалась в ледяной воде. Пока она выбиралась из этой купели, то потеряла рукавицу. Не придавая этому значения, она сложила пойманную рыбу в корзину и поспешила к хижине. Когда же наконец добралась до тепла, то обнаружила, что кисть левой руки обморожена.

Оголив руку, Маргрет сначала пыталась растирать ее снегом, затем, вспомнив уроки Бастианны, растерла гусиным жиром, после чего смазала им и обмотала лоскутами из платья корсиканки. Через час она вновь растерла ее жиром и вновь смазала и перевязала. Так она повторяла еще трижды, пока утром наконец не почувствовала резкую боль в руке. Этой-то боли она и обрадовалась, как спасению. По наставлению Бастианны, она знала, что самое страшное наступило бы тогда, когда бы к утру этой самой боли не появилось.

О том, чтобы идти в таком состоянии на охоту, не могло быть и речи. Продолжая время от времени растирать руку, она готовила еду и регулярно кормила грудью Роя-Младшего.

Две ночи она не спала, болела рука и плакал Рой. Наконец, на третью ночь боль немного поутихла, Рой уснул, и, поев «похлебки по-корсикански», Маргрет тоже забылась коротким тревожным сном. Но вдруг к полуночи ее словно бы кто-то сильно толкнул в плечо. А еще Маргрет хорошо запомнила, как Бастианна – именно Бастианна! – крикнула: «Маргрет, вставай! Беда!»

– Что, Бастианна, что?! – вырвалась она изо сна, села в постели, и осмотрелась. Тишина, Рой-Младший спит. Тлеют угли в кострище, едва мерцает заправленная жиром лампадка, которую она забыла погасить… Но Бастианна… Бастианна-то мертва! А голос был ее.

Взяв прислоненное к опоре хижины копье, Маргрет осторожно дошла до заваленных «ворот» своего убежища, которые уже однажды спасли ее от гибели. Светит месяц, поскрипывают на ветру промерзшие кроны сосен, доносится приглушенный крик кем-то вспугнутой птицы…

Вернувшись к лежанке с твердым убеждением, что это всего лишь обычный сон-кошмар, Маргрет хотела лечь, но вдруг оттуда, где лежал малыш, послышалось какое-то движение, ворчание; нечто похожее то ли на стон, то ли на мужской голос.

Маргрет замерла, потом, стараясь не очень тревожить все еще больную левую руку, зарядила арбалет, проверила, заряжены ли аркебузы. У нее оставалось всего четыре заряда, и Маргрет решила использовать их лишь в самом крайнем случае. А главное, она берегла заряды не столько для охоты, сколько для того дня, когда у острова появится корабль: лучшего способа подать знак о себе, чем выстрел, просто не существовало.

Тем временем от примыкавшей к складу кладовке с полуоткрытым морозильным навесом вновь послышался скрип снега и, то ли приглушенный голос, то ли кроткий рев какого-то животного.

– Человек?! – с ужасом подумала Маргрет. Ничто не наводило на нее такой страх, как возможность встретить на этом острове человека. Как вести себя со зверем, она знала, а вот как вести себя, когда рядом окажется какой-то отшельник или дикарь?..

Взяв копье, она прокралась мимо подвешенной колыбели Роя-Младшего и через низенький проход-лаз проникла в кладовку, из которой к морозилке вел еще один лаз, плотно закрытый обшитой мехом плетеной дверцей. Благодаря ей к припасам можно было добираться, не выходя из хижины. Здесь она опять замерла.

Это был медведь! Он разбрасывал – разгребал камни, которыми была ограждена морозилка, и добирался до ее скудных припасов! Когда его рычание, – очень похожее на ворчание подвыпившего мужчины, послышалось прямо перед ней, как бы на уровне лица. Маргрет отступила, сделала два резких шага и с разгона, через стенку кладовки, вогнала острие копья в брюхо поднявшегося зверя.

Рев, который издал раненный медведь, был таким, что, казалось, хижина, покачнулась и вот-вот должна была рухнуть. Рванувшись всем телом, медведь саданул древком копья ее бок, так что Маргрет отлетела в угол и почувствовала резкую боль в бедре. Сжав зубы и стараясь не выдать себя криком, герцогиня приподнялась и попыталась схватить древко, но медведь опять сбил ее наземь, только на сей раз древко еще больнее ударило ее в бок. В третий раз Маргрет все же удалось вырвать из туши надтреснувшее копье, но этим она лишь облегчила участь зверя. Поднявшись на задние лапы, он передними яростно крушил кровлю хижины, пытаясь добраться до своего противника.

Схватив копье и арбалет, норд-герцогиня метнулась к выходу, стала на ребристый камень, которым заваливала сам вход в хижину, укрепляя тем самым парусиновый полог, и уже оттуда взобралась на левую стенку «воротного» завала. Зверь все еще крошил кровлю, но сражаться с ним в хижине Маргрет не могла. Вернувшись в спальню, она сняла с полки у кострища аркебузу, вновь забралась на стену и крикнула:

– Иди сюда, тварь! Сюда, ко мне, иди!

Медведь наконец-то услышал голос своего врага и даже увидел при свете луны его тень. Пробираясь между крепостным завалом, которым была ограждена хижина, и высокими валунами гряды, он истошно ревел, изрыгая свою лють и призывая на помощь собратьев, которых… не было.

Его рев разбудил малыша, и тот закричал так, что сердце Маргрет сжалось. Но именно его крик утвердил ее в намерении сражаться с хищником до конца. Стоя на завале, Маргрет выстрелила в медведя из арбалета. Опять рев ненависти и боли, с которыми медведь упрямо шел на островитянку. Скатившись с завала, Маргрет установила на нем аркебузу и выстрелила, когда зверь уже был совсем рядом. Выстрел был неудачный. Он, конечно, ранил медведя, но, очевидно, всего лишь в бедро. Прорвавшись между скалой и воротами, медведь попытался сунуться в проход. Стоя на камне, Маргрет сверху двумя руками метнула копье ему в спину. Но левая рука плохо слушалась ее, да и страх сковывал движения. Копье вонзилось, но неглубоко, и, пятясь, медведь, протащив древко по камням, сумел вырвать его из себя. Нащупав висевший у входа лук, который натягивать было легче, и колчан, Маргрет быстро навесила их на себя и, вновь подхватив копье, пошла вслед за медведем. Позади заходился истошным криком малыш, но женщина знала: если не добьет медведя сейчас, он придет через несколько ночей, причем теперь уже днем, когда она окажется на охоте. Он уже не оставит ее в покое. Все равно вдвоем им на острове не ужиться.

Медведь по льду преодолевал Йордан, когда Маргрет, решившая обойти озеро с южной стороны, присела и выпустила в него стрелу. Лук этот был не слишком тугим, да и стрела самодельной, тем не менее она вонзилась медведю в бок. На сей раз зверь уже не пытался атаковать своего врага, а трусливо уходил в сторону леса.

У скалы норд-герцогиня вновь выстрелила в него, пытаясь попасть в заднюю ногу, но промахнулась. Стараясь не упускать зверя из вида, она тащила копье, зажав его под мышкой, а лук держала наготове. У ельника истекающий кровью медведь оглянулся и яростно зарычал, стараясь отпугнуть преследователя, но, воспользовавшись этим, Маргрет вновь присела и поразила его еще одной стрелой.

В ельнике фигура медведя стала едва различимой. Но теперь Маргрет явственно ощущала его запах и слышала приглушенный жалобный рев. На опушке полянки, прилегавшей к небольшому распадку, медведь повернулся к Маргрет и опять поднялся на задние лапы.

Испугавшись, норд-герцогиня обронила копье, отпрянула за толстый ствол старой сосны и, изо всей силы натянув лук, вонзила стрелу ему прямо в живот. После этого она лихорадочно ощупала колчан: стрел больше не было! Они остались во втором колчане, висевшем там, где обычно висел арбалет. То есть в колчане Роя.

А медведь все шел и шел на нее. Отшвырнув в сторону лук, Маргрет дрожащей рукой нащупала конец древка копья и, потащив его за собой, начала пятиться к соседнему дереву. Все еще издавая яростный рев, медведь поплелся вслед за ней. Маргрет чувствовала, как дрожат руки, немеют и подгибаются от страха ноги, Но все же закалка, которую она прошла во время охоты, а еще – страстное желание покончить с этим смертельно опасным зверем, не давали ей возможности бежать с поля боя.

Вместо того, чтобы отступать к хижине, она бросилась в сторону распадка, взобралась на каменный барьер и припала плечом к валуну. На какое-то время медведь словно бы потерял ее из виду, но вскоре все же развернулся в ее сторону, сделал несколько шагов, затем прижался боком к сосне, за которой только что пряталась Маргрет, и вдруг, осев, повалился на бок. В эти минуты он вел себя точно так же, как вел бы себя тяжело раненный человек. Да и вообще, было в этом звере что-то напоминавшее старого, основательно подвыпившего мужичишку.

Шли минуты. При свете луны Маргрет более-менее отчетливо видела фигуру лежавшего под кроной сосны медведя. Развесистые ветки спускались вниз и образовывали над ним некое подобие шатра. Зверь решил отлежаться и зализать раны, чтобы затем идти дальше. А в это время Маргрет сидела на невысоком, в половину ее роста, барьере и, прижавшись к валуну, взобраться на который она вряд ли сумела бы, зорко следила за медведем. Теперь у нее были копье с сильно треснувшим древком, меч и нож. А где-то там, в холодной хижине с полуразвороченной крышей, плакал ее сынишка. И нужно было решаться. Решаться прямо сейчас.

Конечно, лучше было бы подождать до рассвета. Но, во-первых, крепчал мороз, а во-вторых, не известно, ослабеет ли к рассвету медведь или же, зализав раны, наоборот, отлежится и наберется сил?

Обойдя валун, Маргрет съехала вниз по занесенному склону гребня. Теперь медведь лежал спиной к ней, Маргрет слышала его смешанное со стоном рычание и даже его сопение; слышала, как поскрипывает под его туловищем снег, когда он ворочается. Ступив несколько шагов, Маргрет оказалась за стволом сосны и вновь притаилась.

«Он ранен, и, если поднимется, я успею добежать до гребня, – успокоила себя. – Он ведь серьезно ранен и уже порядочно истек кровью. Только постарайся попасть в него копьем. Подойди поближе, как можно ближе – и… копьем! Если оно вонзится – берись за меч».

«А, может, попробовать подбежать к нему и ударить, как там, в хижине? – мелькнула в сознании отчаянная мысль. – Но в хижине она была под защитой каменного завала. А здесь приходилось идти один на один, в открытую, как на рыцарском турнире. – Был бы со мной Рой… Господи, был бы жив Рой! Мы бы с этим шатуном уже давно расправились».

Вот медведь совсем рядом. Он оставляет недолизанную рану и, поднимая морду, воинственно ревет. Но, вместо того чтобы отпрянуть назад, Маргрет отступает чуть в сторону, чтобы быть не сзади, а сбоку. Закричав: «Да сдохнешь ты наконец, тварь сатанинская?!», она подняла копье над собой и обеими руками, изо всей силы, метнула в бок зверю.

Очевидно, и эта рана оказалась для медведя не такой уж страшной. Взревев, он стал подниматься на лапы, но раны мешали сделать ему это резко, он замешкался, и этого оказалось достаточно, чтобы, метнувшись за ствол сосны, Маргрет выхватила свой короткий узкий меч и, держа его обеими руками, врубилась медведю в ногу.

Приседая, зверь развернулся к ней всем туловищем, и, ударив передней лапой, сорвал со ствола дерева наледь вместе с куском коры. Однако Маргрет уже была по другую сторону толстого ствола, и на сей раз врубилась ему в спину, потом еще раз отбежала к гряде, и, пятясь, забралась назад на свой валун. Сюда она его не пустит, здесь она будет защищаться до конца.

Долго преследовать ее медведь уже не мог. Теперь он лег в каких-нибудь четырех шагах от валуна. Копье все еще торчало из его бока, а две раны в хребте постепенно парализовывали его силы и волю.

«Чего ты ждешь? – укорила себя Маргрет. – Там, в хижине, ребенок. Он голоден и ему холодно. Этот зверюга чуть не разворотил все твое жилище».

Обойдя валун, герцогиня повторила свой прежний маневр и опять оказалась позади медведя, откуда приближаться к нему не так страшно. Метнуть в него уже было нечем, кроме разве что метательного ножа моряка-испанца, в метании которого Рой не раз упражнялся сам и пытался этому обучить ее. Нож и в самом деле был очень хорош для метания. Рой объяснил, что у него лезвие тяжелее колодки и изготовлено так, что колодкой он ударяет в цель очень редко.

Ступив шаг в сторону, Маргрет вновь избрала более-менее удачную позицию и метнула нож в бок зверя. Стон, пусть даже ослабленный и приглушенный, подтвердил то, что она и так видела; нож вонзился в тушу! И на сей раз подхватиться и пойти на нее медведь уже не смог. А значит, окончательно ослаб.

Что-то яростно заорав, Маргрет двумя руками подняла над головой меч и бросилась на медведя, но, ступив два шага, поскользнулась и, выронив меч, упала так, что, резко дернув ногой, медведь чуть не раскроил ей лицо.

Несколько секунд они так и лежали рядышком – медведь и женщина. Маргрет замерла, все тело ее охолодело, и она даже не могла пошевелиться. Никогда еще она не была так близка к гибели, как сейчас. Если медведь поднимется, надвинется на нее своей громадной тушей или хотя бы ударит лапой… Тем временем меч все еще оставался между передней и задней лапами зверя.

На сей раз ее тоже поднял крик. Но не Бастианны, а… сынишки. Маргрет услышала его настолько отчетливо, словно Рой-Младший в своей плетеной колыбельке где-то рядом, в двух-трех шагах. И только этот крик сумел вырвать ее из оцепения.

Отползая, она приподнялась на четвереньки, потом так же, на четвереньках, подобралась к древку и выдернула его из туловища зверя. Медведь вновь взревел, однако Маргрет уже потеряла тот мистический страх перед ним, который сковывал ее, когда они лежали рядышком. Острием копья она пододвинула к себе меч, потом еще и еще. И как только почувствовала, что медведь пытается дотянуться до нее мордой, вновь вонзила копье, буквально повиснув при этом на древке. А затем, схватив меч, изо всей силы врубилась в голову медведя.

Так и оставив копье в его туловище и, не дожидаясь агонии, она с мечом в руке побежала в сторону жертвенника, в сторону хижины.

38

Рой-Младший уже не кричал, а как-то сипло стонал и как будто задыхался.

– Что, Рой, что?! – взяла его Маргрет на руки. – Потерпи, милый. Ты ведь мужчина, моряк, рыцарь. Ради тебя я убила зверя. Большого зверя, который мог съесть все наши припасы и убить нас с тобой.

Она перенесла колыбельку поближе к кострищу, подбросила в огонь сухих веток и мха и долго раздувала его, пока хижина не осветилась ровным пламенем костра.

Усевшись на ложе, норд-герцогиня попробовала покормить малыша грудью, но он лишь чуточку пососал и отказался. Маргрет помассировала грудь у соска, и обнаружила, что молока в ней нет. Предложила малышу другую грудь – то же самое.

Ничего, милый, поспи, утором я тебя покормлю. Наверное, я слишком испугалась, переволновалась, и оно почему-то исчезло. Поспи. На рассвете мне нужно вернуться к нашему зверю, пока его не растерзали другие хищники. Зато у нас с тобой будет много мяса и большая теплая шкура. Много мяса и шкура, – проговорила она, припадая плечами к стенке хижины и чувствуя, что засыпает.

Проснувшись утром, она увидела, что Рой-Младший лежит рядом с ней и, порывисто посапывая, спит.

– Извините, мой герцог, – переложила его в колыбельку. – Но мне пора. Нас с вами ждут на званом обеде. К тому же впереди важные государственные дела.

Вооружившись тесаком и ножом, а также положив на салазки три сбитые жерди и топор, она тронулась в путь. Сейчас Маргрет благодарила Бога, что медведь остался недалеко и идти нужно по равнине.

Зверь был убит. Но когда Маргрет с опаской притронулась к нему, туша его еще была теплой. Значит, он испустил последнее дыхание буквально за несколько минут до того, как охотница приблизилась к нему.

Вынув из туши копье и нож, Маргрет торжествующе потрясла ими в воздухе: этой ночью победа была за ней. Будь Рой и Бастианна живы, они бы возгордились ее мужеством. Будь они, конечно, живы…

Отрубив медведю голову, она принялась снимать с него шкуру. Однако, освежевав верхнюю часть туши, поняла, что перевернуть ее не сможет. Тогда, с помощью топора и тесака, она отсекла одну лапу, затем вторую…

Восходя, солнце видело под сосной, посреди истоптанной, залитой кровью полянки, женщину, которая, словно бы творя некий ритуал, заливала все вокруг кровью поверженного зверя да и сама была вся в крови. Однако Маргрет это не сдерживало: имея столько мяса и такую теплую шкуру, она с Роем сможет продержаться до весны, до самого тепла.

Отрезав от туши еще несколько кусков мяса, Маргрет перевернула ее через хребет на второй бок и окончательно освежевала. Когда в конце концов на салазках оказались четыре лапы и несколько кусков мяса с брюшнины, Маргрет обвязала все это веревкой и потащила к хижине. Тащить было трудно, салазки то и дело натыкались на камни, а сам груз был тяжелым. Однако настроение у Маргрет было приподнятым: теперь у них с Роем-Младшим на острове нет самого опасного врага, и теперь у них есть мясо и большая теплая шкура.

Но чем ближе подходила она к хижине, тем с большей тревогой вспоминала о сынишке, и о том, что у нее исчезло молоко. Она помнила, как обрадовалась Бастианна, когда Маргрет впервые покормила Роя грудью: «Молоко! – воскликнула она. – Мы спасены! Главное, что есть молоко! В деревнях и городах, если у какой-то роженицы исчезает молоко, она нанимает ту роженицу, у которой дитя умерло или молока в избытке. Но здесь… Если есть молоко, значит, он выживет!»

Рой-Младший опять плакал, но на сей раз едва слышно. Маргрет чувствовала, что он ослабевает и что жизненные силы покидают его.

Оставив мясо на салазках, она постояла у костра, отогрела грудь и принялась кормить малыша. Но снова обнаружила, что молока очень мало, и что малыш то и дело выпускает сосок изо рта и продолжает сипло, болезненно плакать.

Маргрет еще несколько минут постояла над огнем, отогрела грудь, помассировала ее… На сей раз малыш немного пососал, а потом, к ее облегчению, сразу же уснул. Положив его в люльку, Маргрет перенесла лапы медведя и остальное мясо в кладовку и принялась старательно скоблить шкуру. Работа отвлекала ее от тревожных мыслей, от страха за ребенка, тем не менее через каждые пять минут она заходила в хижину или просто прислушивалась, не слышно ли голоса Роя-Младшего.

Под вечер Маргрет вновь попыталась кормить сына. Ей удалось выдавить из каждой груди понемногу молока, вот только малыш уже грудь не брал. Тогда она попробовала впрыскивать ему молоко в рот, иногда это ей удавалось, а иногда молоко сразу же вытекало из ротика и стекало на шейку. Так продолжалось еще два дня. Малыш окончательно ослабел. Он уже не плакал и только хрипло сипел, при этом личико его делалось синюшным.

Маргрет была в отчаянии. Она просто не знала, что делать. Она понятия не имела, способна ли какая-нибудь еда из той, какую она может приготовить, заменить Рою молоко, или нет. Между попытками покормить малыша грудью она изготавливала какие-то соски из тряпочки, которую смачивала теплой бульонной жидкостью. Дважды малыш немного пососал такую «грудь» и, видя это, Маргрет даже возрадовалась. Но в следующий раз он не смог взять в рот и это ее изобретение.

Поняв, что сын уходит в вечность, Маргрет стала на колени у его колыбельки. Она не плакала, не стенала и даже не молила Господа о спасении, ибо знала, что это уже бессмысленно: спасения ждать неоткуда и не от кого.

– Я знаю, что вы умираете, мой юный герцог, – сдерживая слезы, проговорила она. – Но я ничего не могу сделать для вашего спасения. Единственное, что я могу – так это уйти в лучший мир вслед за вами. И я сделаю это, когда придет мой час. А он придет очень скоро. – Маргрет положила руки ему на грудь, пытаясь хоть немного согреть сына, передать ему свое тепло, свою жизненную силу, свою материнскую благодать. – Жизнь – это рыцарский турнир. И вы умираете мужественно, как подобает рыцарю из рода де Робервалей. Да, жизнь – тоже рыцарский турнир, на которой выходят самые достойные и умирают наиболее достойно. Вы же умираете, как способен умирать достойнейший из рыцарей.

Она проговорила с сыном до полуночи, а потом, уже убедившись, что он мертв, вновь опустилась на колени перед колыбелью. Так, на коленях, она и простояла до самого утра, молясь, исповедуясь, раскаиваясь в совершенных грехах и отпуская грехи и прегрешения всем, кто обрек ее и сына на этот остров, на эту мученическую жизнь и такую же мученическую смерть.

* * *

Трое суток над островом властвовала пурга. Ураганный ветер буквально сбивал Маргрет с ног, и, отказавшись от попытки похоронить младенца, она оставила его колыбельку в хижине.

Когда пурга наконец улеглась, герцогиня взяла топор, тесак и небольшой скребок, уже привычное орудие могильщика – и отправилась долбить могилу для Роя-Младшего, справа от могилы его отца. С трудом подготовив для него усыпальницу, Маргрет так и опустила в нее тело в плетеной люльке-корзинке, и потом еще двое суток выискивала и вырубала из-под слежавшегося снега камни, чтобы сложить из них некое подобие надмогильного холма, а значит, уберечь его тельце от зверья.

Все эти дни она ничего не ела и настолько обессилела, что, когда с ритуалом погребения было кончено, упала у входа в хижину и до лежанки доползла по-звериному, на четвереньках.

Она так и не узнала, сколько времени провела в этом сне-забытьи. Но когда проснулась, прежде всего, подползла к пологу, за которым должна была висеть колыбель Роя. Все еще не веря своим смутным воспоминаниям, не полагаясь на них, она подползла к пологу, прикрывающему вход в хижину, пробралась через проход-завал и увидела над собой полуденное, яркое, почти весеннее солнце, на фоне которого зловеще чернели сосны жертвенника. Только теперь все вспомнив, Маргрет перевернулась на спину и, подставляя лицо солнцу, зарыдала.

Может быть, только это, невесть как появившееся в эту пору над промерзшим островом полувесеннее солнце вернуло ее в конце концов к жизни. Напитавшись его теплом, Маргрет побрела к хижине и прежде всего взялась за кремневые кресала и сухой мох, чтобы вернуть в свое жилище огонь и тепло. Затем она добралась до кладовки-морозильника. В бочонке еще было немного воды. Маргрет налила ее в котел, затем принесла мяса и долго выстругивала из него тонкие ломтики.

Она понимала, что похлебки должно быть очень много, и есть ее следует понемногу, но часто. Она должна насытиться и обязательно набраться сил, чтобы дожить до весны, до чистого океана, до первого корабля, капитан которого все же решится подойти к острову.

Пока похлебка варилась, Маргрет, с трудом передвигая ноги и пошатываясь, добралась до кладбища и помолилась сначала перед могилкой сына, затем его отца и Бастианны. Там, рядом с сыном, почти у самого края плато, над океаном, она приметила небольшую ложбинку и для себя.

«Как только потеплеет, обязательно приготовишь могилу. Поглубже. И заготовишь хвороста. Когда почувствуешь, что все… ляжешь в нее и забросаешь себя. Молиться над тобой будет уже некому, а отпевать будут северные штормовые ветры. Но если уж это Остров Обреченных, то обреченными должны быть все, без исключения».

Сие мужественное решение не ослабило норд-герцогиню, а, наоборот, заставило собраться с силами. Это действительно было мужественное решение, достойное герцогини из рода де Робервалей – вот о чем помнила Маргрет, принимая его. Теперь она знала, что тоже обречена, однако видела в этом не безысходность, а высшую справедливость по отношению к тем близким ей людям, которые уже лежат в каменистой холодной земле Острова Обреченных.

Приняв такое отчаянное решение, норд-герцогиня как бы окончательно изгнала из своей души страх. Да, появилось чувство обреченности, но именно это чувство заставляло ее теперь рисковать и отчаянно бороться за жизнь, без панического страха перед гибелью. Отчаянный человек, как и отчаявшийся, потерявший страх зверь, всегда бывает самым опасным. Так вот, она будет бороться за свою жизнь с отчаянием и безудержностью самого свирепого из всех сущих на земле этой зверей.

Съев немного похлебки, она полежала, затем извлекла из сундучка Бастианны бутылку, на донышке которой оставалось два-три глотка рома, залпом выпила его и вновь набрала полную миску горячей похлебки. Сытно поев, она завернулась в медвежью шкуру и снова почти на сутки уснула.

39

К весне Маргрет окончательно оправилась от потрясения и окрепла.

Еще зимой она успела заделать все бреши в стене хижины, вытесала и заменила древко в копье; нашла во время охоты прутья лозняка и заготовила почти три десятка стрел. Некоторые из низ уже были без металлических наконечников, но по опыту Маргрет знала, что они тоже пригодятся.

Кресты, которые она сколотила на могиле усопших, оказались неуклюжими, но все же на поперечинах их раскаленным клинком ножа Маргрет выжгла «Герцог Рой де Роберваль», «Шевалье д’Альби», «Бастианна. Корсиканка».

Установив эти кресты, она вскоре принялась за четвертый, на котором написала «Герц. Маргр. де Роберваль. 21 г.». Этот крест она положила рядом с местом, в котором должна появиться ее собственная, пока пустая, могилка.

Исполнив свой долг перед мертвыми, Маргрет каждый день подолгу сидела на своем троне у жертвенника, но, поняв, что это ожидание истощает ее, решила чаще бывать на охоте. Теперь она была одна, и пищи было вдоволь. Прежде всего, появилось много птичьих яиц, которые она пила сырыми, варила или жарила. Вернулись гуси, а посему Маргрет редко возвращалась с Гусиного озера без добычи. Труднее стало рыбачить, но и тут она постепенно приспособилась трудиться в одиночку. Закрепляя сеть на врытой на берегу жерди, она делала свои полукруги по фиорду, постепенно наполняя прибрежное озерце, которое служило ей естественным хранилищем рыбы. Правда, подолгу оставлять ее там было опасно, потому она – особенно мелкая – становилась добычей чаек.

Да, еды ей хватало. Оружие у нее было. А главное, теперь она умела делать все то, что когда-то умел делать на острове Рой – охотиться, рубить дрова, чинить свое жилище и управлять парусом.

Предоставленная сама себе, она в то же время начала ощущать себя не столько одинокой, позабытой островитянкой, сколько полноправной владычицей этого острова, где все теперь подчинено ее воле, ее желанию и ее мастерству.

К средине лета, запасшись провизией, Маргрет решила отправиться в путешествие. Дождавшись тихого рассвета, когда в океане почти царил штиль, она поставила парус и пошла вокруг острова тем же путем, которым в свое время прошла вместе с Роем. Она как бы повторяла то их «свадебное путешествие» вокруг острова. И сейчас могла лишь сожалеть, что тогда они не сумели превратить его в по-настоящему свадебное: слишком уж подавлены были своим отшельничеством, слишком незнакомым и диким был для них остров; слишком неясным виделось их будущее. Тем не менее Маргрет живо представляла себе, что Рой сидит рядом с ней. Она общалась с ним, прощала его колкие, порой резкие, замечания по поводу того, как неумело она управляется с парусом и как неуклюже – вразнобой и впустую, бесполезно – порой скользят по воде ее весла.

«Рой смотри, острова-близнецы! Ну, почему же, давай на сей раз пристанем. Так или иначе за Перстом, у мыса Северного, нам придется заночевать… Только на сей раз мы пройдем не между ними и Большим островом, а войдем в пролив между Близнецами. Ну, что ты упрямишься? Тогда мы ведь так и не ступили на эти клочки суши. Да не волнуйся ты, я приспущу парус и сяду на весла. Здесь вода прозрачная, и я попытаюсь пройти так, чтобы не напороться на подводный камень… Вечно ты боишься этих камней!»

Уже входя в узкий извилистый пролив, Маргрет вдруг увидела рядом с островом плавники. «Акула?! – не испугалась, а скорее удивилась она. – А ведь матросы говорили, что они водятся только в теплых морях. Но еще через несколько мгновений она увидела, как из моря ударил фонтан воды, а затем показалось огромное черное туловище.

– Кит! – закричала она с такой радостью, словно увидела родную, близкую себе душу. – Это же кит! Рой, смотри!

Вспомнив, что на самом деле Роя рядом нет, Маргрет проглотила подступивший к горлу комок жалости и тоски, слизнула кончиком языка сползшую к губам слезу.

– Сюда, кит, сюда! Плыви ко мне!

Забыв об осторожности, Маргрет поднялась в расшатывающейся лодке и, ухватившись за свисающую ветку клена, увидела, что это был лишь вожак, вслед за которым шло целое стадо.

Огибая остров, исполины океанов направлялись куда-то туда, к оконечности Перста, чтобы затем, может быть, пойти к Северному или Канадскому мысам. Из корабельных рассказов она знала, что некоторые моряки, живущие в Канаде и Новой Франции, уже охотятся на этих крупных морских гигантов, но охота эта крайне трудная и опасная.

Маргрет на мгновение представила себе, что было бы, сели бы вдруг такая рыбина оказалась под ее шлюпкой или столкнулась с ней нос к носу, и от ужаса закрыла глаза. Но в то же время она чувствовала, что не прочь была бы оказаться на судне, которое выходит добывать таких гигантов. У нее постепенно начал проявляться азарт заядлого охотника, привыкшего рисковать и знать истинную цену тому зверю, на которого охотится.

Засмотревшись на стадо китов, Маргрет все же почувствовала у себя за спиной, на ветках, какое-то движение, и потом что-то вдруг упало на лодку. Оглянувшись, она с ужасом обнаружила толстого питона, извивающегося на носовом сидении шлюпки. Мгновенно выхватив меч, Маргрет одним движением срубила этой твари голову и брезгливо выбросила туловище за борт. Но внезапное вторжение это напомнило герцогине, что она – на незнакомых островах и что здесь нужно быть особенно осторожной.

Острова-близнецы оказались низинными, густо поросшими кустарником, и лишь кое-где здесь встречались невысокие скалы или огромные валуны. При этом большая часть острова была заболоченной. А еще здесь, буквально на каждом шагу, встречались змеи. Едва достигнув средины островка, Маргрет предпочла отступить и подумала, что, по сравнению с этим болотом, их Остров Обреченных – настоящий рай. Второй остров-близнец она лишь обошла на шлюпке и, не считая необходимым тратить на него время, направила свое суденышко к Персту.

Уже на подходе к мысу наперерез ей прошло еще одно, на сей раз, небольшое, стадо китов, однако теперь уже Маргрет восприняла его как нечто обыденное в ее островной жизни. И пожалела, что они с Роем слишком редко выходили в океан, хотя и понимала, что при тех штормах, которые бушуют здесь большую часть года, на их шлюпке не очень-то разгуляешься.

Высадившись на западном побережье Перста, Маргрет подкрепилась едой из своих запасов и, пришвартовав шлюпку, чтобы ее не унесло отливом, отправилась знакомиться с этим краем своих владений.

Большую часть косы занимали прибрежные лагуны да песчано-каменистые прибрежные полосы, и лишь центральную часть его окаймляли настоящие горы, представлявшие собой не скалы, а как бы нагромождения огромных камней. Иногда Маргрет казалось, что они уложены руками человека, что кто-то очень сильный и всемогущий решил строить здесь храм или языческое святилище, но, воздвигнув эти длинные высокие стены, почему-то отказался от своей затеи.

О храме она еще раз вспомнила, дойдя на шлюпке до одной из бухточек в самой широкой части Северного мыса. Норд-герцогиня вдруг обратила внимание, что от бухты наверх, к вершине горы, серпантином извивается самая настоящая, выложенная огромным булыжником, дорога, по которой спокойно могла бы пройти запряженная лошадью или мулом повозка.

Заинтригованная увиденным, Маргрет взяла арбалет, колчан со стрелами и ступила на дорогу. Чем выше она поднималась, тем круче становились скалы, окаймляющие этот странный паломнический путь, который где-то там, на одном из изгибов, вдруг начал уводить в глубь горного плато, совершенно невидимого со стороны океана.

Дело шло к вечеру, и зная, как быстро темнеет в этих краях, Маргрет понимала, что ей следовало бы вернуться к шлюпке. Но какая-то неведомая сила все вела и вела ее дальше. И казалось, что ни дороге этой, ни каменной стране, в которую она попала, не было конца. Будто она находилась не посреди относительно небольшого островного мыса, а посреди каменной пустыни. Здесь уже не было ни деревьев, ни кустарников, а лишь голые скалы, нагромождение камней да какие-то расщелины, уводившие то ввысь, то в глубь серых каменных лабиринтов.

Маргрет был убежденна, что скалы вот-вот расступятся, и она окажется на каком-нибудь плато, с которого откроется океан. Каково же было ее удивление, когда, вместо этого она взошла на довольно просторную, со всех сторон огражденную скалами площадку, очень похожую на ристалище для рыцарских турниров. Расположенные амфитеатром скалы были испещрены рисунками и какими-то надписями, прочесть которые Маргрет не могла; кроме того, весь амфитеатр был изрешечен входами в пещеры, причем до многих из них можно было добраться разве что по лестницам, которых, конечно же, нигде поблизости не оказалось.

Приготовив к бою свой арбалет, Маргрет подошла к центральной, возвышенной части этого амфитеатра, очень похожего на эшафот, возведенный посреди городской площади. И тут уже сомнений у нее не возникало: она поднималась по самым настоящим, вырубленным в скальном грунте и очищенным ступеням. Скопившаяся на них пыль указывала на то, что уже многие годы ни одна нога на них не ступала, но от этого они становились еще загадочнее.

Поднявшись на «эшафот», Маргрет поняла: то, что снизу казалось ей высоким камнем или стоящей посреди «эшафота» скалой, на самом деле было своеобразным троном, усевшись в который, человек оказывался обращенным к востоку. Перед троном чернел вырубленный из прочной скальной породы, но совершенно не той, из которой состоял сам трон, овальный стол. Когда же герцогиня приблизилась к краю его, то ужаснулась: довольно глубокий колодец оказался более чем до половины заполненным костьми и человеческими черепами!

Перекрестившись, Маргрет в ужасе отшатнулась, затем, не поверив своим глазам, вновь приблизилась к окаймленному нешироким барьером колодцу, чтобы еще раз в ужасе отшатнуться. И в то же время она ощутила какое-то движение: что-то в воздухе колыхнулось, раздался какой-то странный вздох, словно бы вырвавшийся из одной из трещин, которыми расчленялся этот таинственный амфитеатр, увенчанный каменным троном и высоким четырехгранным каменным столбом, с начертанными на нем таинственными письменами.

Сойдя с «эшафота», Маргрет обошла амфитеатр по кругу, углубилась в одну из расщелин и оказалась на другой площадке, чуть поменьше. Ей казалось, что извилистая тропинка приведет ее к спуску, которым можно добраться до бухты, не возвращаясь на серпантинную дорогу. Но, убедившись, что впереди – тупик, решила вернуться. Прошла какими-то каменистыми россыпями и вновь наткнулась на тупик. После четвертой или пятой попытки Маргрет наконец-то вновь оказалась в амфитеатре, но поняла, что здесь господствует блуд. Она хорошо помнила, что неподалеку от их замка было такое же «гиблое» место, где в густом тумане или в пургу блудило множество путников, всякий раз попадая на лежащее в двух верстах от этого участка лесной дороги старинное кладбище. Не зря об этих местах ходили самые жуткие легенды. Так вот, нечто похожее ожидало ее и здесь.

Выход из амфитеатра она нашла, однако спускаться тропой, которая во многих местах выводила на обрыв, не решилась. Подыскав себе небольшую пещерку, она забралась туда, затаилась и решила дождаться утра. Потом она вспоминала эту ночь, как одну из самых невероятных и кошмарных. Пока смотрела на вход своей пещерки, приготовив арбалет и оголенный меч, все, вроде бы, шло нормально, но как только она начинала засыпать, сразу же являлись какие-то видения, откуда-то начинали доноситься голоса, рыдания; какой-то дикий, эхом отражавшийся в окрестных скалах, хохот. А то вдруг на «эшафоте» появлялась как бы освещенная лунным сиянием (хотя луны не было) фигура огромного человека, в черном балахоне, похожем на сутану монаха. Когда же она исчезала, Маргрет явственно видела, как из колодца в небо уходил столб мерцающего сияния.

Всю ночь она с ужасом ждала рассвета, всю ночь ахала, творила молитвы и проклинала себя за легкомысленность, с которой осталась здесь ночевать. И как в таком состоянии она еще и умудрилась уснуть, этого Маргрет понять не могла.

Но, очевидно, пещерка оказалась огражденным от всякой нечисти укрытием. Оно-то и спасло ее. А проснулась норд-герцогиня от рыдания совы. Совиный крик-плач был знаком ей с детства; совы всегда водились в надворных постройках, примыкающих к их родовому замку. Именно этот, с детства знакомый, крик как-то сразу же успокоил Маргрет и придал ей смелости. Норд-герцогиня выбралась из своего укрытия и, пробуя размять онемевшие ноги, увидела, что сова сидит на четырехгранном столбе, рядом с которым ночью уходил в поднебесье столб мерцающего сияния.

Здесь, в чаше амфитеатра, солнца еще не было видно, но где-то там, за скалами, оно уже взошло, и небеса над островом представали чистыми и прозрачными, словно в них отражалась вся голубизна и глубина океанская.

Вздрагивая при каждом шорохе, Маргрет осторожно вышла из этой страшной западни, спонтанно прошла несколько изгибов дороги, а потом вдруг не выдержала и бросилась бежать. Лишь когда на одном из изгибов, прямо перед ней, показался диск взошедшего солнца, она успокоилась, и, превозмогая страх и предрассудок, гордо вскинула подбородок.

– Ведите себя, Маргрет, – вслух напомнила себе, – как подобает герцогине де Роберваль и полноправной владычице сего острова.

* * *

До шлюпки Маргрет дошла, как до почти невероятного, немыслимого спасения. Норд-герцогиня почему-то больше всего боялась, что ее не окажется на месте, и тогда уж она вряд ли когда-нибудь сумеет выбраться из этого проклятого места.

Подняв парус, Маргрет подалась к оконечности Северного мыса, но, вместо того чтобы сразу же обогнуть его, ушла на добрых полмили в океан. То, что она увидела оттуда, поразило ее – на добрых две мили в длину и почти на милю в ширину мыса сверкал базальтовой чернотой… высокий, огромный «замок»! Полуразрушенный, со скалами-башнями, с извилистой зубчатой стеной и шпилями каких-то внутрикрепостных строений, он и впрямь напоминал обычный европейский замок – огромный, черный, сумеречный; от которого повевало какой-то мистической неразгаданностью. Хотя, конечно же, замок этот сотворила сама природа.

Теперь Маргрет понимала, почему с таким страхом говорил об этом острове – ссылаясь на рассказы рыбаков и аборигенов – тот матрос, который, единственный из всей команды, успел побывать в здешних краях, в Новой Франции и Канаде. Понимала, откуда берутся рассказы аборигенов. А главное, открыла для себя, что почти два года прожила в самом спокойном и просветленном уголке этого мрачного острова. И в этом всем им, островитянам, конечно, здорово повезло.

Но теперь у нее будет совершенно иное представление об этом таинственном клочке суши – его истории и его «дикости».

Дойдя до Канадского мыса, герцогиня опять увидела стадо китов. Ей показалось, что это было то же самое, которое она видела вчера у Близнецов. Во всяком случае, вожаку, уверенно уводившему своих сородичей на юг, она обрадовалась, как старому знакомому.

– Эй, кит! – прокричала она, пытаясь развеять гнетущие воспоминания ночи. – Плыви к фиорду! Вот увидишь, мы с тобой подружимся!

40

Приближение осени она определила по стае молодых гусей. Как и в прошлом году, старый вожак подвел своих питомцев к грани, пролегающей между островом и океаном, а потом увлекал за собой, все расширяя круги, и постепенно смещая стаю все дальше и дальше в океан.

Но вдруг что-то произошло: вожак как-то странно клюнул носом, резко опустился вниз, однако, не долетая до воды, сумел выйти из падения и, едва расправив крылья, с трудом дотянул до скалы, на которой стояла сосна-крест.

Стая сразу же расстроилась, хаотично разлетелась, но потом вдруг в центре ее оказался другой гусак. Гортанным криком он вновь собрал три десятка гусей в стаю, взметнул ее ввысь, описал круг над океаном, а затем, вернувшись к берегу, дважды провел стаю над обессилившим старым вожаком.

Все это время старый вожак о чем-то обреченно гоготал и тоскливо смотрел вверх, на стаю в поднебесье; несколько раз он порывался слететь со скалы, но, добежав до края, всякий раз останавливался, чувствуя, что удержать в воздухе и донести до молодой стаи ослабевшие крылья его уже не в состоянии.

Маргрет подошла к жертвеннику и отчетливо разглядела белые крылья, окаймленные черной муаровой каймой. Да, это был он, вожак, который всякий раз, как только она приближалась к озеру, поднимал крик и воинственно лопотал крыльями, а нередко и поднимал стаю в воздух, спасая кого-то из гусей от верной гибели.

Несколько раз Маргрет представлялась реальная возможность подбить палицей или подстрелить из арбалета его самого, но она удерживала себя от этого шага и делала это исключительно из уважения к нему как вожаку, которому еще предстояло «поставить на крыло» первогодков, а затем повести всю стаю на юг, чтобы следующей весной вновь вернуть ее сюда, на Гусиное озеро Острова Обреченных. Кто знает, что произошло бы, убей она этого вожака. Вдруг, новый повел бы стаю в какие-то другие края или просто не сумел бы отыскать в океане этот крохотный островок, с еще более крохотным озерцом посреди лесной поляны.

Описав над патриархом два круга, стая как бы попрощалась с ним и, ведомая новым вожаком, потянулась в сторону озера.

Увидев это, слабеющий патриарх, вприпрыжку, перелетая небольшие расстояния, подался вслед за ней.

Маргрет уже знала, что теперь он неминуемо окажется среди тех, кому суждено в эту зиму погибнуть на озере. Каждый год несколько гусей остаются здесь, поскольку не в силах уйти со стаей, и все они оказываются обреченными. Однако норд-герцогиня сказала себе, что убивать его не станет. Ей до слез было жалко этого гордого красавца-вожака, и она подумала, что надо бы постараться изловить его, чтобы он перезимовал вместе с ней в хижине. А весной выпустить на озеро.

Как только гусиный патриарх скрылся в ельнике за скалой, Маргрет вернулась к жертвеннику, остановилась на краю скалы, словно бы и сама пыталась взлететь или хотя бы испытать свои крылья на полет, и вдруг, к своему изумлению, увидела, что со стороны Канадского мыса, далеко по горизонту, проходят корабли! Она насчитала их три. Они шли уступом, в полкорпуса, недалеко друг от друга, как, наверное, ходят только суда рыбаков.

С минуту герцогиня стояла, словно завороженная, совершенно забыв о том, что в таких случаях следует делать, затем вдруг спохватилась, метнулась к хижине, зажгла факел и быстро развела свой костер-маяк. Однако этого ей показалось мало и, принеся охапку заготовленных на зиму сухих дров, она разожгла такой же костер на скале-кладбище, у сосны-креста.

– Ну, есть же среди вас есть хоть один зрячий?! Если есть, то он должен увидеть эти огни! – орала она, мечась по краю обрыва. – Если только все вы не ослепли, вы должны заметить эти костры, дым которых виден за несколько миль! Должен же среди вас быть хоть один христианин! Неужели души ваши не содрогнутся при виде этого огня на скале дикого, необитаемого острова?!

Но, похоже, что ни Бог, ни люди ее не слышали. Она и моряки, что на судах, словно бы пребывали в разных мирах, с той только разницей, что она-то видеть их могла, а они ее – нет.

Корабли медленно, словно три черных стаи в поднебесье, огибали остров, и не было силы, способной остановить их. Предвидя, что они пойдут на северо-восток, Маргрет схватила еще одну охапку дров, перешла через мостик над водопадом и развела костер уже на скале, зависающей над Козьей долиной.

Напротив фиорда корабли легли в дрейф и добрых полчаса оставались в пределах видимости Маргрет, а значит, экипажи тоже могли видеть остров и костры на нем. Но если видят, то почему не спустят шлюпку, почему ни один корабль не приблизится к берегу? Неужели всех их, видевших виды моряков, отпугивает все тот же мистический страх?

Приближался вечер. Маргрет разнесла по кострищам весь запас своих дров, чтобы можно было поддерживать огонь в течение всей ночи. Дрова эти доставались ей с большим трудом, она держала их, как неприкосновенный запас, но теперь норд-герцогиня согласна была поджечь даже хижину. Она ведь прекрасно понимала, что это последняя рыбацкая эскадра, что больше, до следующей весны, ни один корабль вблизи острова не появится.

Чтобы быть уверенной, что сумеет поддерживать все костры до утра, она подтащила к каждому из них по сухому стволу, которые еще только дожидались ее топора, лежа возле хижины. Пока сгущались сумерки, она успела побывать в кедровнике, нарубить еще одну охапку веток и притащить их к жертвеннику. Теперь она была спокойна: костры смогут пылать до утра.

Ночью она уже не могла видеть силуэты кораблей, но ей почему-то казалось, что они все еще неподалеку от острова. Порой ей мерещилось, что в направлении водопада она видит едва различимые вдалеке марсовые огни, и очень надеялась, что утром они будут возвращаться в сторону Канады тем же путем, но держась чуть поближе к острову. И тогда она сядет в шлюпку и пойдет за ними.

Однако утром ни одного силуэта, ни одного паруса на горизонте не показалось. К тому же где-то к обеду разразился сильнейший шторм. Ливень залил все ее костры, ураганный ветер разметал поленья, сложенные у сосны-креста, и угрожал сломать стволы на жертвеннике.

Маргрет представляла себе, каково сейчас морякам суденышек, оказавшихся посреди рассвирепевшего океана, однако никакого сострадания, никакого сочувствия к ним не ощущала. Она ненавидела этих людей за их трусость, их безразличие, за их нежелание подойти и выяснить, кто же там, на острове, жжет «костры спасения».

«Будьте вы прокляты! Погибайте вместе со своими чертовыми кораблями! Да, я останусь здесь еще на одну зиму и одну весну, и возможно, погибну. Но и вы достойны только гибели, ибо такие люди, как вы, в океан выходить не должны!»

Забравшись в свою хижину, она сварила свою традиционную «похлебку по-корсикански», потом еще поджарила большой кусок мяса и устроила себе такой обед, при котором можно лишь сожалеть, что ни в бутылке Бастианны, ни во фляге Роя не осталось ни капельки рома.

41

Ураган и шторм длились всю ночь и почти весь следующий день, и все это время Маргрет не выходила из хижины. Здесь, в тепле, сытно поев и хорошо выспавшись, она зачем-то приводила в порядок свои брюки наездницы, одну из уцелевших мужских рубашек, которые она берегла на пеленки для Роя-Младшего, свой кожаный матросский жилет… Даже сапоги, в которых щеголяла по палубе «Короля Франциска» и которые не решалась надевать на острове, теперь достала из сундука, старательно протерла и примерила. Однако обряжаться во все парадное не стала: к чему? Так, очередная волна ностальгии по кораблю, по Парижу…

Под вечер грохот океана затих, ветер улегся, моросивший доселе дождь окончательно прекратился. Маргрет надела свою тужурку из козьей кожи, козьи сапоги и пошла подышать воздухом. Но…

То, что она увидела, как только взошла на жертвенник, вновь заставило ее сердце сжаться: прямо у входа в фиорд… стоял корабль! Маргрет закрыла глаза, снова открыла… Нет, это не мираж! Неподалеку от фиорда, слегка покачивалось на волнах трехмачтовое судно. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что капитан его приказал бросить якорь вовсе не для того, чтобы спасать просившего о помощи островитянина. Одна мачта судна оказалась сломанной, и сейчас матросы поспешно обрубали ее. Паруса остальных мачт тоже были изорваны, а само судно, накренившись, дрейфовало и явно нуждалось в основательном ремонте.

Множество раз, и совершенно по-разному, представляла себе Маргрет встречу с кораблем-спасителем, но никогда сцена эта не выглядела столь обыденно; никогда появление спасителей не мерещилось ей таким, каким оно оказалось на самом деле.

Подбоченясь, герцогиня гордо стояла на высокой скале и спокойно смотрела вниз, на корабль. На палубе тоже заметили ее, и, забыв о сломанной мачте, о ремонте корабля, вся команда сгрудилась по правому борту. Матросы что-то кричали, прозвучало несколько выстрелов из пистолей.

Маргрет невозмутимо, неподвижно наблюдала все это представление и молчала. Она не стала на колени, благодаря Господа за спасение, не протягивала к пришельцам руки, не молила подойти поближе и снять ее – как это не раз представлялось ей, когда думала о том, как станет умолять моряков снять ее с острова.

Все еще подбоченясь, она стояла на высоком уступе жертвенника и спокойно смотрела на дрейфующий корабль, на его поникшие паруса, на сломленную мачту, которую матросы у нее на глазах, обрубив все канаты, сбросили за борт, и презрительно молчала.

Это были те самые трусы, которые пару дней назад даже не подумали о ее спасении и которых она прокляла. Теперь они здесь, у ее острова, жалкие и благодарные Небу, что уцелели. Если бы сейчас команда подняла паруса и увела корабль от острова, Маргрет даже не пыталась бы остановить их. По крайней мере, так ей казалось.

Увидев, что с судна спускают шлюпку, герцогиня, не спеша, пошла к хижине и переоделась во все то, что как будто бы специально приготовила для встречи. И когда четверо моряков во главе с капитаном вошли в фиорд и причалили к берегу у «форта», Маргрет, уже вполне по-светски одетая, с аркебузой в руках, мечом и кинжалом в ножнах, спускалась к ним. В аркебузе был ее последний заряд, который она берегла специально для того случая, когда нужно будет подать проходящему кораблю сигнал бедствия.

– Кто вы, мисс? – по-английски спросил ее коренастый моряк, который стоял впереди остальных гостей острова.

– Француженка, сэр, – снисходительно, не скрывая иронии, ответила Маргрет, вспоминая уроки английского, которые получала с раннего детства. – Герцогиня Маргрет де Роберваль. Из Парижа.

Капитан – коренастый увалень лет сорока пяти, с раздробленным и неудачно сросшимся подбородком – вынул изо рта трубку и настороженно обвел взглядом громоздящиеся вокруг черные скалы.

– Так это вы стояли там, на скале, леди де Роберваль? – теперь уже по-французски спросил капитан.

– Как хорошо, что вы оказались столь мужественны, что не приняли меня за привидение и снова не удрали отсюда. Впрочем, не удрали только потому, что нуждаетесь в ремонте, – тоже перешла Маргрет на французский.

Капитан метнул взгляд на стоявших справа и чуть позади него моряков, уж не вздумал ли кто-нибудь ухмыльнуться, и недовольно покряхтев, покаянно опустил голову.

– Простите… вы здесь одна? На весь этот чертов осколок тверди земной – одна?

– Моя гувернантка, мой жених и мой маленький сынишка погребены вон на той скале, на которой вы видите большой крест.

Моряки суеверно взглянули на сосну-крест, перекрестились и переглянулись между собой.

– Как же вы здесь оказались?

– Меня высадил адмирал де Роберваль. Будучи уверенным, что уж здесь-то я неминуемо погибну.

– Ах вот оно что: адмирал де Роберваль!.. Нам приходилось вступать в схватку с его кораблями, герцогиня. Ни для кого не секрет, что нас, англичан, он ненавидит лютой ненавистью. Но вы-то чем провинились?

– Тем, что тайно помолвилась с одним бедным шевалье, который – к тому же, под чужим именем – пробрался на судно.

– И этого оказалось достаточно, чтобы обрекать юную герцогиню на гибель? – разом возмутились моряки. – Чтобы высаживать ее на этот проклятый остров?!

– Ну, что вы хотите, господа – яростнее всех изумился капитан, – это же французы! – Того, как англичанин произнес свое «это же французы» – Маргрет лучше было бы не слышать.

Зато моряки поддержали своего капитана осуждающим ропотом.

– И сколько же вы пробыли здесь, леди де Роберваль? – взволнованным голосом обратился морской волк к островитянке, успевшей пожалеть, что сказала им правду.

– Почти два с половиной года.

– Здесь, на этом острове, на этой сатанинской скале, которую все моряки благоразумно стараются обходить стороной?!

– В том числе и вы, сэр – жестко наполнила ему Маргрет. – Вы же не станете отрицать, что ваш корабль был среди тех трех, которые позавчера шли на северо-восток, на виду у моего острова и моряки которых прекрасно видели «костры бедствия» на необитаемом острове.

– Да, это так, герцогиня, – признал капитан после некоторой заминки. – Два корабля исчезли во время этого шторма: то ли погибли, то ли мы потеряли их из вида. Мы же, как видите, вернулись сюда, чтобы…

– И вы, лично вы, тоже не могли не заметить сигнальные костры, которые я жгла на этих скалах. Во всяком случае вам о них доложили.

Капитан покряхтел, но промолчал.

– Мы видели их, леди, – признал один из моряков, тот, что по виду был старше всех. – Что правда – то правда, пусть даже меня дважды повесят на одной и той же рее.

– Почему же вы не пристали к острову, капитан? Почему ни одно из трех судов не подошло острову и не спустило шлюпку? Вы же знаете, что костер на острове, который считается необитаемым, может означать только одно: на нем находится тот, кто молит о спасении.

– Это так, герцогиня; это справедливо… – пробормотал капитан, чувствуя себя неловко и перед островитянкой, и перед своими матросами. – Но мы шли эскадрой. Торопились к одной из наших колоний в Новой Испании. Костры видели на всех судах, однако командор, который вел эскадру… Словом, не последовало приказа, остановиться и спустить шлюпку.

– Вы так и собираетесь оправдывать свою трусость: «Не последовало приказа?» За попрание законов морского братства, вашего командора следовало бы вздернуть на рее вместе… Впрочем… – махнула рукой норд-герцогиня, так и не присоединив к командору еще и стоявшего перед ней капитана. – Обоим вам за это еще воздастся.

Она умолкла. Капитан и его матросы тоже молчали, и с каждым мгновением молчание это становилось все более неловким. И нарушила его сама герцогиня.

– Кажется, вы сказали, что торопитесь к Барбадосу? – спокойно, хладнокровно уточнила она.

– Да, герцогиня, именно к Барбадосу.

– Ну, так торопитесь. Чего же вы ступили на этот проклятый остров? – И, придержав левой рукой аркебузу за ствол, Маргрет, сама того не ожидая от себя, изо всей силы ударила правой рукой капитана по физиономии.

Это, конечно же, был нервный срыв, о котором герцогиня тотчас же пожалела, но… Получив оплеуху, морской волк как-то странно крякнул и повертел головой. Матросы его от неожиданности ахнули, и каждый пробормотал то ли какие-то проклятие, то ли еще что-то, однако Маргрет уже не обращала на них внимания, она вошла в раж.

Подняв аркебузу, она выстрелила в днище их баркаса и предупредив: «Если без моего разрешения вы попытаетесь воспользоваться моей шлюпкой, я пущу на дно ваше судно», – гордо пошла к себе наверх, к жертвеннику.

– Оно и понятно, сэр… француженка, – «утешил» униженного капитана рослый матрос, свободно владевший французским. – Все они с жуткой придурью. – И первым начал подниматься на гору вслед за Маргрет.

– А что, теперь видно, что она и в самом деле – француженка, – заверил его второй матрос и, мстительно взглянув на поверженного капитана, отправился вслед за товарищем.

– Два с половиной года прожить отшельницей на этой скале и не только не сойти с ума, но и остаться такой же сумасшедшей француженкой, как все из их породы, – почесал затылок третий матрос, с опаской и сожалением наблюдая, как стоящий на мелководье баркас постепенно наполняется водой. На всякий случай они с капитаном затащили его подальше на берег, чтобы не дать затонуть.

* * *

Когда капитан поднялся на скалу, Маргрет сидела на каменном троне своего жертвенника – спокойная, почти величественная, со взглядом, устремленным куда-то в океанскую даль.

Капитан хотел что-то сказать, но замялся и тоже окинул взглядом холодную, голубавато-свинцовую гладь океана. Он представил себе, сколько раз эта женщина смотрела в океан в надежде, что кто-нибудь заметит ее костер, подойдет и спасет. А еще он подумал о том, как томительно тянулись здесь дни, какими разрушающими были ураганы и ливни, и какими суровыми и беспощадными, физически и духовно истощающими были островные зимы герцогини.

И, представив себе все это, он, истинный джентльмен, не стыдясь своих седин и своих матросов, опустился перед Маргрет на колено и, взяв в знак прощения ее руку в свою, прижался к ней челом.

– Я преклоняюсь перед вами, юная леди, – взволнованно проговорил он. Возможно, вы единственная женщина, которая способна выжить на этих забытых Богом и проклятых людьми скалах.

– Поднимитесь, капитан. Если вашим людям, – она поднялась вслед за капитаном, – нужна корабельная сосна, чтобы поставить новую мачту, такие сосны вы найдете вон за той скалой, у небольшого озерца. А чуть правее озера есть могучий кедровник. Там вы можете напилить досок. У меня в хижине есть немного парусины. Так что на два-три паруса хватит. Кстати, можете воспользоваться моей шлюпкой, – наконец великодушно позволила она.

Вскоре к берегу причалил еще один баркас, и моряки с удивлением и восхищением осматривали «форт», хижину, с ее пристройками и каменной стеной; жертвенник и кладбище островитян. Узнав, что почти год эта женщина прожила на острове с младенцем на руках, а затем еще много месяцев совершенно одна, бывалые моряки долго и всяк по-своему изумлялись. Нашелся среди них и матрос, который слышал об отшельнице, то ли герцогине, то ли маркизе, которую французский адмирал высадил на безлюдный остров. Но среди моряков Черный Остров – как его называли в Канаде – действительно считался проклятым. А потому молва упорно твердила, что вскоре и сама аристократка, и ее спутники погибли.

– Так что вы уж извините нас… – завершил свой рассказ этот знаток островной истории…

Однако Маргрет отнеслась к его легенде совершенно безучастно: к тому, что произошло, и что она в действительности пережила – сие сказание холодных морей, эта сага о француженке-островитянке уже ровным счетом ничего не добавляли.

42

Всю ночь и весь следующий день на острове и судне кипела работа: матросы заделывали пробоины, откачивали воду, меняли мачту и оснастку. Уже в первую ночь капитан предложил норд-герцогине занять его каюту, объяснив, что для него найдется место в каюте штурмана, но Маргрет отказалась и почти всю ночь провела в хижине, сидя у костра.

Днем она, как обычно, пошла на Гусиное озеро и, добыв там двух гусей, приготовила «похлебку по-корсикански», угостив ею капитана, штурмана и нескольких матросов. Затем пошла в Козью долину и, благодаря взятым у моряков зарядам, подстрелила двух коз, которых матросы тотчас же перенесли на судно.

Узнав, что островок богат дичью, капитан снарядил небольшую экспедицию, чтобы пополнить запасы продовольствия и воды. Однако Маргрет сурово предупредила добытчиков, чтобы они не слишком свирепствовали и обязательно оставили по несколько коз, гусей и прочей живности на развод.

– Кто знает, вдруг какое-то судно потерпит здесь крушение, – сказал она. – И тогда спасение моряков будет зависеть только от удачной охоты.

К вечеру второго дня судно было готово к отплытию, но капитан позволил команде еще одну ночь отдохнуть на берегу. Матросы развели костры, пили ром и пытались веселиться, однако веселья у них почему-то не получалось. Остров производил на них настолько гнетущее впечатление, что многие поспешили вернуться на судно еще до начала островного пира. Хотя Маргрет любезно предоставила в их распоряжение свой «форт де Роберваль».

В свою очередь капитан любезно предложил Маргрет занять, теперь уже до самого Барбадоса, каюту штурмана, который перебрался в его капитанскую каюту, но и эту, последнюю свою ночь на острове, Маргрет предпочла провести в хижине. Это была ночь горьких воспоминаний и не менее горьких раздумий о себе и своей судьбе; о смысле жизни и смерти, о природе человеческого мужества и неистребимой, нехристианской жестокости…

На рассвете, когда вся команда уже была на судне, Маргрет помолилась у каждой из могилок, зажгла костер на жертвеннике и… вновь уселась на свое место на «троне». Судно давно готово было к отплытию, однако поднять якорь моряки не решались. Уйти без француженки, опять бросить ее на произвол судьбы? Это уж было слишком!..

Отчаявшись дождаться герцогиню, объявившую, что пристанет к борту «Элизабет» на своей шлюпке, капитан приказал двум матросам отправиться на остров и во что бы то ни стало, пусть даже силой, доставить Маргрет на борт. Матросы причалили к берегу, но герцогиня невозмутимо продолжала сидеть на своем «Троне Жертвенника». Если бы судно ушло сейчас без нее, она восприняла бы это безо всякого сожаления.

Матросы занесли на шлюпку ее сундучок, арбалет, аркебузу и, время от времени окликая герцогиню, терпеливо ждали ее у шлюпки. О том, чтобы вести ее к шлюпке силой, – не могло быть и речи; они попросту не решились бы.

– Не может этого быть! – хрипел капитан, не вынимая изо рта трубки. – Она не может остаться здесь. Это выше всяких человеческих сил.

– А что вы хотите: француженка… – многозначительно вторил ему все тот же рослый матрос-нормандец, прекрасно владевший французским и считавшийся знатоком француженок и всего, что с ними связано.

Попусту истратив все известные ему проклятья, капитан приказал спустить еще одну шлюпку, усадил нормандца на весла и теперь уже сам отправился в фиорд.

– Судно уходит, леди, – сухо объявил он, поднявшись на жертвенник, на котором Маргрет все еще восседала на своем троне. – Оно немедленно должно уйти.

– Да, пожалуй, пора, – безучастно согласилась Маргрет.

– Но оно не может уйти без вас.

– Может, – кротко возразила норд-герцогиня.

– Но, видите ли… уйти без вас мы… то есть я и вся моя команда, не сможем. Теперь уже не сможем

– Мы, островитяне, называли этот клочок суши Островом Обреченных. И есть что-то несправедливое в том, что они – кивнула она в сторону кладбища – остаются, а я ухожу. Было бы куда более справедливо, если бы он оказался «островом обреченных» для всех нас, без исключения. Понимаете, без исключения.

– Мы все живем на острове «земля», который сам Господь сотворил как Остров Обреченных, и можете не сомневаться, леди де Роберваль, что там, на великой земле Канады или Франции, вы будете чувствовать себя еще более одинокой, чем здесь. И не менее обреченной. Так что испытаний на вашу жизнь хватит.

Еще с минуту Маргрет молчала, потом поднялась, вместе с капитаном обошла все три могилы, поправила кресты, положила на могилку сына ветку ельника… и, ни слова не произнеся, направилась к фиорду.

Там герцогиня села в шлюпку Роя – в ту шлюпку, на которой она прибыла сюда, – и, взяв весла, уверенно повела ее к выходу в океан. А еще через несколько минут, прозвучала команда капитана поднять якорь и паруса.

* * *

На востоке все еще ярко светило утреннее солнце, а с севера на остров уже накатывались клубы густого осеннего тумана. Не успела «Элизабет» преодолеть и половину расстояния до Канадского мыса, как фиорд, жертвенник и сосна-крест уже скрылись в густом, маслянистом, совершенно непроницаемом тумане.

– То, что вы совершили, герцогиня де Роберваль, – произнес капитан, подойдя к Маргрет, – должно остаться в истории не только Франции, но и всего мира как один из величайших подвигов человеческого духа. Это говорю вам я, бывший полковник королевских войск, а ныне капитан судна, не раз видевший смерть и знающий цену человеческому мужеству и человеческой трусости.

Маргрет не ответила. Она стояла на корме и, вцепившись руками в борт, отрешенно всматривалась в растворяющиеся очертания острова, все надеясь снова, хоть на минуточку, хоть на одно мгновение, увидеть его.

Париж – Киев – Одесса