С драконом рыцарь вёл два дня

Кровопролитный бой

И победил на третий день,

Отмеченный судьбой.

В скитаниях не забывала дева

От том, что и отец её и мать,

Законные король и королева

В узилище обречены страдать

И об освобождении гадать;

Сказала дева: «Преданы вы благу,

Призванье ваше, рыцарь, - побеждать,

И потому вы ненавистны магу,

Но благодарна вам всегда я за отвагу.

Достигли вы земли моей родной,

Где страшный враг свирепствует, не скрою;

И угрожает яростной войной;

Здесь предстоит рискнуть вам головою,

Поэтому готовьтесь, рыцарь, к бою!

Беспечностью вам тешиться не след.

Мужайтесь же, как следует герою,

И, одержав победу из побед,

Докажете, что вам под солнцем равных нет».

«В той башне, рыцарь, - Уна продолжала, -

Родители мои заточены;

Им вся страна всегда принадлежала.

Наказаны судьбою без вины,

Теперь они взирают со стены

И думают: им счастье улыбнулось.

Они дозорным предупреждены

О том, что дочь из дальних стран вернулась;

Неужто чуткая надежда обманулась?»

Свирепым рёвом отозвался склон,

Мир содрогнулся от вершин до впадин;

На солнечном холме лежал дракон,

Сам, словно холм, чудовищно громаден;

Не видывал никто подобных гадин.

Небесный герб для зверя нестерпим;

Он ринулся, к сиянью беспощаден,

И гневом сокрушительным томим,

Рванулся, яростью дыша, навстречу к ним.

И на холме оставил рыцарь деву,

Чтобы могла за битвою следить,

Не подвергаясь гибельному гневу;

Дракон свирепый мог ей повредить.

Намеревался рыцарь победить;

Дочь Феба, Муза, ты, паря над нами,

Изволь мой слабый дар вознаградить;

Пестунья, ты, склонясь под временами,

Героев лучших наделяешь именами.

Войди ты, Муза, нежно в грудь мою,

Войди ты нежно, а не самовластно,

Как возбуждаешь ты войска в бою,

Сердца героев двигая пристрастно,

Когда в трубу ты дуешь громогласно,

Так что разбужен грозный бог войны,

Который спал дотоле безучастно,

Но недостойны мирной тишины,

Народы ужасом тогда потрясены.

Так воздержись, чрезмерный пыл отринув

Ты, Муза; будет срок, и воспоём

Мы бой кровавый против сарацинов

И яростную битву с королём

Языческим, которому в своём

Величье Королева Духов смело

Отпор дала невидимым копьём;

Настрой струну негромко, но умело,

Воспой того, кто за святое бьётся дело.

Над миром распростёр дракон крыла,

Летел он и шагал одновременно,

А тень его проклятая ползла,

Распространяясь по земле мгновенно;

Казалось, разрастается растленно

И набухает чёрная гора,

Светила вытесняя постепенно;

Зияла пасть, зловонная нора;

Яд яростно вскипал и рвался из нутра.

Стремительно летел, преград не зная,

Дракон в своей чешуйчатой броне,

Которая сверкала, как стальная,

Надёжно защищая на войне,

И как орёл парит в голубизне,

Пока добыча не затрепетала

В его когтях, пронёсся в вышине

Дракон, и чешуя заскрежетала,

Невиданная кузнь из редкого металла.

А крылья были, словно паруса,

Которые земле сулят напасти,

Охватывая быстро небеса;

В полёте напрягались перья-снасти,

И безотказно действовали части

Махины, двигавшейся напролом

Во всеоружье беспощадной власти;

И каждым рассечённые крылом

Бежали облака перед летучим злом.

Подобье сокрушительной дубины,

Хвост защищал чудовищу хребет;

Пестрели на хвосте его пластины:

Чередовался с чёрным красный цвет.

Хвост в битве причинял смертельный вред,

Окрестность перед гадиной дрожала;

Тянулся хвост почти на милю вслед,

И были на хвосте два страшных жала,

Которыми живым погибель угрожала.

Но что такое злоба хищных жал

В сравнении с жестокими когтями,

Которыми добычу зверь терзал,

Хрустя при этом хрупкими костями;

Сравниться мог он разве что с чертями;

Немеет мой испуганный язык

Перед невиданными челюстями;

Заглядывать я в бездну не привык,

Где ненасытная вражда, где мрак и рык.

И зубы в каждой челюсти кровавой,

Железные, торчали в три ряда,

От крови же казалась челюсть ржавой,

И загнивала меж зубов еда:

Останки тел, которые туда

Попали, алчным схваченные гладом;

Там побывали целые стада,

Разжёванные ненасытным гадом,

И воздух был вокруг отравлен чадным смрадом.

Глаза как два щита издалека

Сверкали роковым предупрежденьем;

Они, как два громадных маяка,

Горели, занятые наблюденьем,

Не посягнёт ли недруг нападеньем

На этот край, чтоб завладеть страной.

Дракон считал её своим владеньем

И, чтоб врасплох не встретиться с войной,

Глаза, как плошки, жёг днём и во тьме ночной.

Постыдный страх в противника вселяя,

Спешил к нему навстречу супостат,

И чешуёю пёстрой щеголяя

Среди травы, как будто гостю рад,

Он перегрызть готовился булат,

Пока не начал враг его сражаться;

Чешуйки на драконе вместо лат,

И сердце не могло в груди не сжаться

У рыцаря: дракон изволил приближаться.

Ударил рыцарь гадину копьём,

Но чешуя - надёжная препона,

Не пробиваемая остриём,

И супостат не потерпел урона,

Удар, однако, разъярил дракона,

Не ранил, только бешенство вселил;

Хвост повернул он, как бревно, с разгона,

И, преисполнён сатанинских сил,

Коня и всадника на землю повалил.

Но конь и человек вскочили снова,

И вновь ударил он копьём своим,

Однакоже для острия стального

Заклятый панцирь был неуязвим;

Почувствовал дракон, что перед ним

Опасный враг, что небо даровало

Герою мощь и, значит, несравним

Он с прочими, хоть рыцарей немало

Дракон поубивал, вступая в бой, бывало.

И снова распростёр дракон крыла:

Его неописуемая туша

Над миром помрачённым поплыла,

Пространства ослепительные руша,

Как будто почва - остров, то есть суша,

А воздух - океан со всех сторон,

Где рыцарь незадачливый - втируша;

Крылами рассекая небосклон,

Коня и всадника нёс в воздухе дракон.

И, как стрела из тисового лука,

Летел над миром дольним супостат,

Однако даже ястребу докука -

Добыча, схваченная наугад,

И ненасытный хищник сам не рад,

Когда упорно бьётся куропатка;

Так для дракона был тяжеловат

Герой с конём - не пташка, не касатка,

И вскоре на земле опять кипела схватка.

И вновь копьём ударила врага

Утроенная праведностью сила, -

Так в рыбу метит ночью острога, -

Сталь, скрежеща, по чешуе скользила

И всё-таки дракона поразила

Под левое крыло; металл проник

Уроду в мясо; сталь его пронзила,

И в этот ослепительнейший миг

Из глотки у него раздался дикий крик.

Он заревел, как завывает море,

Когда ночной бушует ураган,

Свирепствуя во мраке на просторе,

И в исступленье грозном океан

Бросается на побережье стран

Разбуженных, и в небо бьёт громада

Волн, - зыбкий, но безжалостный таран, -

Которому неведома преграда;

Взрыв сокрушительный стихийного разлада.

Ещё торчало в мясе остриё;

Когтями зверь переломил, однако,

Неотразимо меткое копьё,

Как будто древко было тоньше злака;

Потоком кровь лилась чернее мрака;

Она вращать бы мельницу могла,

Отпугивая даже вурдалака,

Ни дать, ни взять, кипящая смола;

Дышало пламенем притом исчадье зла.

И снова хвост рванулся, изогнулся,

Чудовищным извивом охватив

Коня; от петли тот не увернулся,

По-прежнему напорист и ретив,

Но за извивом следовал извив;

Конь бился, так что в грязь был всадник сброшен;

В грязи замаран весь, однако жив,

Вскочил он, мощью дьявольской подкошен,

Но крепок всё ещё, хоть смрад ему был тошен.

И рыцарь выхватил из ножен меч;

Грозил он сокрушительным ударом,

Однако чешуи не мог рассечь;

Потратил только силы рыцарь даром.

Несокрушим был панцирь в блеске старом,

Хоть зверю боль пришлось превозмогать,

И потому себя подобным карам

Зверь предпочёл уже не подвергать,

Ударов новых впредь пытаясь избегать.

Взбешён был рыцарь новой неудачей,

Ударил вновь, однако не брала

Сталь чешуи; разгневавшись тем паче,

Подумал он, что перед ним скала

Из адаманта; смертные тела

Податливей, но, видимо, терзала

Дракона боль; он распростёр крыла,

Но боль одно крыло ему связала;

Дракону прежняя сноровка отказала.

Зверь зарычал, завыл, заверещал

И пламень жгучий изрыгнул из чрева;

Щит рыцаря уже не защищал:

Горело справа, полыхало слева.

Так не щадит огонь лесного древа;

Тянулись мириады языков

К нему из огнедышащего зева;

В доспехах раскалённых жар таков,

Что рыцарь сбросить их в отчаянье готов.

Двенадцатью деяньями прославлен,

Герой Эллады, доблестный силач,

От мук таких был всё-таки избавлен,

Хотя помочь ему не мог бы врач,

Когда кентавр был для него палач,

Отравой вдохновляющий пиита,

Но хуже не бывает неудач:

Кузнь пламенем безжалостным обвита,

Доспехи рыцарские - казнь, а не защита.

Так в раскалённых латах изнывал

Измученный; дыханье прерывалось...

Он смерть в душе на помощь призывал,

Но, как всегда она не отзывалась,

А дух перевести не удавалось;

Увидев, что противник изнемог,

Чудовище зловеще извивалось

И дьявольский затеяло бросок:

Сбил рыцаря дракон ударом тяжким с ног.

И рыцарю пришлось бы в битве худо.

Но за его спиною был родник,

А тот родник образовало чудо,

Чтобы поток целительный возник;

Не знал отважный рыцарь в этот миг,

Что даже мощь дракона роковая

Не превратила родника в гнойник,

Кровь человеческую проливая;

Не перестала бить ключом вода живая.

Жизнь возвращала мёртвому вода,

С живых грехи, чистейшая, смывала,

Избавив от смертельного вреда,

Болящему здоровье даровала,

И в старце юность вновь торжествовала,

Являя в роднике цветущий лик;

Подобно Силоаму, затмевала

Вода Кефис, Бат, Спа, но не постиг

Сначала рыцарь, что упал в святой родник.

Феб, между тем, дорогой утомлённый,

Успел уже покинуть небосклон

И в океан спуститься отдалённый;

Решив, что сгинул враг без похорон,

Мнил победителем себя дракон,

Хоть рыцаря поверг в живую воду;

На свой насест взобрался, как на трон,

И ненависти дьявольской в угоду

Он хлопал крыльями, грозя людскому роду.

Боялась дева, как бы не погиб

Её защитник, и она взывала

К Всевышнему, глотая скорбный всхлип,

В отчаянье на Бога уповала;

Она молиться не переставала,

Во мраке ночи не смыкала глаз;

Себе покоя дева не давала,

Молитв не прерывала ни на час,

Чтобы Господь её возлюбленного спас.

И вновь на небо вызвало титана

Сияющее утро в свой черёд,

Но прежде чем возник из океана

Росистый лик, стремящийся в полёт,

Смотрела дева, что произойдёт:

Поднимется ли на ноги прекрасный,

Любимый рыцарь? доблестного ждёт

Сегодня бой тем более опасный,

Поскольку победил вчера дракон ужасный.

И вот узрела, как из родника

Воспрянул он, орёл преображённый,

Которого встречают облака,

Когда полёт свободно-протяжённый

Напоминает, как он, погружённый

В стихийную целебную волну,

Дерзает вознестись, омоложённый,

Ей завещав былую седину;

Так рыцарь грозную являл врагу весну.

Явление врасплох застигло зверя;

Неизреченным ужасом томим,

Прикидывал, глазам своим не веря,

Не новый ли противник перед ним,

Но рыцарь был в бою неудержим;

Отменно искушён в науке бранной,

Стремительным движением одним

Рассёк он гребень гадины поганой,

Украсив череп ей зияющею раной.

Не знаю, закалился ли клинок

В целебной влаге для святого мщенья

Или земную слабость превозмог

Сам рыцарь, удостоившись крещенья,

Но преуспел, достойный восхищенья,

И поразил сверкающий булат

Того, кому не может быть прощенья;

Так ранен был неуязвимый гад.

Кто рыцарю помог, поэту невдогад.

Дракона разъярила злая рана;

Он заревел, как сто голодных львов,

И вызвал он подобье урагана,

Который землю потрясти готов

До самых вековых первооснов;

Дракон рассек воздушные просторы,

И на стихийный посягнув покров,

Лишил бы всю вселенную опоры;

Валил он дерева, и сокрушал он горы.

Раздался снова скрежет, лязг и звон;

От ужаса вокруг всё задрожало;

Поверг на землю рыцаря дракон,

И тело словно мёртвое лежало;

Сквозь щит проникло гибельное жало,

Впилась в плечо смертельная игла;

Страдание герою сердце сжало;

Казалось, жизнь сама изнемогла,

Не в силах побороть язвительного зла.

Но доблесть встать ему велела властно

За неименьем лучшего врача,

И на ноги вскочил он, хоть напрасно

Извлечь пытался жало из плеча,

Однако рыцарь не забыл меча,

И приступил он к яростной расправе;

Хвост он отсек дракону сгоряча,

Перерубив его в шестом суставе;

Был отвратительный обрубок тем кровавей.

Не описать и не вообразить,

Как заревел, перхая дымом чёрным,

Дракон, готовый небо исказить

Своим дыханьем огненно-тлетворным;

Хотел он поквитаться с непокорным,

Чьё лезвие стальное зверя жгло,

И взмыл бы супостат над прахом сорным,

Однако подвело его крыло;

На рыцарском щите повис он тяжело.

Был человек подавлен мёртвой хваткой,

Боялся, что оружье вырвет враг

Когтистой лапой цепкою и гадкой;

Зверь походил на бешеных собак.

Кровавую держал бы Цербер так

Кость, алчных челюстей не разжимая;

От гада отдалиться ни на шаг

Не в силах рыцарь; мощь сдаёт любая

У зверодьявола добычу отнимая.

Не обошёлся рыцарь без меча;

Сталь верная чистейшего закала,

По чешуе скрежещущей стуча,

В дыму и тьме, как молния сверкала;

За искрой искра в воздухе мелькала,

Как будто в наковальню молот бил;

Хоть сталь сквозь чешую не проникала,

Дракон беду свою усугубил,

Разжав одну из лап за неименьем сил.

Другая лапа всё ещё держалась,

Как будто бы вцепилась в щит навек

И, окровавленная, не разжалась,

Когда собрал все силы человек

И лапу, наконец, мечом отсек,

Но всё же лапа на щите висела,

Как будто щит - спасительнейший брег,

Пристанище для дьявольского тела,

В котором злоба ненасытная засела.

Вновь изрыгнул дракон огонь и дым,

Кровавая его бесила рана;

Был небосвод подёрнут огневым

Подобием сернистого тумана;

Казалось, извержение вулкана

Свирепствует в долинах и в горах,

Дыханьем раскалённым урагана

Утёсы превращая в дробный прах,

Распространяя мрак и страх в иных мирах.

От этого смертельного огня,

Который прямо к рыцарю тянулся,

Героя не могла спасти броня;

Отважнейший невольно отшатнулся,

Но от него Господь не отвернулся,

Помог ему, предотвратив беду,

И, отступая, рыцарь поскользнулся

(Земная грязь подобна в этом льду);

Так заживо упал он к своему стыду.

Произрастало и плодоносило

Там древо жизни вечной, чьи плоды

Святым багрянцем небо оросило;

Питательней не может быть еды

Для человека, хоть среди вражды

Он, слабый, согрешил и пал, виновный;

Благословил сим деревом сады

Святые Бог, властитель наш верховный,

Хоть не достоин сих даров наш род греховный.

Оно произросло из почвы той,

Благоприятной каждому растенью,

Которая с природою святой

Был едина, чуждая смятенью;

Тот край обрёк насельник запустенью;

Другое в мире дерево росло;

Оно влекло людей не только тенью;

Нам плод его открыл добро и зло,

Что человечеству погибель принесло.

Осталось древо жизни благодатным,

И от него целительный бальзам

Проистекал потоком ароматным,

Блаженным предназначенный сердцам,

Как будто дождь отрадный лился там,

Наперекор земному опасенью

Жизнь возвращая даже мертвецам,

Судьбою предназначенным к спасенью,

И рухнул рыцарь под его целебной сенью.

Зверь подступиться к дереву не мог,

Поскольку по природе был смертелен,

А дерево - живительный исток:

Дух жизни с ним от века неразделен,

А зверь на разрушение нацелен,

Но дерево куснуть ему не в мочь;

Туман меж тем поднялся из расселин,

И снова солнце удалилось прочь

И факел свой зажгла в пустынном небе ночь.

За рыцаря молилась молча дева;

Увидела, как повалился он,

Измученный, под сень святого древа,

Где обмер или погрузился в сон;

С целительнейшей из древесных крон

Бальзам стекал, пока её зеницы

Оплакивали тягостный урон

И ждали восхитительной денницы,

Привыкнув уповать на мощь его десницы.

И вышла вновь Аврора в небеса,

Покинув ложе древнего Тифона;

Её золотокудрая краса

Не нарушала вечного закона;

Глаз не сводила Уна с небосклона,

Откуда скрылся хор небесных тел;

В цветах среди сияющего лона

Заря вступила в светлый свой предел;

В лазури весело ей жаворонок пел.

Встал рыцарь, преисполнен силы новой,

От ран и от ушибов исцелён;

И вздрогнул зверь, пожрать его готовый,

Явлением внезапным изумлён;

Он полагал, что рыцарь истомлён

И может быть без промаха проглочен,

А он, оказывается, силён,

И супостат был этим озабочен,

По-прежнему в броске своем жесток и точен;

Способный устрашить любую рать

Отверстой бездной дьявольского зева,

Дракон готов был рыцаря пожрать,

А рыцарь, освежённый соком древа,

Был преисполнен праведного гнева

И, как орёл, ответил на бросок,

Вонзая в кровеносный сумрак чрева

Драконова блестящий свой клинок,

Кровавый захлестал из темноты поток.

Так пал дракон, и дрогнула земная

Твердь, по которой кровь его текла;

Так пал дракон, и туша кровяная

Была земле и небу тяжела;

Так пал дракон, как рушится скала,

Которую подтачивал упорный

Безжалостный прибой, пока дотла

Не разорил скалы Нептун злотворный;

Так пал дракон, как будто кряж низвергся горный.

И содрогнулся победитель сам,

Увидев неподвижную громаду,

Ещё не веря собственным глазам,

Приблизиться к поверженному гаду,

Едва решилась дева, чтобы взгляду

Открылся весь чудовищный массив:

Зверь, павший вопреки огню и смраду;

Героя нежно поблагодарив,

Уверилась она: Всевышний справедлив.