Приблизились они к проклятой сфере,

Где злыдень окаянный обитал

В глухой, угрюмой сумрачной пещере,

Похожей на могилу в толще скал,

Как будто зев зияющий глотал

Тела умерших, а над горной кручей,

Пугая пташек, филин хохотал

И выл, не вынося других созвучий;

Лишь духи вторили ему в тени дремучей.

Внушала ужас мрачная скала

И на деревьях странные предметы;

Везде висели мёртвые тела,

Над пустотой безжалостно воздеты;

Валялись под деревьями скелеты,

Заросшие зелёною травой;

Узрел приезжий эти силуэты

И скрылся бы, от страха сам не свой,

Однако рыцарь удержал его другой.

Они вошли во мрак пещеры гнусной,

Где на полу проклятый кровосос

Сидел, привычно тешась мыслью грустной;

Костлявый череп у него зарос

Нечёсаными космами волос;

Глазницы были бедственно глубоки,

И заострился, вытянувшись, нос,

До самых челюстей ввалились щеки,

И в жилах, кажется, давно иссякли соки.

Тряпьём прикрыты тощие бока,

Шипами сшиты тряпки неумело,

И стоит клок дырявого клока,

А на полу в грязи валялось тело,

Которое уже окоченело,

Однако кровь ещё лилась, и что ж!

В крови зловеще лезвие чернело:

Заржавленный торчал из раны нож;

Такое зрелище и впрямь бросало в дрожь.

Уверившись, что Тревизан правдиво

Рассказывал о гибели людей,

Вскипел отважный рыцарь, и не диво:

Для преступлений не было судей,

При этом, как собою не владей,

При виде жертв нельзя не возмутиться,

И крикнул рыцарь в бешенстве: «Злодей!»

Ты за убийство должен поплатиться,

И с жизнью самому тебе пора проститься!»

«Как смеешь ты, - в ответ воскликнул тот, -

Мне угрожать бессмысленным укором?

Как будто каждый смертный не умрёт

Во времени безжалостном и скором?

Зачем дразнить судьбу напрасным спором?

Не лучше ли виновному уму

Смириться с неизбежным приговором?

Сам воздух не противен ли тому,

Кто, выбрав смерть, отверг постылую тюрьму?

Неужто путь окажется напрасным,

Хоть человек спешил среди тревог

Домой, измучен странствием опасным,

А перед ним бушующий поток?

Ты сам подумай: разве не жесток

К завязшему в губительном болоте

Тот, кто ему при этом не помог

И отказал в участливой заботе,

Мол, пропадает пусть он по своей охоте?

Усопший только может отдохнуть;

И ты признайся: разве не того же

Хотел бы ты, земной изведав путь,

Когда покой тебе всего дороже

И ты дрожишь в твоей непрочной коже,

А жизнь твоя мучительней вины?

Не бойся боли; сладостное ложе -

Могила, брег спасительной страны,

И после жизни смерть как мир после войны».

Замысловатой речью озадачен,

Ответил рыцарь: «Жизнь - военный стан,

Где часовому точный срок назначен,

Приказ ему прямой и чёткий дан;

А часовых сменяет капитан».

Ответил тот: «Однако часового

Сменяют, как бы не был воин рьян;

Так Провиденье Божие готово

В один прекрасный день освободить живого.

Не Бог ли сотворил Свой мир таким

На небе и земле, где всё живое

Когда-нибудь умрёт? Необходим

Его конец, мгновенье роковое;

Всё движется в пространство гробовое

Среди многообразных перемен,

Не оставляя никого в покое.

Предотвратишь ли неизбежный тлен?

Безоговорочно сдаются смерти в плен.

Чем дольше жизнь, тем более ты грешен;

Чем тягостнее грех, тем строже суд;

И потому твой подвиг безуспешен:

Твои победы скорбь тебе несут,

И значит, побеждать - напрасный труд;

Ты всё равно за кровь заплатишь кровью;

Неужто доблести тебя спасут?

Ты подчинён смертельному условью:

Заблудший не придёт к надёжному становью.

Зачем стремиться к мнимому становью?

Не лучше ли прилечь и отдохнуть?

Подобна затяжному нездоровью

Жизнь: у неё обманчивая суть.

Не лучше лизловредный гнёт стряхнуть?

Что значит жизнь: труды, нужда, недуги,

Жар, холод, голод, боль, гоненья, жуть;

Что для фортуны все твои заслуги!

Жизнь отвратительна, итщетнывсе потуги.

Взвесь, рыцарь, весь непоправимый вред,

Которым подвиг твой вознаградила

Судьба, не оценив твоих побед;

Она тебя на муки осудила,

Во мрак тюрьмы тебя препроводила,

Где жизнь твоя на помощь смерть звала;

Пускай судьба тебя освободила,

Не избежишь ты пагубного зла,

И, право, лучше смерть, чем эта кабала.

Неужто, грешник, лучше длить мороку,

Страдать и ждать плачевного конца?

Привык ты, что ли, к тяжкому оброку,

Который гложет нищего глупца?

Суд покарает лживые сердца.

Не изменил ты разве деве нежной?

Дуэсса не прельстила ли слепца

Растлением и суетой мятежной?

И как же избежишь ты смерти неизбежной?

Ты думаешь, Господь несправедлив?

Но взгляд Его неколебимо ровен,

А жизнь твоя - преступнейший извив...

В твоих грехах, ты скажешь, Он виновен?

Его закон, однако, безусловен,

И все умрут, герои и цари;

Бежит песок... Так будь же хладнокровен!

Зачем тебе последней ждать зари?

Cмерть - всем скорбям конец. Чего ты ждёшь? Умри!»

Был хитроумным словом рыцарь тронут;

Отважного незримый ранил меч;

Казалось, в нём грехи былые стонут,

Их все разбередила эта речь;

А встреча с прошлым - худшая из встреч;

Всегда укор былого обоснован,

Хоть из него уроков не извлечь;

Был рыцарь обессилен, зачарован,

Как будто сладостный исход ему дарован.

А злой безбожник всё это узрел;

Поверг он душу рыцаря в кручину

И, не жалея смертоносных стрел,

Разверз пред ним загробную пучину,

Явив ему ужасную картину;

Утратив навсегда сиянье дня,

Свирепому предавшись властелину,

Терзались души, жалобно стеня,

Язвимы бесами средь серы и огня.

Очам погибель вечная предстала,

Как будто злую казнь сулил закон,

Всем полыханьем адского накала

Болезненно-тоскливый вызвав стон,

А негодяй лукаво сбавил тон

И показал мечи, верёвки, яды,

Мол, дожидаться смерти не резон,

К твоим услугам все её снаряды,

А гневу Божьему нет на земле преграды.

Однако рыцарь мешкать продолжал;

Тогда злодей снабдил его кинжалом,

И тот, как лист осиновый, дрожал

Перед стальным, кровопролитным жалом;

Стремительно, в смятенье небывалом,

Бежала, не предвидя тупика,

И в сердце билась кровь девятым валом,

Ни дать, ни взять, гонец издалека,

И поднялась уже, но дрогнула рука.

Сознание едва не потеряла

Красавица от страха и тоски,

Когда на это зрелище взирала,

Однако потрясенью вопреки

Нож выбила из рыцарской руки,

Воскликнув: «Кто тебе грозит уроном?

Тебя же убивают пустяки,

И никнешь ты пред жалким пустозвоном,

Хоть переведаться поклялся ты с драконом.

Злодей! Каким стращаешь ты законом

Отважного, чья длань в бою крепка?

Он доблестен, а ты долдон долдоном,

Хоть каплет яд бесовский с языка;

Как благодать Господня велика,

Ты знаешь? Милосерден справедливый,

И как вина земная ни тяжка,

Прощён бывает грешник терпеливый;

Встань, рыцарь, и покинь вертеп сей нечестивый».

И рыцарь встал, пустился вновь он в путь;

Едва поверить мог хитрец пещерный,

Что жертва умудрилась ускользнуть;

Повеситься пытался хищник скверный

В который раз, но грех неимоверный

Не позволял злодею умереть;

Ад перед ним зиял огнисто-серный,

Но как ни жутко заживо гореть,

Ждать вечной гибели он должен был и впредь.