Артура дева призвала.

Повержен великан,

Дуэсса же посрамлена;

Разоблачён обман.

О горе! Сколько обстоятельств тесных

В погибельные гонят нас врата

И праведник без помощи небесных

Сил пал бы, но спасает правота

И с ней любовь, пока она чиста;

Был приведён к плачевному итогу

Гордыней Рыцарь Алого Креста,

Но вот любовь пускается в дорогу

И Принца славного приводит на подмогу.

Пред ними замок сумрачный возник,

И путники приблизились к твердыне;

У карлика из уст прорвался крик:

«Подумайте о бедном господине

Моём! Жестокой обречён судьбине

Он здесь; его тиранит лютый тать».

О беспощадном вспомнив исполине,

Принц даме предложил поодаль ждать

И убедиться, кто достоин побеждать.

Он к запертым приблизился воротам,

И перед ним не замок, нет, острог

Несокрушимым высился оплотом,

Пришельцев не пуская на порог,

Но затрубил оруженосец в рог,

Украшенный веселыми кистями

И грозное молчанье превозмог

Своими чудотворными вестями;

Злонравному внушал он страх перед гостями.

Всех сокрушал могучий этот звук;

Гремел он вопреки любым помехам

И слышался на три версты вокруг

Неодолимым троекратным эхом;

Он побеждал своим ужасным смехом

Обманчивые козни грёз и чар,

Торжествовал над вражеским успехом,

И, угрожая стражам вихрем кар,

Любые мог врата открыть его удар.

До основанья замок содрогнулся;

Врасплох застигнут хлопаньем дверей,

Сам великан в покоях ужаснулся,

Где тешился с Дуэссою своей;

Свирепых не страшился он зверей

И воинов, но тут при звуках рога,

Испуганный, он бросился скорей

Взглянуть, что там за недруг у порога;

Напала на него великая тревога.

Дуэсса в предвкушенье торжества

Помчалась вслед на звере многоглавом;

Была в короне каждая глава,

И вспыхивал на языке кровавом

Огонь, жестоким свойственный забавам;

Увидел рыцарь зверя, поднял щит

И на врага рванулся в гневе правом;

Пусть супротивник с виду ядовит,

Мечом сразить его отважный норовит.

Казалось, бой не страшен исполину,

Судьба к нему как будто не строга;

Занёс он суковатую дубину,

Чтоб сокрушить безжалостно врага;

Однако жизнь герою дорога;

Увидел он, что смерть ему грозила

И увернулся; здесь одна нога,

Другая там; чудовищная сила

Неуловимого героя не сразила.

Воинственный без ложного стыда

Схитрил, и помогла ему судьбина:

Не причинив отважному вреда,

Из рук могучих выпала дубина,

И хлюпнула податливая глина,

И на четыре ярда глубина

Отверзлась, как подземная пучина,

Ударом яростным потрясена;

Так ранит землю беспощадная война.

Когда Юпитер вдруг в припадке гнева

Грозою омрачит голубизну

И не щадя ни города, ни древа,

Карает землю за её вину,

Он мечет с неба молнию одну,

Потом другую в грешные долины,

Карая дерзновенную страну,

И остаются на земле руины,

И поднимаются над ними горы глины.

Дубину великан поднять не мог;

Завязла в глубочайшей из колдобин

Она, прервав губительный бросок;

Хоть великан свиреп, жесток и злобен,

Дубину вновь поднять он не способен,

И рыцарь шуйцу недругу отсек

Мечом, который молнии подобен;

Возмездия зловредный не избег,

И кровь его лилась быстрее горных рек.

Прервался рёв из глотки исполина,

Ужасный голос гибельной тоски;

Ревел он, как последняя скотина,

И рёв будил глухие уголки;

Так на пустынных пастбищах телки`

Мычат, когда отсутствуют коровы;

Так бесятся кимврийские быки,

Откормлены и на убой готовы;

И рёву вторили окрестные дубровы.

Постигнув, что судьба к дружку строга,

Дуэсса устремилась в бой кровавый

И натравила зверя на врага;

Был злобен хищник этот многоглавый

И наступал, плюясь огнистой лавой,

Но, верный господину до сих пор,

Сам взысканный при этом бранной славой,

Оруженосец дал ему отпор,

И меч его сверкал, неотвратимо скор.

Дуэсса же, глазам своим не веря,

Узрела в предстоящем грозный знак;

Она в сердцах науськивала зверя,

И свирепел неукротимый враг;

Зверь возомнил, что перед ним слабак;

Но дьявольской противился гордыне

Отнюдь не самый худший из рубак;

О доблестном он пёкся господине

И был в бою подобен истинной твердыне.

Тогда злодейка кубок золотой

Взяла, в котором дьявольские чары

Усиливали гибельный настой,

Текучее начало тайной кары;

Он зажигал в людской крови пожары,

Которых не смирить и не постичь;

Не брызги, нет, разящие удары;

Хлестнул оруженосца этот бич,

И подавил его мгновенный паралич.

Несчастный пошатнулся, оступился,

В беспомощном бессилии поник;

Когтями в шею зверь ему вцепился,

С дыханием в груди прервался крик;

Торжествовал свирепый в этот миг,

Поистине безжалостный ужасен,

Но в состраданье рыцарь был велик;

Хоть великан ему ещё опасен,

Герой пожертвовать вассалом не согласен.

Он по одной ударил из голов

Мечом неотвратимо беспощадным

И голову рассёк он до зубов,

Над зверем торжествуя кровожадным;

Так расправлялся с чучелом нарядным

Воинственно сверкающий клинок;

Мгновенно разливаясь морем смрадным,

Кровь хлынула - дымящийся поток,

И в жиже, хлюпая, тонул уже сапог.

И зверь взревел невыносимым рыком,

Который показался тем страшней

В отчаянье неистовом и диком;

Как падают с подкошенных коней,

С него Дуэсса падала, но к ней

На помощь великан тогда рванулся,

Как будто был он, раненый, сильней,

И каждый перед ним бы содрогнулся;

Так он ужасен был, что рыцарь отшатнулся.

Былая мощь двух великаньих рук

В одной руке со смертоносным жаром

Сказалась; поднял он дубину вдруг,

Противнику грозя таким ударом,

Который сокрушил бы в дубе старом

Нутро и фибры; был злодей сердит,

И угрожал он рыцарю недаром;

Обрушил он удар на звонкий щит,

И рыцарь доблестный был с ног мгновенно сбит.

Тут щит упал, и кожа соскользнула

С него, и словно солнце из-за туч,

Поверхность обнажённая сверкнула;

В глаза ударил великану луч,

Который был невыносимо жгуч;

Так великану молния пронзила

Глаза, хоть был он все ещё могуч;

Дубина тщетно рыцарю грозила,

Вновь наземь падая, героя не сразила.

Был зверь многоголовый ослеплён

Щитом, в тени таившимся сначала;

Едва ли хищник не испепелён:

Свет солнечный поверхность излучала.

Погибель в сердце зверю постучала,

Сбивая с ног, сковав ему шаги,

И, падая, Дуэсса закричала:

«Нас побеждают лютые враги!

Так все мы пропадём, Оргольо, помоги!»

Не мог не слышать жалобного зова

Злой великан; он всё ещё свиреп

И поднял бы свою дубину снова,

Однако безнадёжно слаб и слеп

Пред солнечным щитом, как будто Феб

Обрёк его навеки ослепленью

Таинственною волею судеб,

Так молния по Божьему веленью

Слепит глаза греху, пороку, преступленью.

Вновь устремился принц в жестокий бой

И, не боясь ни гибели, ни плена,

Блестящий меч занёс над головой

И ногу великану до колена

Отсек; она безжизненней полена

Свалилась; зашатался великан,

Как дерево, которому до тлена

Топор не дал дожить, упал от ран,

И стон послышался, как в бездне ураган.

Как замок, поколебленный подкопом

И натиском затейливых машин,

Как бы размыт невидимым потопом

В подземных основаньях из глубин,

Вдруг рушится, повержен, в миг один

От яростного грозного удара,

Чтобы остаться грудою руин,

Так великана подкосила кара,

И, падая, потряс он глубь земного шара.

Отважный рыцарь гнева не сдержал

В жестоком блеске грозного металла;

Был обезглавлен враг, и он лежал

Там, где лихая смерть его застала;

Сначала кровь потоками хлестала,

Образовав нечистые моря,

Но вскоре оболочку опростала:

Чудовищного нет богатыря;

Издох и сжался весь он вроде пузыря.

Позорному обречена урону,

Дуэсса потрясённая скорбит;

Она бросает кубок и корону,

Увидев, что возлюбленный убит;

От роковых мучительных обид

Бежать она в отчаянье готова;

Оруженосец на неё сердит,

Он бдительней любого зверолова;

Злодейка поймана, судьбина к ней сурова.

А царственная дева вдалеке

За битвою жестокою следила

В смятении, в тревоге и в тоске,

Но правота неправду победила;

Своим восторгом дева подтвердила

Победу: «Благородный рыцарь, вам

Я благодарна; неразлучна сила

С величием; награда по трудам,

Но как отважному за подвиг я воздам?

Ты отпрыск благороднейшего древа!

Я видела, как рисковал в бою

Собою ты, но как могла бы дева

Вознаградить великую твою

Отвагу? Всю себя я предаю

Тебе, но только Тот, Кто ни границей,

Ни временем не связан, Кто в раю

Царит, воздаст когда-нибудь сторицей

Тебе за то, что ты свершил своей десницей.

Пусть, рыцарь, положили вы конец

Кровопролитной бешеной гордыне,

Началу подобающий венец

Даруйте, вечной следуя святыне;

Не дайте ускользнуть моей врагине,

Коварнейшей, опаснейшей из жён;

Из-за неё в узилище поныне

Мой рыцарь благородный заточён;

На помощь он зовёт, от жизни отлучён».

Обманщицу, лишённую свободы,

Оруженосцу повелел стеречь

Отважный рыцарь и вошёл под своды

Туда, где можно ждать опасных встреч

И полагаться лишь на добрый меч,

Однако сколько доблесть ни кричала,

Казалось, человеческая речь

Доселе в тёмных залах не звучала;

Твердыня мрачная таинственно молчала.

И в полумраке перед ним возник

Согбенный, с бородою белой, белой,

На палку опиравшийся старик,

Крадущийся походкою несмелой,

Беспомощной и как бы неумелой;

Давно погасли светочи очей,

Однако на руке его гремело

Немыслимое множество ключей

Заржавленных; но нет, старик - не казначей.

И наблюдать при этом было жутко,

Как он идёт, ступая наугад;

Он плёлся, в звуки вслушиваясь чутко,

Поворотив лицо своё назад,

Хотя вперёд смотреть идущий рад;

А сей слепец, исчадие обмана

Был в замке стражем всех дверей и врат,

Отец приёмный злого великана;

Игнаро звался он, и суть его погана;

Почтенье старец рыцарю внушал,

Казалось, отвечать готов не ложно;

«А где же челядь?» - рыцарь вопрошал;

Слепец при этом вздрагивал тревожно

И бормотал: «Ответствовать не можно...»

А где же тот, кого в плену морил,

Над кем глумился великан безбожно?

Старик одно и то же говорил;

«Не можно отвечать», - он снова повторил.

Расспросов не кончает победитель;

«Ответствовать не можно», - всё твердит

Ему старик, дверей и врат блюститель;

Отважный рыцарь на него сердит:

«Невежество, по-моему, вредит

Вам, господин, хоть мудрости примета

Седины ваши; умник вы на вид,

Но не даёт разумного ответа

Благообразие, достойное портрета».

«Ответствовать не можно», - повторил

Слепой старик бессмысленно и тупо;

И ярость принц в душе своей смирил,

Решив, что на глупца сердиться глупо,

Когда ему отмерен разум скупо;

Глупец премудр на первый только взгляд.

И вырвал принц ключи у полутрупа;

Не опасаясь никаких преград,

Отважно открывал он двери все подряд.

Затейливое видел он убранство

За каждой дверью и в любом углу,

Где обитало мерзкое тиранство

И наслаждалось роскошью в пылу

Своих злодейств; повсюду на полу

Засохла кровь, как будто закололи

Овечку или агнца в жертву злу

Средь пагубной безжалостной неволи;

Там пепел и зола - следы смертельной боли.

Там находился мраморный алтарь,

Где кровь неутомимо проливали,

Преступно истязая Божью тварь;

На Бога христиане уповали,

Не погружались мученики в сон,

К возмездью справедливому взывали

Под алтарём, и жалобнейший стон

Оттуда слышался и после похорон.

Был принц охвачен страстью бесполезной;

Открыл он дверь за дверью сгоряча,

Но дверью остановлен был железной;

От этой двери не было ключа,

Ни стража не видать, ни палача.

Но кто и где над пленником глумится?

Дознаться принц попробовал, крича,

Кто за решёткой ржавою томится

И на свободу в ветхом сумраке стремится.

Из мрачной, непроглядной темноты

Донёсся глас, похожий на рыданье:

«Ты говоришь со мной? Но кто же ты,

Решившийся прервать моё страданье?

Три раза появлялась в мирозданье

На небосклоне новая луна

С тех пор, как в безнадёжном ожиданье

Томлюсь я здесь, где мрак и тишина,

Неужто жизнь моя тобою спасена?»

Из темноты безжалостно-кромешной

Спасителя на помощь рыцарь звал;

Томясь в печали скорбно-безутешной,

Он день за днём во мраке тосковал;

И победитель с петель дверь сорвал,

Почувствовав, какая мука рядом,

А под ногами у него провал,

Как будто он стоит над самым адом

И веет на него из преисподней смрадом.

Но несмотря на мрак и трупный смрад,

Несчастный не остался без подмоги;

Бездельничать лишь белоручка рад,

К самим себе всегда герои строги;

Не мешкал победитель на пороге,

На белый свет он пленника извлёк,

Хотя тому отказывали ноги;

От солнца слишком долго был далёк

Он в заточении, где лик его поблёк.

Его глаза ушли в свои глазницы,

Пил ненасытный голод кровь из жил,

К ланитам прикасался мрак темницы,

Которому весенний цвет не мил;

Немые обитатели могил

Так выглядели бы, когда бы встали

Из гроба; рыцарь выбился из сил,

Хоть рассекал он прежде шлем из стали;

Теперь с цветком он схож, чьи краски отблистали.

Возликовала дева в первый миг,

Узрев его, но горько зарыдала,

Увидев омрачённый этот лик,

Который так сиял и цвёл сначала;

Его страданья дева угадала:

«Ах, что за смертоносная звезда

Вас, господин, во мрак препровождала,

Где лютая сразила вас вражда,

Кровь отравляя вам дыханием вреда?

Привет вам, рыцарь, в радости и в горе!

Мучителен без вас был каждый шаг;

В невыносимом гибельном позоре

Повержен ваш неумолимый враг;

Сменяется беда избытком благ,

Порой печаль предшествует наградам».

Однако слишком долго тяжкий мрак

Травил его своим смертельным чадом,

Он слишком долго был томим духовным гладом.

А победитель молвил: «Госпожа!

Былые бередить зачем печали,

Непоправимым прошлым дорожа?

Напевы никогда не омрачали

Душ, для которых, скорбные, звучали;

Смысл прошлого, как ведомо давно,

В том, чтобы нас несчастья поучали,

Хоть каждому известно всё равно:

Блаженства смертному на свете не дано.

Сил набирайтесь, рыцарь! Вы свободны.

Нет вашего свирепого врага;

Простёрт во прахе супостат негодный,

А вот и ведьма, злая пустельга.

Казнить её или пустить в бега,

Помиловать? Скажите, рыцарь, прямо».

«Раздеть её, и вся тут недолга! -

Вскричала Уна. - Казни эта дама

Не стоит, нет, она достойна только срама!»

С неё сорвали головной убор

И совлекли роскошные наряды,

Которыми прельщала до сих пор,

Чаруя вожделеющие взгляды;

Казалось, несказанные услады

Пленительная нагота сулит;

Но обнажились дьявольские клады;

Описывать приличье не велит

Старуху мерзкую, отвратную на вид.

На лысой безобразнейшей макушке

Торчали, против старости греша,

Средь лишаев гнилые струпья-стружки,

Короста накопилась и парша;

Подобие беззубого ковша,

Вонючий рот смердел, отраву множа;

Соски сочились жижей, как лапша;

С шершавою корой кленовой схожа

Была поблекшая морщинистая кожа.

Но муза благородная чиста;

Пожалуй, покраснели бы чернила

При описанье лисьего хвоста

И наготы, прогнившей, как могила;

Орлиными когтями наградила

Природа-мать одну из гадких ног;

Другая на медвежью походила;

И кто бы отвращенье превозмог,

Узрев обличие, в котором жил порок?

Куда девались прелесть и величье?

Не верят рыцари своим глазам,

Сказала Уна: «Таково обличье

Обмана, потакающего вам;

Вы посмотрите: обнажился срам

Дуэссы, обрекавшей смертных бедам».

Нагую ведьму никакой бальзам

Не исцелит; за мороками следом

Она пустилась в путь, который нам неведом.

От ненавистного лица небес,

Свой стыд от глаз назойливых скрывая,

В пустынные пещеры или в лес,

Где темнота густеет гробовая,

Бежать пыталась ведьма чуть живая,

А рыцарей и деву привлекла

Обитель, где, на благо уповая,

Врачуют от безжалостного зла,

Среди сокровищ всех там благодать цела.